Туманные хроники: Золотой город

- Да должна быть! Тео же сказал… - из коридора послышались девичьи голоса. Наконец, в дверях гримёрки показались две знакомые фигуры. Танцовщицы из кордебалета замерли на пороге, упираясь взглядами в силуэт нового костюмера.

– О! Вы здесь! Какая удача! – воскликнула одна из них. Та самая девица с глянцевыми рыжими кудряшками и огромными синими глазами. Бодрым шагом она направилась прямиком к Амелии, буквально таща за собой подругу – смуглую девушку, обозвавшую Тони «мразью» на вчерашней репетиции. Обе девицы были одеты довольно дорого. Рыжая красовалась в длинном пальто глубокого сапфирового оттенка со сверкающей серебряной брошью под горлом, и это сочетание цветов подчёркивало яркость и некоторую даже гротескность всего её облика. Её миловидное и компактное, почти что детское, личико буквально сияло в обрамлении этих оттенков. Подруга её, наоборот, утопала не в контрастах, но переливах. Её зимний жакет карамельного цвета с тонкой меховой оторочкой практически идеально сливался с оттенком её кожи и раскосых карих глаз. Тёмные волосы её были аккуратно собраны на затылке и лишь несколько игривых кудряшек выбивались по бокам.

- Чем могу помочь? – спросила Амелия, отрываясь от очередного лифа. Рыжая протянула свою руку в белой атласной перчатке для рукопожатия.

- Нас вчера не представили! София Бакман к вашим услугам, - торжественно выпалила она, затем повернулась к своей подруге, что мялась позади и была мрачнее тучи: - А это Мади Рой. Она сегодня очень молчалива, что вообще-то ей совсем не свойственно…

- Ой, заткнись, Конфетка, - Мади закатила глаза и скрестила руки на груди, будто бы выражая какой-то протест. София не столько послушалась её, сколько просто не стала ничего добавлять. Она буравила своим пристальным взглядом подругу, явно на что-то намекая. Наконец, так и не сумев достучаться до Мади телепатически, она вновь обратилась к Амелии:

- Мадемуазель, можете ли вы нас выручить? Мади нужно подправить её костюм… особым образом. Это очень важно, и мы готовы за это доплатить.

- Который из них её? – махнув в сторону вешалок, поинтересовалась Амелия деловым тоном. Она уже догадалась, о какого рода изменениях будут просить эти барышни. – Мне надо увидеть костюм, чтобы понимать, что в моих силах, а что – нет.

- Второй справа… - тихо буркнула Мади, не сдвинувшись с места и не поднимая взгляд. Амелия отложила шитьё в сторону и сняла с перекладины нужные плечики. Да, это был тот самый русалочий комплект аквамаринового цвета – лиф, расшитый жемчугом, многослойная и длинная юбка со смелым вырезом и полупрозрачная накидка из синей органзы. Вывернув юбку наизнанку, Амелия прикинула, насколько сильно она могла бы расставить его. Запаса ткани со среза вполне хватало на полтора-два сантиметра с каждого бедра.

- Что конкретно вы хотите сделать? – не отрывая взгляда от ткани, дабы не смущать посетительниц, спокойно поинтересовалась девушка. Мади тяжело вздохнула.

- Надо сделать костюм… шире, - выдавила она из себя эти слова с большим трудом. Ожидаемый ответ.

- Насколько шире?

- Не знаю, - пискнула девушка, чуть не срываясь на плач. – Вчера на примерке всё еле-еле застегнулось на мне…

— Значит, всё-таки застегнулось? Ну, это решаемо, - Амелия удовлетворённо кивнула и протянула девушке костюм. – Примерьте прямо сейчас, и мы посмотрим, насколько широко юбку можно расставить. Грудь в лифе помещалась?

- С трудом, - вздохнула Мади печально, смахивая слезинку с длинных тёмных ресниц. – Если начну прыгать – все булочки повыскакивают наружу!

- Там внутри есть ватная подкладка, её можно просто вытащить, и места в чашке сразу прибавится, - отмахнулась Амелия.

- Боже мой, как чудесно! – воскликнула София радостно и несколько раз хлопнула в ладоши. – Мади, не стой, как истукан! Раздевайся! Я же говорила, что мы всё уладим!

Бока и животик Мади, особым образом округлившиеся, действительно поместились в костюм, хоть и не без усилий. Расставить наряд к субботе так, чтобы он не треснул на танцовщице во время выступления, оказалось вполне реально. Пообещав чуть успокоившейся Мади, что всё будет сделано в лучшем виде, и не задав при этом ни одного лишнего вопроса, мадемуазель Мейстер мигом расположила её к себе. Кажется, хмурая девица после всего этого даже расслабилась и повеселела. Её рыжая подруга так и вовсе светилась восторгом.

- Мы так вам благодарны, Амелия! – пропела она фальцетом, аккуратно вкладывая в ладонь новой костюмерши свёрнутую трубочкой купюру. – И могу я попросить вас не распространяться об этом? Конечно, все и так знают, но…

- Никаких проблем.

- Спасибо! – улыбнулась София лучезарно, и Мади эхом вторила ей, застёгивая свой жакет. Через минуту девушки упорхнули, решив отпраздновать свой успех вафлями со сливками и кофе. Амелия развернула купюру и на секунду растерялась. София подсунула ей пятёрку крон – ничего себе! Но потом она вспомнила, как тётушка Венза сорила деньгами, и всё встало на свои места. Сложив купюру в кошелек, девушка приступила к оплаченной танцовщицами работе. Она не успела бы закончить всё до четырёх, но решила, что сможет хотя бы распороть швы на юбке. Справившись с этим довольно быстро, Амелия отложила костюм Мади в отдельный бумажный пакет и аккуратно подписала его карандашом, чтобы ничего не перепутать в следующий раз, когда придёт сюда. На том её рабочий день в клубе «Пурпур» и завершился. Сдержав слово, девушка не осталась после четырёх и к половине пятого уже приближалась к площади Святой Элспет лёгким прогулочным шагом.

Она, конечно же, жутко устала, спина её болела от долгого сидения в неудобной позе, но тёпленькие пять крон в кармане и мысли о хорошо проделанной работе подбадривали её. К тому же по пути она прикупила по рекомендации Николетты два пухлых куска слоеного пирога из булочной мадам Бойль – один с начинкой из козьего сыра и зелени, а второй с грибами и карамелизованный луком. Бумажный пакет источал волшебный аромат и не менее волшебное тепло, которое грело руки вместо перчаток, тем более погодка стремительно портилась. Ники говорила, что перед туманом всегда так, и морально Амелия была к этому готова, но не физически. Даже оказавшись в стенах пансионата, девушка не смогла согреться, а потому сразу взбежала по ступенькам на третий этаж, в свою комнату под номером семь.

Ей нравилась эта комната. Хорошо, что та старушка в автобусе посоветовала девушке поселиться тут. Здесь было целых два окна с видом на площадь и прекрасный фонтан, стены тут были обклеены милым цветочными обоями, а на полу лежал пусть и старенький, но очень тёплый ковёр. Высокая кровать с кованой спинкой стояла у стены по правую руку от входной двери, а напротив неё разместилась узкая эмалированная печь, которую Амелия планировала немедленно затопить. Тут же её ждал маленький, круглый кофейный столик и мягкое кресло с небольшим табуретом для ног. Здесь она будет пить чай и есть свои победные пироги, как только разберётся с отоплением. Таков был план, и ничто на всём белом свете не могло расстроить девушку сейчас, даже приближающийся туман.

Стянув с себя плотный шерстяной пиджак, Амелия небрежно отбросила его на кресло и уселась перед латунной дверцей печи. Спустя каких-то пять минут там уже танцевал и негромко потрескивал огонёк. Дело сделано! Она понемногу начала согреваться, когда в дверь деликатно постучали.

- Войдите! – не желая вставать со своего мягкого местечка, выпалила девушка уверенно. Тем более она и так знала, кто это.

- Слышала, как вы вернулись, - заглянула в комнату златокудрая Николетта Мелюсан. – Очень вовремя! На улице уже темнеет…

- Я учла все ваши рекомендации, - гордо выпалила Амелия и, демонстрируя гостье бумажный пакет, добавила бодро: - В том числе и насчёт булочной. Не хотите ко мне присоединиться? Вчера вы меня угощали, а сегодня я вас. Только ни чая, ни чайника у меня нет.

— Это не проблема, - Николетта расплылась в счастливой и совершенно обворожительной улыбке. – У меня есть! Хотите выпить чаю внизу или мне принести его сюда?

- А можно сюда? Я просто мечтаю снять сапоги…

- Понимаю. Скоро вернусь! - Ники кивнула и вновь скрылась во тьме коридора третьего этажа. Незамедлительно Амелия Мейстер приступила к энергозатратному, но столь желанному процессу распутывания шнурков на своих сапожках. Освободив гудевшие ступни и голени из плена, девушка отбросила обувь в сторону и сунула ноги в тряпичные тапочки. Это было прекрасно! Как будто всё её тело вновь задышало и ожило. Ни с чем не сравнимое удовольствие.

Когда Николетта возвратилась с подносом, чайником и чашками, за окном уже смеркалось. Амелия то и дело бросала взгляд в сторону площади Святой Элспет, надеясь уловить первые признаки прихода тумана, но воздух был прозрачен и кристально чист. Небо темнело чуть быстрее, чем обычно, скрывая солнце за серыми тучами, но, в целом, этот холодный февральский вечер ничем не отличался от предыдущего.

Дамы приступили к чаепитию, обменявшись мнениями о погоде и восхитившись приятным ароматом пирога. Ники разместилась на небольшом стульчике так, чтобы тоже иметь возможность вытянуть ноги и погреть их у печи. Она казалась озябшей и немного напряжённой, но настойчиво делала вид, что ничем не обеспокоена.

- …наверное, это всё туман, - наконец, признала она, меланхолично вздыхая. – Я всегда чувствую себя неуютно в те дни, когда мы все запираемся в доме. Казалось бы, за всю жизнь можно было бы и привыкнуть, но я не могу. Хорошо, хоть отец идёт на поправку. Думаю, завтра он будет уже совсем здоров!

- Это замечательно, - Амелия отправила в рот кусок пирог и чуть было не поперхнулась им, когда услышала внезапный вопрос Ники:

- Скажите, а у вас есть семья?

- Семья? – переспросила девушка, с трудом проглатывая хрустящий ком теста и поспешно запивая его горячим чаем. – В смысле, муж, дети?

- О, нет-нет, я не хотела поставить вас в неловкое положение, - виновато пролепетала мадемуазель Мелюсан, слегка розовея. – Я говорила про родителей, братьев и сестёр. Сама я всегда мечтала о братике или сестрёнке, знаете ли. Мечта эта не исполнилась, зато у меня есть целая армия тётушек и кузенов!

- Я выросла с дедушкой и бабушкой, - коротко отвечала Амелия, избегая подробностей. – Мои родители… думаю, они живы, но мы не виделись уже много-много лет.

- Вот как? Но почему?

- Сложно объяснить, - девушка лишь пожала плечами. Это и в самом деле было не просто. Она не знала своего отца, о чём не собиралась сходу сообщать благочестивой мадемуазель Мелюсан. Давным-давно она попыталась разузнать у мадам Фишер что-нибудь о нём, и та даже охотно вовлеклась в беседу потому, как и сама надеялась хоть на шаг приблизиться к истине.

Слухи и сплетни вокруг рождения Амелии к тому моменту устарели, поблекли и иссохли, будто старые газетные листы. Стоило к ним прикоснуться, и всё тут же рассыпалось в мелкую пыль. Кто-то говорил, что тот парень был молод и невероятно красив, а другие уверяли, что он был значительно старше по возрасту, молчалив и хмур. По одной версии он был лаборантом деда, по другой – приезжим лектором. В рассказах старых сплетниц он становился то блондином, то седеющим шатеном, гладко выбритым и усатым, опрятным и помятым, крупным и маленьким, обаятельным и скучным. Противоречий было так много, что зацепиться хоть за что-то не представлялось возможным. Впрочем, нет. Не совсем так. Все те старушки, вдовушки и скучающие дамочки средних лет сходились во мнении лишь в одном-единственном пункте – он был родом из Золотого города. Казалось, только этот факт мог претендовать на статус более-менее правдивого, и это, в общем-то, всё, что Амелия Мейстер знала о своём отце.

Не сохранилось в памяти свидетелей ни четкого описания его, ни имени, ни возраста, ни даже какого-то общего впечатления. Спустя годы, анализируя результаты своего любительского расследования, девушка пришла к выводу: на самом деле никто не знал, кто был её отцом, а все предположения рождались из воздуха, вырастая, словно сорняки, на благодатной почве предположений, недосказанности и тихих шепотков. Это мог быть и дружелюбный сосед, и чей-то муж, и чей-то сын. Сесилия Мейстер сбежала из родных краёв вместе с бродячим цирком, так и не удовлетворив любопытства кумушек и соседок, но подарив им взамен новые поводы для сплетен. Не было ничего удивительного в том, что правда растворилась в воздухе вместе с тенью легкомысленной матушки, став совершенно недосягаемой для юной Амелии. И ничего из этого она не сказала вслух, пока Николетта Мелюсан терпеливо ждала пояснений, внимательно глядя на свою постоялицу.

- Так ведь часто бывает, верно? – осторожно обернула ход беседы мадемуазель Мейстер, стараясь не соврать, но и не говорить правды одновременно. – Дети остаются с бабушками и дедушками, когда родители уезжают на заработки и всё такое…

- А-а, да-а-а, понимаю, - Ники часто закивала, хотя янтарный взгляд её и успел окраситься всеми оттенками сочувствия и печали. Похоже, она поняла что-то, но оказалась достаточно деликатной барышней, чтобы не углубляться в расспросы. Тут же она поспешила занять себя поглощением пирога и тихим потягиванием горячего чая. Очаровательное существо было совершенно не способно притворяться и хитрить. Амелии вновь стало не по себе. Она чувствовала себя лгуньей и аферисткой, вроде Вензы, а ей вовсе не хотелось становиться таковой.

- У меня ещё есть тётя, - сделав усилие над собой, добавила Амелия осторожно. – Она актриса.

- Актриса? Как интересно! – восхитилась Николетта, вскидывая сияющий взгляд.

- Ну… да, я была её компаньонкой до того, как переехала сюда. Жила с ней, следила за её костюмами и гримом, сопровождала на мероприятиях, - опуская лишние подробности, девушка сохранила для своего рассказала всё самое приличное. – Это было очень увлекательно и помогло мне освоить многие навыки.

- Навыки? Вроде актёрского? Вы выступали на сцене?

- О, нет-нет, - рассмеялась Амелия, хотя смех этот горечью осел на языке. – Я не талантлива. В смысле, не талантлива, как актриса, хотя неплохо освоила пародию. Знаете, это умение имитировать манеру речи другого человека или голоса животных и птиц. Вот это у меня немножечко получалось, но на уровне дилетанта, конечно же. Чтобы стать актрисой этого – понятное дело – недостаточно. Нужна ещё яркая внешность, пластика, смелость и врождённый артистизм. Тётя сразу предупредила меня о том, что ничего подобного у меня нет, но она всё равно обучила меня кое-чему.

- Что ж… - Николетта запнулась, выслушав свою собеседницу, а затем продолжила с улыбкой: - Конечно, это было очень мило с её стороны – приобщить вас к искусству. А вы бывали за кулисами?

- Бывала и не раз, - кивнула Амелия. Почти вся «театральная» эра её взросления прошла за кулисами. Пожалуй, гораздо реже она находилась в зрительном зале.

- И каково это? Я с тётушками несколько раз была в театре и один раз в опере, и мне всегда было жутко интересно узнать, как всё выглядит с обратной стороны сцены.

- Там все топчутся, нервничают и матерят друг друга полушёпотом, - честно отвечала Амелия, любуясь тем, как от удивления округляются янтарные глаза собеседницы. Преодолев первую волну изумления, Ники звонко рассмеялась.

- И никакой магии, верно?

- Вроде того, хотя… это, скорее, оборотная её сторона. За всякой магией стоят время, нервы, пот и кровь.

- Пожалуй, так оно и есть, - согласилась Ники.

- А ваши тётушки чем занимаются?

- Ничем, они достаточно богаты, чтобы не беспокоиться о трудоустройстве, - честно ответила Николетта. – Знаете, мой дед, отец отца, был фабрикантом и довольно успешным. У тётушек было отличное приданое, уважаемая фамилия, потом и наследство, поэтому все они удачно вышли замуж. Всего у меня их пять – Марго, Брижит, Николетт (меня в её честь назвали) и Жюстин. Они все папины старшие сёстры, он был единственным мальчишкой, представляете?

- Дедушка ваш, наверное, от восторга прыгал, когда дождался рождения сына? – предположила Амелия.

- О, да! Но со временем они друг от друга отдалились, - Ники вздохнула и медленно отпила из своей чашки. – Дедушка и папа были очень разными по характеру. Отец такой дружелюбный и интеллигентный человек, очень сочувствующий и добрый, а дед хотел, чтобы сын был более жестким и решительным. А когда папа повстречал маменьку, всё окончательно разладилось.

- Она не понравилась семье?

- Тётушки неплохо к ней относились, но дед считал её недостаточно перспективной невестой. Мама рано осиротела, работала фармацевтом и не имела приданого. Дедушка хотел женить сына на женщине более высокого положения в обществе, а отец наотрез отказался подчиниться его воле. Так его имя и было вычеркнуто из завещания Мелюсанов. После смерти деда папе ничего не досталось, только его сёстрам. К счастью, они не оставили отца в беде и помогали и ему, и мне. И помогают до сих пор. Мы им очень благодарны.

- Как приятно это слышать, - поддержала девушку Амелия, стараясь не акцентировать внимание на том, как голос её собеседницы напряжённо зазвенел на фразе «мы им очень благодарны».

- Знаете, Амелия, я всегда так восхищалась своими родителями, их историей любви… - тихо проговорила Ники, заглядывая в свою чашку с таким видом, с каким гадалка на городской ярмарке заглядывает в кофейную гущу. Казалось, она видит в плавающих тёмно-рыжих чаинках что-то неведомое, уносящее сознание далеко-далеко от этой комнаты. – Отец был молод, красив и богат, но из всех знатный невест Вильдорея он выбрал её и ни на миг не усомнился в своём решении. Они относились друг к другу с такой нежностью и деликатностью, какой многие могли бы позавидовать. Тётя Марго говорит, что это, скорее, исключение, чем правило. По её словам, в браке двум людям не обязательно любить друг друга, достаточно просто не ненавидеть. А вы что об этом думаете?

- По правде говоря, я ничего в этом не понимаю, - Амелия и впрямь не знала, что ответить. До этой секунды ей казалось, что Николетта говорит сама с собою, и её вопрос застал собеседницу врасплох. – Я никогда не была замужем, никогда никого не любила и вряд ли уже полюблю.

- Простите, - смущённо улыбнулась Ники и бросила встревоженный взгляд в сторону окна. Амелия машинально обернулась туда же. Сумерки опустились на площадь Святой Элспет густым серым полотном, и от оконных стёкол повеяло неприятным холодком. Поднявшись со своего места, Николетта спросила вежливо: - Вы не могли бы закрыть шторы? Думаю, вам самой так будет комфортнее. Смотреть на туман довольно неприятно.

- Да, конечно.

- Мне пора спускаться вниз. Надо проверить все окна и двери, чтобы они были закрыты до первого удара колокола. Спасибо вам за угощение и за приятную беседу! Надеюсь, мы ещё как-нибудь вот так проведём время вместе.

- Непременно, - заверила гостью мадемуазель Мейстер, наблюдая за тем, как Николетта направляется к дверям. Она обернулась напоследок и приветливо махнула рукой, и Амелия непроизвольно сделала тоже самое. Девушка скрылась в коридоре. Было слышно, как она постучала в соседнюю дверь и позвала Изабеллу, но на зов никто не ответил.

В комнате очень быстро стемнело. Не только из-за того, что плотные шторы плохо пропускали свет. Мир за оконными стёклами преобразился весьма необычным образом – он стал мутным, серым и холодным. В её родном Альтаберге тоже иногда наступали сырые и туманные деньки, но тут Амелия поймала себя на мысли, что местный туман устроен совсем иначе. Он не стелился полупрозрачной дымкой, но сгущался плотным облаком, медленно заполняя собой улицы, укрывая источники света и силуэты домов своим мшистым, серым саваном. Смотреть на этот процесс и впрямь было неприятно – Николетта не обманула. Возникало это пугающее чувство, словно в глаза насыпали песка и муки, прямо под веки. Хотелось промыть их водой и проморгаться, сбросить пелену и вновь видеть мир отчётливо и ярко, но туман не предоставлял такой возможности. От этого становилось жутко, и разум никак не мог принять эту новую, противоречивую реальность. Амелия отпрянула от окна, закрыв его шторами, и устремила свой взор обратно к своей комнате.

На прикроватном столике горела керосиновая лампа, тёплым светом озаряя свой уютный уголок. Внезапное прозрение вернуло девушке чувство спокойствия и безопасности. Она вновь могла видеть детали - цветочный узор на обоях, вышивку на покрывале, световые блики, мерцающие в хрустальном графине с водой. Тяжело было осознать, что где-то там, за тоненьким оконным стеклом, весь мир захватил туман. Стараясь не думать об этом, Амелия решила переключить своё внимание на что-нибудь другое. В своей сумочке она уже который день носила не распакованным прощальный подарок от мадам Фишер. Это было что-то плотное и квадратное, как будто бы книжка, завёрнутая в коричневую бумагу и перетянутая тонкой бархатной ленточкой красного цвета. Почему-то мадемуазель Мейстер так и не раскрыла этот свёрток до сих пор. Она не знала, что именно останавливало её всё это время. Быть может, когда та чудесная женщина, бывшая единственной неравнодушной материнской фигурой для Амелии, вручила ей данный презент, девушка ещё даже и не верила до конца, что покинет родной город. Да, билет на автобус уже был куплен. Да, вещи были собраны, но для сомнений и изменения планов ещё оставалось немало места. А вдруг она бы струсила? Вдруг не села бы в автобус и убедила себя, что столь кардинальные перемены ей ни к чему? И что, если бы Венза вдруг умоляла бы её остаться? Или бабушка с дедом? Но ничего подобного не случилось, и Амелия просто исчезла из жизни этих людей, словно её и не было вовсе.

Пожалуй, пришло время признать это и позволить себе заглянуть под тонкий слой коричневой бумаги. Аккуратно Амелия потянула за край ленточки, и симпатичный бантик рассыпался. Разорвав упаковку, девушка обнаружила внутри дневник в плотной обложке из чёрной кожи с узорчатым теснением. Уголки губ приподнялись сами собою.

Амелия Мейстер не умела описывать свою жизнь. В детстве она воображала себе, что станет великой писательницей и, как это положено великим писателям, предприняла несколько попыток вести дневники. Она думала, что слова плотным потоком польются из неё прямо на бумагу, и там, в этих строках, отразится вся глубина её чувств, детских переживаний и чаяний, но очень скоро стало совершенно понятно, что писать ей не о чем. В её жизни не происходило ничего выдающегося, а всякие попытки расписать хотя бы и чувства свои не увенчались успехом. Все дневники юной Амелии Мейстер в конце концов превращались в сухую вереницу из дат и кратких описаний ключевых событий вроде «10 марта, суббота. Утром на завтрак был омлет, недосоленный и сухой. Ненавижу математику! Вечером сама сварила себе какао, получилось сносно».

Однажды, посещая мадам Фишер в её ателье, юная мадемуазель Мейстер с горечью призналась своей наставнице в том, что затея с дневниками провалилась. И в качестве доказательства позволила даме прочесть несколько страниц из своего журнала. Да и чего стесняться? В этих записях не было буквально ничегошеньки не то что бы компрометирующего, но даже просто занимательного. Тем не менее, мадам Фишер читала вдумчиво и ни разу не усмехнулась.

- Быть может, ты и не писатель вовсе, а хроникёр?

- Кто?

— Это журналист, который пишет для газет и журналов, - пояснила дама вполне серьёзным тоном. – Их задача – описать самую суть события, её основные элементы – дату, время, картину происшествия и его героев. Хроникёры излагают новости кратко, но при этом они всегда успевают осветить события первыми. Пока всякий словоблуд будет подбирать остроумные фразы и эпитеты, хроникёр уже донесёт информацию до уважаемой публики. Понимаешь, о чём я?

- Кажется… - неуверенно согласилась Амелия. – И что же мне записывать? Просто даты и события по порядку?

- Пиши всё, что посчитаешь нужным и важным. Кто знает, как и когда этот навык тебе пригодится!

Он не пригодился. Ещё пару лет Амелия Мейстер скрупулёзно записывала в тетрадки даты и краткие описания происходящих вокруг бесцветных, повседневных дел, пока однажды в одной из её тетрадок не появилась последняя запись: «12 октября, понедельник. Сегодня к нам приходила женщина, утверждающая, что она – сестра моей матери! Я никогда прежде не видела её! Бабушка расстроилась и прогнала её…». Последней эта запись стала потому, что вскоре мир тётушки Вензы затянул Амелию в себя, отбросив в сторону глупые старые привычки. Она больше не вела дневников, хотя ярких событий и действующих лиц в её жизни заметно прибавилось.