Бурый. Истинная для медведя

Станислав не произносит ни слова. Он лишь внимательно наблюдает за моими побелевшими костяшками, прекрасно понимая, какой ураган сейчас бушует под моими рёбрами.

Я разжимаю пальцы, позволяя испорченному прибору со звоном упасть на край тарелки. Нас накрывает глухое, удушливое молчание. Злость лавиной затапливает сознание, и самое паршивое в том, что направлена она не на Станислава, не на упрямую девчонку на татами и даже не на Илью.

Эта злость направлена на меня самого.

Ловлю себя на мысли, что вместо привычной холодной логики и расчёта в моей голове крутится лишь один безумный план — как выдернуть её из этой мясорубки. Плевать на вековые правила. Плевать на кодекс, верным стражем которого я оставался две сотни лет.

— Можешь повлиять на её распределение? — спрашиваю наконец.

Мой голос звучит ровно. Слишком ровно для мужчины, который только что мысленно подписал приговор собственной безупречной репутации.

Станислав прищуривается, лениво прокручивая в пальцах свой бокал.

— Могу, — отвечает он после затянувшейся паузы. — Рычаги воздействия на руководство академии у меня есть. Но тебе не жалко девчонку, Демид?

Я молчу. Под моей кожей глухо ворочается Косолапый. Зверю плевать на её амбиции, выпускные экзамены и списки элитных кадров. Ему важно лишь одно: чтобы она дышала. Чтобы была в безопасности. И желательно — под его защитой.

Мне, впрочем, тоже.

Я слишком хорошо знаю, на что способны охотники, когда у них не остаётся выбора. И знаю, на что готовы пойти мы, когда пахнет кровью. На этой войне нет правил, и девчонке с её обострённым чувством справедливости там не выжить.

— Нет, — отвечаю я, глядя другу прямо в глаза. Без тени колебаний. — Ты знаешь, что они творят в закрытых секторах. И знаешь, что с ними делаем мы.

Станислав медленно кивает. Его взгляд становится предельно серьёзным, вся прежняя ироничность слетает в один миг.

— И как ты планируешь это провернуть? — спрашивает он тихо, наклоняясь ближе к столу. — Не как альфа, Демид. Как Судья. Как ты объяснишь Совету, что личное дело лучшей выпускницы курса внезапно оказалось в твоём закрытом архиве?

Его вопрос бьёт под дых. Намного точнее и больнее, чем я ожидал, но я не позволяю себе выдать замешательство.

— Я найду решение, — произношу глухо, не отводя взгляда.

— Выход есть всегда, — добавляю ещё тише.

Станислав качает головой. В его глазах теперь читается не насмешка, а мрачный, усталый скептицизм человека, который сам когда-то прошёл через этот ад.

— Ты действительно думаешь, что сможешь просто забрать её из этого мира? — спрашивает он, и в его тихом голосе сквозит искреннее сомнение. — Она охотница, Демид. Настоящая. Ты же видел её на татами — в её глазах горит этот дикий огонь. Она не захочет сидеть в твоей золотой клетке. Она возненавидит тебя, если ты лишишь её дела жизни.

— Она моя, — отвечаю я.

Тихо. Без угроз, без рычания и лишнего пафоса. Простая, непреклонная констатация факта, от которой даже по моей собственной коже пробегает едва заметный холодок. Косолапый внутри соглашается глубоким, вибрирующим рокотом, окончательно признавая своё поражение перед этой связью.

Я ничего не отвечаю. Слова Станислава тяжёлым облаком повисают в воздухе между нами. Он абсолютно, чертовски прав, и именно эта его правота злит меня сильнее всего.

— Я не намерен ждать целый год, как пришлось тебе, — произношу я тихо, но так твёрдо, что Станислав понимающе прищуривается.

Мой голос ровный, лишенный сомнений. Я слишком долго сам строил эту систему, чтобы теперь позволять ей или глупым обстоятельствам вставать у меня на пути.

Станислав не пытается спорить. Он лишь понимающе наклоняет голову, бросая на меня долгий, оценивающий взгляд.

— Что ж. Посмотрим, как ты с этим справишься, — роняет он.

«Справлюсь», — мысленно отрезаю я. Больше никаких уступок. Если ради её безопасности мне придётся переписать пару министерских инструкций или лично вмешаться в дела академии — я сделаю это, не задумываясь о последствиях.

Наш молчаливый поединок прерывает появление Ильи. Он бесшумно заходит в зал ресторанчика, мгновенно вычисляя нас в полумраке уединённого угла. Лицо его абсолютно спокойно, движения собраны. В руках он держит тонкую картонную папку. На первый взгляд она кажется почти невесомой, но я кожей ощущаю её колоссальную, сокрушительную тяжесть.

Илья подходит к нашему столу, вежливо кивает Станиславу и аккуратно кладёт папку прямо передо мной, слегка подтолкнув её ближе к моему бокалу.

— Это всё, что удалось поднять по архивам так быстро, Демид Викторович, — негромко докладывает он.

Я не спешу протягивать руку. Просто смотрю на серую невзрачную обложку, за которой скрывается всего несколько печатных листов.

Но за этими листами — вся её жизнь. Ошибки, трагедии, шрамы и тайны, которые она так отчаянно пытается скрыть от этого мира под чёрным спортивным тейпом. То, во что мне, возможно, не следовало бы вмешиваться ради её же собственного спокойствия.

И всё же теперь её судьба целиком и полностью находится в моих руках.

Я медленно заношу ладонь над папкой, чувствуя, как внутри ворочается готовый к действию зверь.

Глава 9

Буров входит в зал так, словно это место по праву принадлежит ему. Его тяжёлый, немигающий взгляд медленно скользит по присутствующим, и даже те ребята, кто стоит к дверям спиной, всё равно инстинктивно вздрагивают. Остальные курсанты разом подтягиваются и замирают, как перед лицом неизбежного.

Я же упрямо делаю вид, что вообще ничего не происходит. Но пальцы в перчатках невольно сжимаются в кулаки, а внутри поднимается волна глухого раздражения.

— Добрый день, Демид Викторович, — наш тренер мгновенно подходит к нему с подчёркнутым, явным почтением и приглашающим жестом указывает на дверь своего кабинета.

— Продолжайте, — равнодушно отзывается Судья, даже не взглянув на нас.

После его появления тренировка окончательно рассыпается. Привычный ритм пропадает, сменяясь удушливым напряжением. Никто в зале не хочет лишний раз встречаться с Буровым взглядом: движения ребят становятся зажатыми, осторожными, а глаза то и дело косятся на закрытую дверь тренерской. Даже Вова, с которым мы только что вполне успешно работали на татами, выглядит взвинченным — словно ждёт, что Судья сейчас выйдет и одним словом закроет всю нашу лавочку.

Я отчаянно пытаюсь сосредоточиться на спарринге, но в голове навязчивым шумом продолжают крутиться его утренние слова о смерти, крови и моей неготовности к реальному бою.

Дверь тренерской с тихим щелчком открывается.

— Стоп! — громко командует тренер, выходя в зал. — Закончили. Все на скамейки.

Я с облегчением выдыхаю. Быстро покинув татами, опускаюсь на лавку у стены и пытаюсь восстановить сбившееся, свистящее дыхание. Спина всё ещё ноет, и эта пауза кажется мне спасением.

Но отдых длится недолго.

— Мирослава, на татами, — вдруг спокойно велит тренер.

В животе неприятно, туго тянет от нехорошего предчувствия.

— С кем? — спрашиваю я, неохотно поднимаясь и на ходу поправляя липучки на перчатках.

Тренер не успевает ответить.

— Со мной.

Демид шагает из кабинета прямо к ковру.

У меня мгновенно перехватывает дыхание, а сердце делает тяжёлый, болезненный удар о рёбра. Он останавливается ровно напротив — высокий, пугающе широкий в плечах и абсолютно невозмутимый. Та самая хищная, вековая грация, которую я подметила ещё утром, проступает в каждом его ленивом движении даже сейчас, в состоянии полной неподвижности.

— Это нечестно, — я натянуто усмехаюсь, упрямо скрещивая руки на груди и глядя ему прямо в глаза. Присутствие этого мужчины заполняет собой всё пространство вокруг.

— Я буду сдерживаться, — он слегка ведёт плечами, словно речь идёт о каком-то несущественном пустяке.

Люди вокруг притихают окончательно. Напряжение в зале можно резать ножом — происходящее уже больше походит не на честный учебный спарринг, а на показательную порку. Но если этот мужчина думает, что я испугаюсь и отступлю, пусть и дальше заблуждается. Да, он крупнее. Да, сильнее на порядок. Да, старше меня настолько, что мне трудно даже вообразить, сколько боёв, судов и смертей он оставил за плечами. Но лёгкой победы я ему точно не подарю.

— Мирослава, готова? — голос тренера звучит ровно, но я всё равно улавливаю в нём едва скрываемую дрожь.

Он волнуется. И это чужое беспокойство злит меня ещё сильнее.

Я глубоко вздыхаю и выпрямляю спину, не позволяя себе выдать ни страха, ни глухого раздражения, которое волной поднимается от ушибленных рёбер.

— Да, — отвечаю твёрдо, хотя внутри на секунду всё леденеет.

Я замираю в стойке, слегка согнув колени и приподняв замотанные тейпом руки. Передо мной стоит не студент и не обычный противник. Буров — мощный, словно высеченный из тёмного камня. Он не просто силён. В нём чувствуется порода и вековая сила, которой не нужно суетиться, горячиться или что-то доказывать. Рядом с ним я особенно остро ощущаю свой возраст, и это бесит. Чувствую себя добычей под слишком пристальным, оценивающим прицелом. Взглядом судьи — человека, который привык выносить приговоры, не терпящие возражений.

Я наивно полагала, что он просто понаблюдает со стороны. Постоит у стены, контролируя процесс. Но стоит нам сойтись на татами, как становится предельно ясно: всё совсем не так.

Он не должен так двигаться.

Уже через несколько секунд до меня доходит: это не просто спарринг. Это прямой вызов.

— Покажи, насколько ты готова, Мира, — голос Демида звучит низко, с глубокой утробной хрипотой. В нём нет насмешки, но предупреждение читается отчётливо.

Он не спешит атаковать. Двигается медленно, почти лениво, словно просто прогуливается по ковру, но эта мягкость обманчива. Каждая его мышца находится под абсолютным контролем, каждая пауза выверена до миллиметра. Буров держит дистанцию, не совершая ни одного лишнего движения — так, будто заранее знает, как именно закончится этот бой.

Специально издевается? Или правда настолько уверен в собственном превосходстве?

В голове мелькает злая, колючая мысль: он ведёт себя так, словно я — беззащитная жертва, которой великодушно позволяют поиграть в охотницу. Он абсолютно уверен, что я не представляю для него опасности. И именно это высокомерие бесит сильнее всего.

Гнев толкает меня вперёд. Я атакую первой — быстро, резко, вкладывая в удар всю оставшуюся злость.

Но он просто уходит в сторону. Демид даже не блокирует и не отбивает мои выпады, словно вообще не считает нужным тратить на это силы.

Следующий удар я наношу ниже и быстрее, пытаясь достать его корпус, но он снова укользает, будто читает мои мысли на шаг вперёд. Я до боли стискиваю зубы, не желая показывать, насколько меня задевает эта его ленивая маневренность. Он не должен видеть, что уже выбил меня из равновесия.

Я атакую ещё раз — резче, упрямее, целясь в челюсть.

На этот раз Буров не уклоняется. Он плавно, почти небрежно перехватывает мой кулак, гася всю инерцию удара. В ту же секунду сокращает дистанцию до минимума. Шаг в сторону, разворот корпуса, короткий и мощный рывок вперёд.

Мир перед глазами мгновенно переворачивается.

Через мгновение я уже стою спиной к его груди. Демид держит меня намертво: одной рукой мёртвой хваткой сжимает моё запястье — прямо поверх свежего эластичного тейпа, а второй жестко фиксирует плечо, лишая возможности маневра.

Я оказываюсь в ловушке. Холодной, тактически точной и безупречной.

В его действиях нет ни капли насмешки. И именно от этого становится только хуже.

— Ты мне не соперник, — негромко произносит он прямо мне на ухо.

Его слова бьют сильнее любого физического захвата. Я вздрагиваю, чувствуя, как спину обжигает теплом его тела, а изнутри снова поднимается глухая, упрямая ярость.

— Отпустите! — рычу я, безуспешно пытаясь выкрутить руку из его стального захвата.

Но он даже не напрягается. Удерживает меня на месте с какой-то пугающей, оскорбительной лёгкостью.

— Давай заключим пари, — вдруг негромко предлагает он.

Тон ленивый, почти спокойный. Словно вся эта сцена его по-настоящему забавляет. Ярость мешает мне сразу вникнуть в суть его слов, в ушах шумит от прилива крови.

— О чём вы? — бросаю я раздражённо, прекращая бесполезную возню.

Демид отпускает меня внезапно, без предупреждения. Я резко оборачиваюсь, потирая запястье, и сразу сталкиваюсь с ним взглядом. Он смотрит на меня сверху вниз, чуть наклонив голову.

— Всё просто, — говорит он медленно, будто нарочно давая мне время расслышать и прочувствовать каждое слово. — Положишь меня на лопатки — больше меня не увидишь. Проиграешь — пойдёшь со мной.

Я моргаю, лихорадочно соображая и пытаясь унять колотящееся сердце.

— И это всё? — я приподнимаю бровь, изо всех сил стараясь, чтобы мой тон звучал как можно равнодушнее.

— Идёт? — спрашивает он с той же опасной, вековой самоуверенностью.

Я уже собираюсь согласно кивнуть, но Демид опережает меня. Его бархатный голос становится тише, приобретая леденящую глубину:

— Подумай, Мира. Обратного пути не будет.

Он смотрит на меня не мигая, и я понимаю: он не блефует. Внутри всё дрожит от опасной близости неминуемого поражения, но охотничий азарт уже берёт верх над здравым смыслом.

Назад я не отступлю. Ни за что.

Глава 10

Медленно открываю серую папку. На первой же странице, прикреплённая к бланку личного дела, — цветная фотография.

Мой взгляд цепляется за неё мгновенно, и мир вокруг рассыпается на куски. Я замираю, забывая, как дышать. В горле пересыхает, а грудную клетку сдавливает от резкого, ледяного потрясения. Это не удивление и не банальный гнев. Чувство, пронизывающее до самых костей, оседает внутри тяжёлым, удушливым оцепенением.

Это она. Та самая девчонка, которая уцелела.

Мирослава. Имя глухо звучит в голове и застревает на языке, отдавая горечью.

Смотрю на снимок, но вижу не девятнадцатилетнюю упрямую курсантку со спортивным тейпом на руках. Перед глазами, стирая реальность полумрака ресторана, встаёт совсем другое.

Пять лет назад.

Я вижу хрупкое, изломанное детское тело на носилках — покрытое глубокими ссадинами, синяками и грязной, быстро запекающейся кровью. В памяти мгновенно оживает удушливый запах горелой резины, металлический привкус страха на губах и истошный, бьющий по натянутым нервам гул сирен. Вокруг мечутся спасатели, что-то кричат врачи, а я... я тогда видел только её.

Жуткая автокатастрофа. Искорёженный, смятый в гармошку металл машин и её едва различимый, затухающий пульс.

Тогда я опоздал. Мой зверь рвался наружу, но я приехал, когда спасать уже было некого.

Бурый тяжело, яростно ворочается внутри, требуя крушить всё вокруг. Пальцы сами стискивают картонную обложку папки так крепко, что она начинает рваться. Хочется сжать её в кулаке, словно этой хваткой можно переписать прошлое и отменить ту страшную ночь. Но реальность не имеет обратного хода.

Это она.

Та самая маленькая выжившая девочка.

О чьём деле я знал гораздо больше, чем о делах многих собственных подчинённых. Чьи рапорты, сухие медицинские выписки и отчёты следователей я перечитывал десятки раз, пытаясь заглушить глухую вину за своё опоздание. Та, которую я до сегодняшнего дня ни разу не видел вживую.

Выжившая.

Оставшаяся совсем одна.

— Что-то узнал? — негромкий вопрос Станислава буквально выдёргивает меня из омута воспоминаний обратно в реальность.

Я медленно поднимаю на него потяжелевший взгляд.

— Она та самая девочка.

Станислав замирает. На долю секунды он перестает дышать, не мигая смотрит на меня, и я буквально вижу, как в его глазах запускается цепочка воспоминаний.

Щелчок.

Тот самый год. Протоколы закрытых заседаний. Громкое, грязное дело, которое грозило взорвать весь столичный регион.

Пять лет назад я только принял судейскую власть и заступил на пост Верховного Судьи. На меня, молодого преемника, тогда давили со всех сторон, а Москва уже жестко диктовала свои правила. Та история тогда прогремела слишком громко, оказалась слишком политической, слишком опасной, чтобы её можно было тихо замять или спустить на тормозах. И для меня то дело стало боевым крещением.

Станислав всё отлично помнит. Не хуже меня.

— Чёрт... — он откидывается на спинку стула и медленно проводит ладонью по лицу. — Тебе досталась не просто строптивая охотница. Это она.

Я молча киваю.

Мэр шумно выдыхает. На его лице больше нет и следа прежней расслабленности — он слишком хорошо понимает, с чем именно мы сейчас столкнулись.

— Значит, ты для неё — тот самый судья.

Я знаю, о чём он говорит.

Для Миры я пока — лишь высокомерный незнакомец из министерства, внезапный куратор. Но на самом деле моя роль в её жизни куда страшнее и глубже.

Я для неё — не просто сильный оборотень. Не просто тот, кто сегодня нагло заявил права на её будущее. Я — тот самый человек, который пять лет назад, едва получив мантию и власть, подписал смертный приговор тем, кто уничтожил её семью. Последняя, непреклонная инстанция.

Судья, чья подпись завершает то кровавое дело.

И она об этом даже не догадывается.

И это не значит, что я имею право ломать её жизнь так, как мне удобно.

Но самое паршивое, что именно это я и собираюсь сделать. Прямо сейчас.

— Надо вытаскивать её оттуда. И быстро, — говорю я Станиславу.

Он вскидывает на меня тяжёлый взгляд.

— Забрать в качестве кого? — сухо спрашивает он. — Своей пары или охотницы?

Я туплю секунду, и эта короткая заминка злит меня самого.

— Как девчонку, которую нужно спасать, — отрезаю я. — Ты же понимаешь: если хоть одна тварь пронюхает, кто она мне... На неё откроют охоту все, кто годами мечтает пустить мне кровь. Она для моих врагов станет мишенью номер один. Её убьют просто ради того, чтобы достать меня.

Стас медленно кивает, его лицо портит мрачная складка. Тут он спорить не станет. Моих недоброжелателей хватит на небольшую армию, и они с радостью перегрызут девчонке горло, лишь бы ослабить Верховного Судью.

— Ладно, — роняет он. — Делай что должен.

Покидаю ресторан. Сажусь в машину и еду обратно в университет.

По дороге отдаю необходимые распоряжения по телефону, решая вопросы с её переводом и личным делом. Чем дольше говорю с кураторами академии, тем отчётливее понимаю: во мне сейчас берёт верх не только зверь, у которого сносит крышу от близости пары. Во мне говорит Судья — тот, кто привык единолично двигать фигуры на шахматной доске и решать чужие судьбы по собственному усмотрению.

Это опасная, скользкая грань. Но я всё равно жму на газ.

Если Мирослава думает, что у неё до сих пор есть выбор, то очень скоро она поймёт, насколько эта иллюзия хрупка. Выбора я ей просто не оставлю.

Я вхожу в спортивный корпус.

Медведь внутри недовольно ворочается и скалится. Её аромат я чувствую сразу — сквозь запах дешёвой хлорки и железа пробивается сладкий, дразнящий запах. Но теперь он густо смешан с адреналином, соленым потом и острой, ноющей физической болью.

Значит, она снова на матах.

Даже после того тяжёлого удара, который она уже пропустила на утренней тренировке. Я едва сдерживаю мрачную, сухую усмешку.

Решила показать характер. Доказать, что она сильная. Охотница.

Ребёнок.

Упрямый, злой, израненный ребёнок, который из последних сил цепляется за право считаться взрослым и самостоятельно распоряжаться своей жизнью.

По человеческим меркам Мирослава уже взрослая женщина.

По моим — слишком юная, слишком горячая. Она привыкла рубить с плеча, совершенно не думая о последствиях, цену которых ей только предстоит узнать.

И от этой её глупой отваги во мне просыпается отнюдь не нежность.

Тревога.

И глухое раздражение от того, что меня вообще способно зацепить подобное.

Я прохожу вглубь зала и направляюсь прямиком к тренеру. Он смотрит на меня с вежливым интересом и сразу отвлекается от курсантов.

— Демид Викторович, — уважительно кивает он.

— Есть разговор.

Пара коротких, негромких фраз, и вот уже тренер объявляет спарринг с лучшим курсантом на потоке. Мне даже не нужно спрашивать, кого именно он вызовет на ковёр. Среди общего невнятного гула в зале я отчётливо выделяю её имя.

— Мирослава.

Она выходит вперёд. Вся собранная, натянутая как струна. И слишком гордая, чтобы показать, насколько сильно моё присутствие выбивает её из колеи.

Наш бой начинается без долгих прелюдий.

Мира двигается быстро, пытается разорвать дистанцию и кружить по ковру, но я с первых секунд вижу её главную проблему — злость опережает мысли. Она дерётся на чистом адреналине.

И это фатально.

Ярость — худший союзник в бою, она напрочь лишает хладнокровия.

Девчонка ошибается раз за разом и в своём упрямстве даже не замечает, как сама идёт туда, куда мне нужно. Будь она хоть немного старше, холоднее, опытнее — она взяла бы секунду на передышку и анализ. Оценила бы моё положение и не повелась на такую элементарную уловку.

Но Мирослава пока умеет только бить в ответ, совершенно не думая о цене каждого следующего шага.

Молодость. Бескомпромиссная, дикая и пока ещё очень глупая.

Я вижу её тактическую ошибку отчётливо.

Она — нет.

Мне остаётся лишь дождаться секунды, когда она сама подставится под удар в своём слепом, яростном порыве.

Один короткий шаг вперёд — и весь её рисунок боя мгновенно ломается.

Мирослава просто не успевает перестроиться. Я на опережение перехватываю её замах, блокирую бьющую руку, резко тяну на себя — и в следующую секунду она уже плотно зажата в моём захвате. Спиной к моей груди.

Моя ладонь мёртвой хваткой смыкается на её тонком запястье. Пальцы отчетливо ощущают шероховатую текстуру свежего чёрного тейпа и частый, испуганный стук пульса под ним.

Запах.

Тёплый, обволакивающий аромат дикого мёда и терпкой, согревающей корицы заполняет мои лёгкие.

Бурый внутри вздрагивает, испуганно замирает на долю секунды — и тут же с глухим, требовательным рыком рвётся наружу, почуяв эту сводящую с ума сладость.

Две сотни лет безупречного контроля. Две сотни лет подавленных, загнанных в самый темный угол инстинктов. И оказалось достаточно одного-единственного вдоха этого запаха, чтобы зверь оскалил клыки и попытался подчинить меня своей воле.

Делаю глубокий вдох, силой удерживая зверя на привязи, и едва заметно усиливаю хватку.

Пусть чувствует мою силу.

Пусть понимает: она проиграла этот спарринг не потому, что физически слаба. А только потому, что позволила ярости думать за себя на поле боя. Для охотника такая ошибка на вылазке всегда равна смерти.

Я смотрю на неё сверху вниз. Вижу, как подрагивают её плечи, как в ней всё кипит от бессильной злости и упрямства, как пульсирует это её глупое, отчаянное: «не сдамся».

Но прямо сейчас она не способна трезво мыслить. И в этой импульсивности кроется её главная, самая страшная уязвимость.

Передо мной стоит не опасный, хитрый противник, умеющий просчитывать риски на шаг вперёд. Передо мной — слишком молодая девчонка, готовая зубами вцепиться в любой вызов и расшибиться в кровь, лишь бы не показать слабость перед Верховным Судьёй.

И именно поэтому следующее я произношу почти само собой:

— Давай заключим пари.

Мой голос звучит лениво, обманчиво спокойно. Я слегка ослабляю хватку на её замотанном запястье, но не выпускаю её из плена своего тела ни на миллиметр.

Дыхание у Мирославы сбивается, становится частым и прерывистым. В глазах, когда она пытается скосить их на меня, плещется гремучая смесь настороженности и чистой, неразбавленной злости.