Попроси меня. Т. II

Бог, конструируя Бытие, приспосабливает что–либо к чему–либо, поэтому непосредственно и творчество оказывается фактором приспособления. Поэтому вообще, приспособление при задействии умственных способностей является творчеством, а творчество — приспособлением, только приспособление в мире гармонии происходит через экономию сил, где человек, к примеру, будет довольствоваться пещерой, с дальнейшим вытекающим положением — пусть другие на меня, и тем более на мое величие, поработают, а приспособление в системе будоражащего творчества осуществляется, как с большей изобретательностью, так и с повышенной затратой собственных сил, когда, к примеру, строится дом и впоследствии наполняется удобствами. Поэтому приспособление в системе творчества лишь относительно является приспособлением, но в большей степени использованием в своих интересах окружающую среду, но, в то же время, разумно–творчески не нанося ей значительный ущерб. Вследствие этого, сбережение энергии является остановкой и неминуемой ее растратой, словно остановившегося путника в пустыне, которого бурей заносит песком, то есть сбережение есть растрата–разложение, а творческое не сбережение наоборот ведет к ее увеличению, к культурному (не криминального вида) обогащению, через общее благословение системы Творцом. Другими словами, в гармонии происходит стремление к увеличению энергии, как можно более простым способом — либо повальной экономией, либо, копируя не экономию Бога–Творца — хаосом, в обоих случаях прекрасно воплощая русскую поговорку — «место красит человека», что буквально означает марксистское материалистическое «бытие определяет сознание»48, когда в творческой системе — наоборот. (К. Маркс придавал своей фразе «бытие определяет сознание» только материалистическую точку зрения, равно как и понятию «диалектика», когда в действительности и то, и другое нужно рассматривать, учитывая религиозную составляющую).

Агрессия, страх и нужда в гармонии являются двигателями процесса движения к состоянию покоя. Покойная лень — это эталон счастья, нирвана–мокша, а разврат — животное состояние удовлетворения. Рефлексивная природа элементов выявляет математическую закономерность, а математическая закономерность открывает роботизированность. Поэтому мир гармонии — это мир холодных бесчувственных роботов–вампиров, ищущих только энергетическую подпитку.

Природа гармонии — целостность. Но целостность является рамкой ограничения. Поэтому гармония, по свойству своей особенности фактора замкнутости, несет в себе пример слепоты, глухоты и бесчувственности: она слушает, но никого не слышит, смотрит, но ничего не видит, и существует в своем мире необъяснимой, для здравого рассудка, загадочности, странного пути ее логики вещей, феномена разорванности причины и следствия.

Ценнейшее качество в мире людей — профессионализм. Но профессионализм является всего лишь отличным рефлексом и его разновидностью в виде складского помещения накопления базы данных, что в целом содержит мозги, так сказать, в отключенном состоянии. Поэтому гармония — профессионал профессионалов, где умственные системы–способности погружены в сон, всё роботизировано до состояния фактического уравнения штатной единицы с инвентарным номером.

Гармония есть личность, соответственно, у неё высокое достоинство, которое есть «всё». Высокое достоинство в гармонии является противоположностью низкого падения — «ничто». Однако в «единстве противоположностей» высота равна низости, а низость — высоте. Поэтому альфа–самцовство гармонии неотделимо от ее мазохистских проявлений, и поэтому религиозное мировоззрение и власть здесь самые истинно–просветленные, это правильное мироустройство, которое прилагает все усилия посильнее «нагнуть» все элементы этого устройства, включая и саму власть, и религию. Поэтому состояние вечного бреда здесь представляется бесконечно тяжело достигаемой бесконечно искомой истиной.

Гармонию не интересует мнение ее элементов, они «ничто», но ее интересует только то, чтобы все до единого элемента возводили ее мнение в состояние аксиомы. Гармония не терпит никакой конкуренции и только в исключительных обстоятельствах прислушивается к мнению «ничто», и даже к оппозиции, допуская ее некоторое проявление под своим зорким присмотром, только в случае личного неустойчивого состояния, в надежде найти совет мудрости по обеспечению себе большей устойчивости.

Гармония — это величина, а величина — это сила–независимость–достоинство. Соответственно, гармония подчинена интересам природы высокого достоинства собственной силы, поэтому слабый–недостойный здесь воспринимается за никто и ничто. Где слабый в человеческом мире — это лицо, имеющее какую–либо зависимость (финансовую, пленное), которая политическим условием затем превращается в путь постоянного опускания, и, непосредственно, слабый пол — женщина, которая здесь существует в состоянии вражеского пленника. Другими словами, чем больше в обществе вообще проявлены рабские условия и чем больше женщины ущемлены в житейских правах, тем больше это общество подвержено матриархальному влиянию — культу женского начала, по–современному модно представляющемуся любовью, очагом, семьёй, доброй помощницей, — сильнее низводит любого слабого и непосредственно саму женщину дальше в ничто.

Наличие гармонии уже свидетельствует о наличии противоположностей, а наличие противоположностей свидетельствует об их взаимодействии: гипотетически, как дружественное — так называемое «единение противоположностей», что в большей степени культивируется мистицизмом на протяжении тысячелетий, исходя из положения гармонии равенства всех частей и поскольку все вышли из одного, все являются одним, преподнесенное в иносказательной форме, понятное человеку, в качестве братства элементов природы, причем, подчеркивая братство в мире людей, мистицизм не афиширует положение братства всех частей природы — это супербратство, — камуфлируя всё под определение единения. Гармония вообще стремится к усредненности: человека она опускает до состояния обычного животного (в человеческом мире превращает в серую массу), мельчайшие организмы приравнивает к животному классу, — так и противонаправленное в интересах — так называемая «борьба противоположностей», исходящая из самого понятия противоположность, поскольку гармония есть целостность и её интерес сосредоточен внутри системы, нацелен на охранении целостности и отдаление смерти, поэтому дружелюбие здесь является либо вынужденным фактором выживания, либо животным инстинктом половых симпатии, либо следствием так называемых патриотических настроений.

В таком ракурсе, гармония — это вечная боевая стратегия всех против всех, объединенных в группировки схожими отличительными чертами и целями. Поэтому в гармонии «слово–закон» является обратным отображением абсолютной беспринципности, что в природе волшебного единства, сливаясь, образует усредненное состояние, а поскольку личный интерес всегда доминирует над остальными, то поэтому гармония напоминает ужа на сковородке, для своей устойчивости постоянно изворачивающегося в искании лучшего положения во всеобщем мире дисгармонии. (Поэтому, если экономика периода капитализма действует по принципу выравнивания дебета с кредитом, то это общество представляет собой сборище хамелеонов).

Состоянием величины гармония представляется логикой явления, но в «единстве противоположностей» сама логика противоположна себе, поэтому гармония кипит логическими противоположностями. С одной стороны, она говорит о развитии, с другой, с силой всемирной гравитации всех и всё выравнивает, заявляя о единстве, братстве, с третьей, отбрасывает нижестоящую ступень и вообще всё, что так или иначе не совпадает с её целями, с четвертой, иллюзорное пребывание в усредненном состоянии мира выдаёт за реалистичность, то есть в гармонии иллюзия — это реальность, и в то же время, поскольку реальность имеет усредненное состояние, то значит, этого мира не существует, поскольку усредненность — это «0», то есть реальность есть иллюзия (поэтому в «0» в первую очередь переходят все неудобные для гармонии факторы)…

Составной частью Божественной реальности иллюзия, в состоянии высокого достоинства, заявляет о своей суперреалистичной истинности, выставляя Божественный мир за результат взаимодействий внутренних своих образов, и в то же время, в состоянии нет копирует невидимый образ Бога–Творца.

Внутреннее усредненное состояние для гармонии самое устойчивое, поэтому она приписывает себе сложившуюся поговорку «золотой середины». Но, если так можно сказать, «золотая середина» выявляется не от увеличения собственной значимости, то есть эгоизма и борьбы противоборствующих сил, а наоборот, уходом от эгоизма, напряжения импульса, в разумном понимании соблюдения интересов сторон. Поэтому мистическая усредненность вовсе не Божественная, мистическая, — это нож за спиной — ущербная усредненность, ищущая подпитки и потому в природе «–» — в действительности «0» не существует, то есть его нет — он «ничто», и поэтому сама усредненность — это иллюзия, Божественная — открытая приветливость, встречающая гостя, дающая ему всё необходимое — имеющая, то есть она в значении «+». Поэтому тот, кто ищет золотую усредненность (сбалансированность), тот вступает не на природу золота, а на противоположность этому, выбирает путь постоянного «–».

В гармонии почитают старшинство и преклоняются перед силой, поскольку эти два фактора являются мозгом системы, поэтому здесь все ориентируются на самого преклонного, но в большей степени сильного (или нахального), в таком ракурсе, самого умного, мудрого и, соответственно, старшего для всех остальных.

Ситуация «единения противоположностей» приводит к единству, единство — к затворничеству, затворничество — к аскетизму и раздробленности, аскетизм раздробленности — к единению через аскетизм и единству… — это колесо сансары, у которого выхода нет (но которое в индуизме трактуется состоянием выхода из колеса сансары, точно так же как, к примеру, у Гегеля, спасение от закона в законе). Или, можно сказать иначе, ситуация «единения противоположностей» представляется целостностью, целостность двулика, поскольку в себе несет величину–свободу и ограниченность–тюрьму. Поэтому в целостности величина равна ограниченности, свобода — тюрьме: величина сама для себя является тюрьмой, поскольку её свободное состояние заключено в себе — в этом и есть абсолютная свобода, быть независимым ни от кого, и в то же время погруженным в себя и зависеть от себя. Поэтому гармоничное целостное состояние, состояние свободы, это абсолютное одиночество или искусственное соединение абсолютных одиночеств, вроде того, как раздробленность по тюремным камерам, когда никому ни до чего нет дела, либо дружный хор сидельцев по камерам, для удовлетворения чувства единения надсмотрщика за камерами, который гордится своей тюрьмой и примерным поведением в ней находившихся, в том числе и себя.

Тюремный мир сидельцев (уголовников) — это тоже мир социальности, но отрицательного свойства, поэтому в состоянии супер, где товарищи по достоинству (лениво копируя общий творческий процесс Бога–Творца) разделяют общую камеру принудительного труда. Это социальность вынужденного, тюремно–монастырско–коммунного условия, где голодной смертью умереть не дадут (если, конечно, не противоречишь общим тюремным правилам), но рассчитывать на большее не приходится. Поэтому насчет социальности гармония утверждает однозначно, что социализм может быть и необходим исключительно картиной тюремного условия — социализм канона «хера», естественно, прикрывающийся картиной, сказать, преизбыточной жизни сельской коммуны. Иначе говоря, гармония утверждает, что социализм бывает только левый, другой тип социализма — это нонсенс (в самом деле, ведь по гармонии кроме неё никого и ничего нет).

Единство в Боге — это единство в процессе движения, соответственно, творчества. Единство в гармонии — это единство в процессе обездвиживания, застоя, стагнации, дремоты, депрессии, паралича. Для гармонии вообще бездействие лучше действия, лучшее действие.

Покойственность гармонии является тюрьмой для резвости дисгармонии. Следовательно, в мире дисгармонии гармония лучше всего воплощается в тюремном заключении, которое, таким образом, и есть абсолютное счастье гармонии — нирвана. Абсолютная же покойственность заключена в абсолютном ничто — атмосферной пыли, — это абсолютная нирвана. Поэтому абсолютно освобожден от всего, абсолютно свободен тот, кого не существует, — свобода есть выражение суицидальности.

Порядок в гармонии является средством успокоения системы, когда каждый знает своё место и не высовывается за дозволительные рамки, делает то, что ему велено, по распространённой русской пословице, так называемой русской мудрости — «каждый сверчок знай свой шесток». Порядок в Боге — инструмент для творческого созидания, где каждый совмещает свои наделенные Богом таланты (разности) с общим творческим движением общества, и на этот счет русская мудрость своей богатой фантазией за всю историю смогла оформить лишь внушительный пробел.

Прекрасный способ устойчивости — это моральное уважение. Поэтому гармония в первую очередь гордится своим возрастным старчеством, древними корнями. Ее мало заботит состояние ее внутренних величин, лишь бы они не вызывали беспокойство, пребывая в старческом, полуживом–полумертвом, абсолютного спокойствия, замороженном, состоянии, гармония стремится пережить всех своих более живых, более глупых, с ее точки зрения, затрачивающих энергию соседей. Поэтому самая ходовая поговорка гармонии — «что бы ни делать, лишь бы ничего не делать».

Вышеприведенную «золотую» поговорку, желая, не желая того, копируют все элементы гармонии, которые одновременно и боятся (поскольку «любая инициатива здесь наказуема»), и сами не хотят выходить за очертанные рамки их дозволенности, — гармония — это закон, а закон — это запрет, поэтому запрет в гармонии — это аксиома её существования, и любое разрешение здесь несет чрезмерную форму страха: «как бы чего не вышло».

Природой бесконечности гармония является болезненным фактором впадения в крайность — если покой, то абсолютный — мертвящий, если дисгармония, то вплоть до самоуничтожения, но уничтожения не центральной гармонии, а ее периферийных областей, соблюдая тем интерес к выживанию гармонии и ее положения «единения противоположностей», — самое священное в гармонии — это ее сердцевина — «0».

В гармонии патриотизм находится в сковывающем положении, ситуации справедливости. Здесь, по правилам мира величины, патриотизм вовлекается в тюремное состояние достоинства абсолютного совершенства и чистоты образа «Я», когда отдельное в меру непоседливое «я» элементов кристаллической решетки системы замораживается до такой степени, что «я» становится неподвижным колом, при котором происходит волшебное превращение «я» в «не я», где «я» изменяется в состояние высоты «Я», становясь суперэлементом системы, где «мои мысли» облекаются в форму «не мои мысли», а «не мои мысли» предстают эффектом «моих мыслей». Это как будто бы вожделенное взросление, когда появляются крылья для полета, состояние наркотической эйфории эффекта появляющейся силы, но в действительности является незаметной подменой вещей действия хитрости повышенного безумства, когда одаренные, несущие вдаль крылья обозначают лишь условие изначальной задолженности: состоянием непререкаемой заданности действий определяется принцип беспомощности мира насекомых. Другими словами, патриотизм в гармонии — это принцип эволюционизма, когда намечаешь одно, а получается другое (на что мистика говорит, это искусство волшебства, поскольку получилось лучше, просто фантастика). Поэтому в состоянии юродства супер–патриотизма «ты» оказываешься «не ты», поскольку в состоянии «Я» теряется «Я», но «ты» становишься изначально заданным и никогда неизменяемым вектором нулевого действия, когда «Я», будучи высокого мнения о себе, оказывается подстилкой позиции общей непререкаемости состояния безручья фактора пещерного мировоззрения мира высокого достоинства.

Гармония вообще очень печется о сохранении энергии и потому о том, чтобы ее элементы были как можно менее подвижны (или направлены в строго определенную сторону), то есть о состоянии их тюремного заключения (или полутюремного, военизированного). Это гарантия стабильности гармонии. Поэтому тюрьма начинается возводиться уже в сознании системы, камуфлируя это под любовь к своей когда–то выбранной предками стезе — отеческим гробам, то есть под определение патриотизма, не затемняющего святой любви к отечеству. Нюанс же патриотизма в том, что история практически любого общества была концентрированием природы целостности. Поэтому гармония очень патриотична, что в действительности является для неё фактором ориентации внутрь системы, то есть удержанием элементов в состоянии близорукости, невежественности, и особенно в нестабильном положении, маскируя тем своё слабеющее состояние, то есть ее интересует устойчивая целостность, выраженная в подчиненности величине, и любой инициатор, не вписывающийся в жесткие рамки так называемой подчиненной любви, объявляется врагом отечества, за чем скрывается банальная боязнь величины потерять лицо, а затем и устойчивость положения: к патриотизму, который не прославляет саму гармонию, гармония проявляет безразличие, со временем все сильнее превращающееся в подозрительность о существовании прямого конкурента. Поэтому гармония культивирует патриотизм, возводя это в болезненную параноидальную фазу истинности состояния, мистического патриотизма свойства всё охватывающей гравитации — гордости тюремного состояния аскетизма, объявляя врагами всех так называемых умеренных патриотов–инициаторов, называя их поддонками и предателями, и использует его, с одной стороны, в своей целях ещё большей спасательной закупорки, а с другой, объединительного порыва, направленного либо на трудовые рекорды, либо на действия военного характера по отношению к внешнему миру. Поэтому состояние мира гармонии — не правота, а нанесение превентивного упреждающего удара по всему, что не вписывается в рамки любви к ее состоянию свободы, равенства, справедливости и достоинства, — в гармонии вообще презумпцию абсолютной правоты имеет только правоохранительно–карательная система, она находится в состоянии воли, делегируя этот образ своим элементам, которые ограниченным сознанием воспринимают всё «за чистую монету», то есть что их воля бесконечна. Но эта бесконечность в действительности гармонии, терпящей бедствие от приспособления к вечно изменяющемуся окружающему миру, несёт характер пребывания лишь «до поры до времени».

Состояние Божественного патриотизма, когда Творец, производя постановку изменения, Собою наполняет и объединяет течение разносторонностей, даёт им вечную жизнь радостного существования, по–своему старается скопировать гармония, используя для этого эффект опережения, и потому её патриотизм находится в состоянии супер, условием скачкообразного феномена является обстоятельство убегающего отражения, постановкой ненормальности оказывается в прямолинейности, изломленной природой Божественного благословения.

Объективность условия патриотизма гармонии включает в себя весь мир противоположностей её элементов, в том числе как живых, так и неживых. Поэтому объединяющим порывом гармонии является ситуация доведения структуры её личностных частей до общего значения равенства, когда живое пропитывается неживым, а неживое — живым. Поэтому всё снивелировано к «золотой середине», где смерть предстаёт постановкой не исчезновения, но впадения в состояние галлюциногенных переживаний, а жизнь не оказывается жизнью в полном значении этого слова, творческим движением, но выражением безрукой, зомбированно–бестолковой беспомощности, мало отличающейся от образа идиотизма.

Гармония — цементирующий мир первенства своих; чужие, которые не первые, здесь отторгаются нивелированием в «ничто». Однако в «единстве противоположностей» «ничто» является всем, и потому это отдельный мир своего первенства, в свою очередь, способный рассматривать «мир первенства своих» как почву своего существования — в гармонии плюс и минус находятся в неустойчивом положении и поэтому время от времени меняются местами.

Природа целостности несёт в себе фактор ограниченности, вследствие чего в целостности ограничена сама стабильность, — стабильность здесь постоянно нарушается из–за самой ситуации взаимодействия, вынужденного явления в мире общего взаимодействия, вытекающего из общей дисгармонии. Поэтому гармония вынуждена лавировать в мире неустойчивости, искать большую выгоду, отбрасывая выгоду меньшего порядка, то есть существовать по принципу — кто кого больше перехитрит или откровенно обманет.

В мире дисгармонии, которая есть причина взаимодействия, гармония представляется природой аскетизма. Но аскетизм является дисгармонией. Поэтому гармония в себе несет одновременно дисгармонию, и в этом факторе она копирует движительное произведение дисгармонии Бога–Творца, но в отличие от Бога — степенью аскетизма, позицией «–». Поэтому, чем больше гармонии, тем больше аскетической дисгармонии (хотя положение больше–меньше в гармонии имеет фактор относительности), и наоборот. Поэтому гармония культивирует аскетизм, а аскетизм — гармонию.

Весь мир дисгармоничен, неустойчив, и для своей устойчивости в мире неустойчивости гармония подстраивается под неустойчивое состояние, идет на сбой–скачок, внутреннюю дисгармонию, аскетизм, который принимает форму вынужденного движения элементов, то есть необходимый труд, создающий благоприятные условия для устойчивости. Поэтому гармонии необходима дисгармония, которая служит залогом гарантии состояния ее целостности, и поэтому в гармонии дисгармония–труд обожествляется, понятия труд–доблесть–бог становятся синонимами, воплощая природу «единения противоположностей», и в то же время являются «противоположностями», где доблести мерзостен труд, а труд никогда не достигает высот доблести. Поэтому в гармонии труд является ценнейшим фактором, который до бесконечности обесценивается, воплощая тем природу аскетизма и того, и другого. (Поэтому в этой суперсистеме с работы возвращаются уставшими, зарабатывая тем хронические заболевания, и прекращают трудиться, только будучи в одряхлевшем состоянии, отдавая себя на волю более молодых и таких же бедных элементов).

В системе равенства, «единства противоположностей», открывается симметричный ему фактор неравенства, всегда отрицательного вектора. Поэтому коммунистический типаж равенства воплощается в суровой аскетической среде, что в более–менее цивилизованной системе лучше всего проявляется в монастырском и военизированном укладе, где одно сплошное равенство (которое, к слову говоря, показательным примером своего идеального равенства в самой низшей, солдатской среде не терпит ни лучшести, ни худшести) сталкивается с внутренним противоречием своего неравенства и общим выражением заторможенности умственного движения к покою. Поэтому можно вывести простую формулу равенства — коммунизм тяготеет к военизированности, и даже при всей своей миролюбивости ведёт политику разжигания военных действий, и чем больше, тем лучше.

Идеал целостности состоит в покое, что представляется фактором обездвиживания, которое, в свою очередь, для мира движения является аскетизмом. Поэтому сам по себе покой есть аскетизм, и он служит положительным фактором, и даже необходим, поскольку иллюзия гармонии существует, но строго в умеренных, образно говоря, иллюзорных дозах, поскольку гармония всего лишь иллюзия. Поэтому в системе гармонии процветание вообще является способом выживания, и не более того.

Гармония есть природа неправильности, невозможности существования в идеалистическом представлении целостности. Поэтому, чтобы неправильность обрела правильную форму устойчивости, она сама идет на неправильность, включает в себе функции, отрицающие ее саму, под зорким присмотром и небольшим исключением.

Гармония — природа волшебства, которая воспринимает преобразующую дисгармонию за эталон волшебства. Поэтому гармония вынужденно стремится к миру дисгармонии, чтобы приобрести волшебное состояние как можно больше. Поэтому повышенная дисгармония в положении аскетизма трудового состояния является прогрессивной святостью мира гармонии.

В состоянии дисгармонии гармонии всегда не хватает бесконечности, поскольку одна величина есть бесконечность, поэтому аппетит гармонии бесконечен.

Своим целостным состоянием гармония позиционирует себя независимым ни от кого и ни от чего образом, то есть богом, вследствие чего она противостоит Богу–Творцу, вследствие чего у неё свято всё, что так или иначе либо открыто конфронтирует, либо скрытно отдаляет от Бога.

Гармонию заботит устойчивость, её положение превосходящей царственности, то есть в первую очередь её волнует личное достоинство, моральное к ней отношение окружающего мира. Одним из факторов боязни потери лица находится в её прошлом, где она пребывала в неприглядном, недостойном состоянии. Поэтому в гармонии история общества под пристальным вниманием, подправляется под необходимую точку зрения, местами скрывая и вымарывая неудобные факты, или специфично их трактуя: гармония придерживается золотого правила похоронного церемониала — о покойнике либо — хорошо, либо — никак, — P.S. — и этим лишний раз указывает на то, к чему она стремится — к покойственности. Поэтому в гармонии складывается парадоксальная ситуация: с одной стороны, культивирование своей истории, доводя это до псих–патриотизма, а с другой — тщательное скрывание правдивых факторов, получая в конечном результате общее состояние русской пословицы — «Ивана, не помнящего своего родства». Психпатриотизм сломя голову героизирует историю своего народа, для него прошлое тормознутое (мистическое) есть идеал существования мира стабильного ускорения. Поэтому вообще патриотизм в гармонии в действительности является фашизмом (любой разновидности, националистической либо всемирной).