Попроси меня. Т. II

Положение равенства в гармонии — это аксиома. Но любое сообщество представляет собой сложное образование, требует знания и навыки до самых элементарных. Поэтому даже равенство сталкивается с потребностью наставления и направления следования. Но поскольку в гармонии все равны по способностям, то, как и в животном мире, функцию направляющего, особенного, берет на себя лучше ориентировавшийся в мире, более помнивший, то есть старшинство. Поэтому гармония культивирует старшинство и старчество, — старшинство в истории человечества до последнего времени, президентской формы, было архиактуально, — и отвергает всем нутром, состоянием стабильности своего равенства, выделяющуюся способностями творческую дисгармоничность — живость ума. То есть гармония — это традиция стабильности позиции страха, лишь бы не было хуже, отвергающая любое преобразование. Другими словами, гармония представляет собой мир застарелости, она реформируется только под нажимом силы, как отражение самой себя же, поскольку гармония есть фактор уравновешивания сил, то есть она идет не на творческое преобразование, а на силовое копирование более сильных и устойчивых форм. P.S. Но как можно скопировать творчество? — поэтому в результате получается лишь грубая с наименьшими затратами подделка… — либо под нажимом внешней силы, либо представ перед фактом окончательной потери достоинства, а соответственно, и устойчивости, либо, возможно, всё это суммируя, перспективу приобрести вид цивилизованности, в определенный период идти на быстрое и достаточно умелое копирование и даже примера прогрессивного творческого потенциала для всего мира антитворчества.

Здесь, в гармонии, запрещается думать — на это расходуется энергия, влекущая слабость, впадение в дисгармонию и в целом неустойчивое состояние. Все нейроны успокаиваются, и система входит в стадию медитации — летания в облаках, где существует только один принцип — волшебство. Природа «становления» увеличивается, весь мир становится пустяковым предметом, сложность — это не к ней. Любая сложность упрощается до максимальности, особенно умственная и, особенно, властная, — централизация — ее конек по эгоизму и простоте и быстрой форме приспособления в мире изменяющихся условий, поэтому в целях самосохранения гармония тяготеет к военизированно–феодальному виду устройства. Сложность в гармонии иллюзорна, отражая иллюзию положения равенства противоположностей, а поскольку равенство противоположностей иллюзорно, иллюзорно и равенство всех частей гармонии, — и патриархальная централизация, и демократия (все внутренне матриархального уклона) здесь страстно афишируются, и выставляются (порой контрабандно) целью (вечного) развития общества; в состоянии стабильности гармония входит в «полет» медитации, ее физиология упрощается до максимальности, и в таком виде способна аккумулироваться только в примитивном обществе. Любая индивидуальность, тем более творческой наклонности, выкорчевывается (не замечается, отторгается примитивизмом системы, незаинтересованностью), криминальная, не угрожающая системе — наказывается не сильно, — у них одна основа — природа–«Мать», то есть «социально близкие» друг другу, с разницей лишь скрытого или явного криминального начала, творчество и вообще любое напряжение ума ей угрожает больше, чем криминалитет, поэтому любые проблемы предпочтительно решаются способом — «само собою рассосется», — здесь всё едино, личностей, кроме самой гармонии, нет, здесь самая несговорчивая между собой демократия — борьба противоположностей — вечно развивающаяся, здесь самый либеральный либерализм, фундаментальный, который есть всеобщее единение — помутнение мозгов, и вся эта платформа всеобщей шизофрении и разброда мнений удерживается единственной личностью, которая есть супер — гармония, — контроль и пресечение перехода значительно уменьшенных границ здесь превыше всего, как единственный способ выживания, — поэтому, если в творческой системе разрешено все, что не запрещено, то супер состояние гармонии своей подозрительностью склоняется к запрещению всего, что не разрешено. Но повальное запрещение не гарантирует исполнение элементов, стремящихся обрести личность, и потому гармонии для самого проникновенного контроля за всем нужен помощник, которому она, под зорким присмотром, позволяет приобрести некоторые свойства личности, и поэтому криминалитет, в усложненной системе и при определенных условиях, частично или целенаправленно приобретающий легальную форму, где дозволительное снисхождение, с некоторым выделением в старшинство, где феодало–монополиста, где образом чиновничества с мертвящим холодком к порученному делу, где фигурой правоохранительной системы, все вместе защищавшие достоинство центра гармонии от её менее достойных элементов окраин — составная физиологическая часть этой системы, — поэтому гармония перво–наперво пестрит угодничеством, а кроме этого, или всеобщим опущением нравов, или суровостью строгого закона, феодализмом, который переходит в монополизм (кланово–кумовской монополизм), и криминалитетом, криминальным феодало–монополизмом, которую прикрывают среды бездушного коррупционного чиновничества и правоохранительной системой — и, как проявитель в действительность эгоизма независимости, гнездовье феодализма, криминалитета, чиновничества и правоохранителей помогают содержать величины в безличностном состоянии, поддерживая тем атмосферу общего единения, которое всё более и более «крепчает»… — чему способствует общая система справедливо–достоинства, где достоинство есть сама гармония, а всё остальное — «ничто», включая феодализм и криминалитет, которых гармония держит также за безличность, то есть «временно исполняющих», поскольку не терпит ни малейшей конкуренции, поэтому в стремлении к идеалу гармония рано или поздно обращается к методу зачистки всего (а если это невозможно по каким–либо причинам, предпринимает все усилия, чтобы элемент покинул систему), кто, так или иначе, имеет влияние на общую атмосферу, переводя всё состояние «крепости» в ценнейшее для неё положение «0» — это и есть конечная точка постановки балансирующей справедливости. Поэтому гармония — это единство необъединяющегося, другими словами — ломка через колено, но которое гармония позиционирует за идеальное устройство, которым все элементы обязаны быть довольны и счастливы одной лишь мыслью о лучезарности и сверхсмекалистости направляющего пути скорейшего остановления для сохранения потенциала движения.

Система криминалитета существует в мире свободы, то есть из тюрьмы криминал выходит на свободу, на волю, и в действительности это жаргонные понятия, ярко демонстрирующие, насколько природа бандитизма прописалась в мире людей всеобщим употреблением этого выражения в положительном аспекте. Честный же человек пребывает в состоянии повседневной жизни, которое вовсе не свобода (в Евангелии это притча о блудном сыне). Поэтому свобода и житьё (и вообще жизнь) являются антагонистами друг друга. Свобода есть условие, то есть правило существования, которое, исходя из этого, является позицией законничества, в котором, соответственно, существует только принцип выживания. Со своей стороны, житьё не есть свобода, поскольку обременено зависимостью, лишь относительно меньшей, чем прежнее, крайне несвободное. Поэтому житьё лишь относительно свободно и своим фактором уже входит в процесс творчества, хотя бы даже по обстоятельству необходимости приспособления.

Свобода есть выражение крайней, пиковой, высокой необходимости, и поэтому она с омерзением смотрит на умеренную необходимость житья, отторгает ее как низшую, но не абсолютно чуждую по природе. Поэтому житьё находится в положении между абсолютной свободой и абсолютным творчеством, склоняясь либо туда, либо сюда, а свобода, поскольку в «единстве противоположностей» она несвобода, стремится обрести устойчивость в несвободе, используя умеренную свободу в своих интересах, что, в свою очередь, является стимулом для появления новых форм «творчества», процесса рождения–отпочкования, в природе склоняющейся к абсолютной свободе умеренной свободы.

Поразительно, как запутанно, словно в цепи испорченной телефонной линии, в мире людей выражается природа Бога и человека одним словом «свобода». Состояние равнозначности условия «свободы Бога» и «свободы человека» переводит человека в бога, а бога в человека, становясь, таким образом, эффектом «золотой середины» — сущностью геройства, героем труда и побед, следовательно, тяжелого пути преодоления–аскетизма, следовательно, постановкой отброшенности, которое, в свою очередь, феноменом общей притяженности распространяется повсюду, становится всем. И никакого другого понятия, по крайней мере, в русском языке не существует, что прямо указывает на изначально присутствующее здесь, да и во всем мире, давление культа героизированной свободы, проникновением во всё принципа лучшести (в состоянии страха приобрести неблаговоление, упадок в низость, стремлением к объединяющему все элементы природы образу чистоты) доминанта мировоззрения целостности мира. (Поэтому выражение «максимальная, абсолютная свобода» — это пояснение того, что человек изначально неправильно выражает, поскольку свобода она уже есть свобода, а в форме абсолюта в действительности означает максимальный максимум. Поэтому, по сути дела, понятие «свобода» должно иметь множественность оттенков, которых нет, и поэтому в мире запутанной недосказанности («язык мой — враг мой») один свободу героизирует, а другой проклинает).

Гармония — система «единения противоположностей», поэтому здесь одно является всем, а все — одним, — это по–своему сложная конструкция, копирующая сложность бытия Бога–Творца. Поэтому представление об отдельной демократии природы гармонии является игрой фантазии нездорового рассудка, где сложность пребывает в фазе наипростейшей простоты (в действительности наяву раскрывающее наипростейшую сложность мира природы гармонии, ее сумасшествие, что, в то же время, в «единстве противоположностей» представляется пиком научности).

Демократия в системе гармонии — это разброд мнений личностей, не слышащих друг друга, охраняющих каждый своё весомое мнение, достоинство пограничным ограждением от всевозможного проникновения извне. Поэтому соединение в одно целое элементов гармонии невозможно в принципе из–за самого факта существования железобетонного забора между ними, и поэтому для их соединения, нивелирования, приведения противоречия в действие, требуется «волшебная палочка».

В гармонии, кроме равенства демократии, существует принцип старшинства, являющийся ценнейшим фактором мудрости. Таким образом, и старшинство, и демократия — неотъемлемые части друг друга, демократия опирается на старшинство, а старшинство на демократию. Демократия выдвигает старшинство, чтобы затем старшинство продвигало (как можно быстрее и в максимальном виде) идеи демократии. Они существуют в гармонии ее природой неотделимости равенства и неравенства, и потому являются выражением качества справедливости по отношению друг к другу. Поэтому старшинство в гармонии несет функцию представителя демократии, «первого среди равных» (или, по русской поговорке, касающейся, как правило, властно–блатных групп населения времени равенства материалистического социализма — «самые равные среди равных»), и эта ситуация внешне копирует божественное положение братского равенства, только в гармонии равенство является пропастью обожествления выделенности, а в открытой системе наоборот, пропасть выделенности приближается к равенству, непреодолимая бездна есть мостик братства и сострадания.

Демократия вообще является невыгодным условием не только в деле управления системой, но и повышенно затратной формой с точки зрения элементарной экономики, — то есть богатые не потому, что беспечно демократичны, но бездумье демократии, потому что в хороших условиях существования, то есть богатые. (Прекрасным примером тому служит современная Швейцария, несмотря на свою сверхдемократичность, не показывающая опережающего роста влияния ни в политике, ни в экономике мира). Поэтому демократия, рано или поздно, в мире динамики сама превращается в централизацию с простых экономических позиций природы «единения противоположностей», принимает форму ускорения процессов движения, тяготеющих к покою, ускорителя экономики природы тормоза, причем, чем больше система пребывает в состоянии тормоза, тем, внутренним ее чаянием к выживанию в мире активных изменений, более подвижный деспотичностью вид принимает ускоритель, — необходимость в целенаправленной подвижности системы экономии проецируется в состояние слабодумующей централизации, которая остротой впадения в мертвечину стремится к обратному, и потому примером своей живучести переходит в состояние подвижной свободы, то есть анархии — деспотизм, расталкивая тем все элементы системы, тяготеющих к застою.

Для более эффективного управления системой демократия, посредством элементарной заинтересованности выхода из тупика самоорганизации, идет на частичную централизацию, которая, в свою очередь, в системе гармонии быстро осознает своё положение лучшести, то есть, языком «противоположностей», более высшей ступенью, но поскольку в гармонии высшее отрицает низшее, централизация отрицает хаосную самоорганизацию, как прошедшую низшую ступень развития.

Причём оформившаяся централизация в природе гармонии фактически не подвержена изменению изнутри плавным реформаторским движением, поскольку все её органы управления пронизаны коррупцией, ленью, безрукостью, надменностью, и чтобы сохранялась устойчивость каждой ступени управления в представленной, по их мнению, суперпрогрессивной картине устройства бытия, всем им требуется надежный защитник, в роли которого выступает вышестоящая ступень, которая, в свою очередь, элементарно понимая, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется, и на смену провинившимся не придут более гениальные, расторопные, честные, и вообще страшась менять привычную обстановку на лица новой неопределенности (поскольку гармония побаивается всего нового), не заинтересована ни в какой перемене, и всей мощью аппарата выступает не для организации дела, но для охраны всех от организации дела, в первую очередь касающегося вопроса устройства институтов контроля властного шабаша.

Говоря совершенно откровенно, любая система управления всем своим содержанием, прямо или косвенно, тяготеет к централизации, поскольку именно она и только она является условием длительной стабильности: у провинившегося всегда есть шанс упасть к ногам своего начальника, и тот простит и защитит, или, проще говоря, в несменяемости элемент-чиновник защищён крепкими связями. В демократии не к кому падать в ноги. С виду она кажется мягкой толерантностью, но в действительности там действует строгая система присматривания друг за другом, поэтому и законы, и порядок в ней работают почти без исключений и любимчиков.

Если любая система управления тяготеет к централизации, то многократно в большей степени это происходит в системе гармонии. Там для далеко не гениальных, в усредненной картине общей массы, её составных элементов, но очень способных к подстраиванию под окружающую среду, принцип централизации выступает буквально условием «малины». И даже казавшееся яростно насаждавшимся сверху всеобщее условие принципиальности жесточайшего контроля всех за всеми, второстепенным эффектом, во имя общего блага полного искоренения исключений и любимчиков, постановкой противоположности ведёт к обратному эффекту: исключений и любимчиков в централизованной системе гораздо больше, чем в толерантной демократии. Поэтому в централизации аномальную особенность принципиальной вездесущности демократии все элементы системы управления рассматривают обстоятельством поганого воровства, намеревающегося нагло вломиться в обжитое гнездо и экспроприировать всё нажитые превеликим трудом ценнейшие предметы народного искусства, а то и вовсе покушением на жизнь.

Справедливость как таковая вообще является фактором дуализма, поэтому справедливость выступает основой и условием вовсе не Бога, а гармонии. Даже казалось бы, суд, принимавший (как он считает) справедливое решение, неизменно упирается в тупик неразрешимых противоречий. К примеру, если следовать древнему положению «кровь за кровь», о какой справедливости, что значит симметричности, может идти речь? Какая равнозначность, когда все люди разные, по возрасту, по каким–либо данным, талантам, по занимаемому в обществе положению? Всё разное. Однако в стремлении за идеалом справедливости абсолютная различность мира «кривизной глазомера» человечества выдаётся им за равнозначность. Поэтому нормальный суд во время рассмотрения спорного вопроса может принимать во внимание идею справедливости, но окончательное решение должно быть верным, а не справедливым. Верное решение значит содержать все параметры неравнозначной необходимости сторон для пользы общего дела, под чем подразумевается творческий процесс человеческой жизни.

Справедливость и милость — это два несовместимых фактора. В мире Бога–Творца справедливости не существует, он содержится благословением Бога: несправедливость является выражением движения Бытия, само движение есть несправедливость, справедливость, если так можно сказать, в смысле правильного решения вопроса, здесь является следствием фактора положительной, преобразовательной несправедливости. Принципом копирования Бога подобное положение наблюдается также и в «единстве противоположностей», где справедливость равна несправедливости, поэтому гармония заявляет, что она, как Бог, в несправедливости справедлива, и содержит свой мир через справедливую несправедливость. Отличием от Бога–Творца является только особенность гармонии, её природа ограниченного целостного состояния. Поэтому в несправедливой структуре Бога всего много, очень много и очень–очень много, а в справедливой позиции гармонии — мало, очень мало, очень–очень мало (и вообще ничто). Поэтому в положительной системе Бога проявляется милость, где нехорошее спасается и переделывается — у Бога сил и фантазий много, — милость является неотделимой частью творчества, и потому есть творчество, — а в отрицательной, ограниченной, требующей сбалансирования справедливости гармонии, хорошее «вознаграждается» нехорошим, а нехорошее — хорошим, так, что в русском мире гармонии даже сложилась пословица: «Не делай добра, не получишь и зла».

В постановке справедливости гармонии, очерчивающим фактором достоинства изолирующей крепости, зрение и мыслительная способность элементов системы сужается, а распорядитель крепости (монастыря–тюрьмы) старательно помогает, чтобы недоразвитые слепцы случайно не увидели чего–нибудь лишнего и не продвинулись более положенного в своем разумении: возможность разглядеть иное, новое, есть дар повышенной способности, выходящей за рамки привычного, то есть крепости, поэтому справедливость боится нового, поскольку она сама по себе есть привычка, то есть старина.

Законы физики безжалостны, но это безжалостное состояние сил законов является конструкцией мира творческой фантазии удивительной стройности природы красоты, и весь живой мир, как часть Бытия, как замысел Бога–Творца в логическом продолжении сложной конструкции, несёт в себе отражение этого состояния природы совмещения свирепости и милости. Проявление тех или иных качеств в живом мире происходит по закономерности: чем больше вид нуждается, применяет творческие навыки, роет норы, вьёт гнёзда, строит избы, добывает пропитание, тем больше у него проявляется милости, и наоборот.

Бог сотворил огромный мир физических явлений и, отображением Своего творчества и жертвенности, искусно украсил нищенские природы законы Вселенной обстоятельством повышенного дара, представленного средой живого мира, и особенно человеком. В человеческой природе больше, чем в остальном животном мире, заложен принцип олицетворения победы не законов физики, где тело с большей энергией расправляется с телом меньшей энергией, то есть силы агрессивного (бандитствующего) характера, а их поражение, воплощающееся в факторе милости, что является социальностью, назовем, положительного образа. То есть милость отрицает физику, она другой природы, неподвластна физике, где всё предсказуемо логично, потому является фактором фантазии, которое облекается в действие творчества силой движения, и тем не даёт успокоения, направленного к «0», силе процессов физики. Поэтому милость является творчеством и направлена против агрессии, агрессивных законов физики мира справедливости. Поэтому, чем больше милости, тем больше творчества, тем более сильна система, тем более счастлива и интересна искусством движения история её элементов. Поэтому, когда торжествует справедливость, то в действительности, внутренним смыслом, праздничает глупость, радуется победа безрукой озлобленности, поскольку справедливость, в чистом виде, есть идеальный способ уничтожения, перевода всего в состояние «0». Поэтому принципиальная и точная в исполнении справедливость в действительности асоциальна, а глупая жертвенной щедростью милостивость является фундаментальным условием социальности. Поэтому, соответственно, и коммунистический типаж устройства асоциален (сюда относится и модное сегодня выражение «социальная справедливость», относящееся к социальности отрицательного образа), а точнее сказать, поскольку живой элемент не в состоянии быть вообще один, социален на минимальном уровне. Это социальность суровых будней тяжелого существования скорее напоминает процесс выживания со страхом — лишь бы не стало хуже.

Коммуна–справедливость выступает антагонистом развития социальности: коммуна отторгает разносторонность — это вообще отдельный мир со своим уставом исключительности равноправия, — она создаёт иллюзию идеальности, что особенно сильно распространено в примитивном обществе, и уже этим фактором предстает тормозом установления более сложных конструкций социальных взаимоотношений.

В коммуне скупость равенства является миром богатства всеобщей успешности и потому направлена против мира богатства милости неравенства: свобода отрицает социальность, а социальность — свободу, поскольку сама по себе социальность является фактором зависимости. Но в «единстве противоположностей» присутствует состояние аскетической жертвенности, и на этом основании, передергивая позицию умеренной зависимости нормальной социальности, делая подмену понятий, гармония приписывает себе образ социальности, а условием, что аскетическая жертвенность стоит дороже умеренной зависимости, ставит свою социальность выше творческой, в состоянии супер. Кроме того, даже жертвенность в гармонии по своему внутреннему качеству отлична от состояния зависимости творческой системы, несет двойственное значение в факторе «+» и «–». С одной стороны — «мы за ценой не постоим», с другой — на аскетов смотрят как на дурачков, «не от мира сего». Поэтому в гармонии жертвенность является продолжением фактора общей скудости — жертвуют все («всем миром, всем народом, всей землей»), чтобы дело сдвинулось, малыми крохами всех, с мертвой точки, достигая результативности последующим общим обессиливанием, и жертвуют единицы, от которых толку, в масштабе всей системы, никакого нет. Поэтому в гармонии фактор жертвенности служит для того, чтобы создать иллюзию нормальной системы, в которой состояние изобилующей милостивости является обычным условием повседневности, а наметившие путь построения социализма в русле коммунизма (социализма при справедливости), ожидая, что всё это положительного свойства, «хорошее, доброе, вечное», будут довольствоваться вначале вспышками их столкновений, а затем вечными полумерами, и в общем превалирующем мировоззрении коммуны–гармонии, в конечном итоге, в тревожном для гармонии обстоятельстве мира постоянного развития–помощи (утопающему в природе затягивающей сбалансированности), всё снизойдет к состоянию отражающего, зеркального, то есть в гармонии бизеркального развития, суперразвития — деградационному положению обстоятельства нулевой милосердности — «затягиванием гаек» для окончательного «срыва резьбы». (Интересно, город всегда более продуктивен, чем село, и один из важных тому факторов — это обстоятельство более сильного разрушения в городе коммуны, чем в сельской местности {конечно, если своим увеличивающимся неравенством система не входит в хаос, другую противоположность гармонии}). Другими словами, построение коммуны (равенства) — это построение сельского типажа устройства (где наилучшим образом воплощены принципы гармонии связью с природой, бдением друг за другом и т. п.), и марксизм, таким образом, сводится к условию разрушения городской среды для воплощения села городского масштаба, с убеждением, что такое суперсело так рванет непревзойденной силой цивилизованности, что своей продуктивностью обгонит все города цивилизованного мира. Только у Маркса вместо города страна и вообще весь мир. P.S. Город, превращенный в село, обгоняет город — это фантастическая глупость шизофренической наклонности, имеющая основание в мистическом факторе повернутости мозгов в сторону всеобщей справедливости и равенства. Клиника…)

В гармонии фактор социальности является обстоятельством преизбыточности, выходящей за рамки равноправия, вследствие чего социальность, будучи чуждым явлением, здесь отторгается всеобщим принципом паритетности. Сказать иначе, в гармонии социальность оказывается псевдосоциальностью, поскольку здесь помощь оказывается только тогда, когда по–настоящему возопиют, то есть боясь потерять устойчивость, и только для того, чтобы наглядно продемонстрировать свою «несгибаемую» природу справедливости, которая искусством иллюзии принципа восхождения преподносится вопиющим подарком доброй милосердности.