Бурый. Истинная для медведя

— Хороший перекрут, — нарушаю повисшую тишину, глядя на её сжатые до побеления костяшек кулаки. — Но против взрослого волка хитрости работают ровно один раз.

Она резко вскидывает голову. Взгляд тёмный, колючий, готовый к обороне.

— Я знаю, как они двигаются. Я справлюсь, — произносит она с вызовом, хотя сбившееся дыхание и дрожь в коленях выдают её с головой.

Сдерживаю снисходительную усмешку, хотя уголок губ едва заметно дёргается.

— Нет, — отрезаю, глядя прямо в её упрямые глаза.

Она напрягается, как готовая броситься змея.

— Вы ничего обо мне не знаете, — цедит девчонка сквозь зубы.

Делаю едва заметный, медленный вдох, подавляя глухое рычание Косолапого, которому невыносимо видеть её боль, но который отчаянно хочет запереть её в клетке ради её же блага. Заложив руки за спину, я чуть склоняю голову.

— Я знаю, что тебе девятнадцать, — произношу ровно, но в моём голосе начинает звучать тяжёлая, давящая сталь. — Что ты заучила уголовные кодексы и научилась правильно группироваться при падении. Но это — игры на матах.

Делаю короткую паузу, позволяя моей ауре слегка, лишь на долю секунды, коснуться её сознания.

— Реальное столкновение с оборотнем — это не спарринг по правилам. Это не красивые подножки. Это момент, когда двухсоткилограммовая тварь перестаёт играть и просто смыкает челюсти. Это хруст костей. Это кровь напарника на асфальте и животный, парализующий ужас, от которого не спасёт ни один заученный приём из учебника.

Я замолкаю, позволяя этим жестоким словам осесть в её разуме.

Наблюдаю, как внутри неё разворачивается борьба. Её юношеский, отчаянный максимализм с размаху разбивается о ледяную, выкованную столетиями стену моего опыта. Она хочет возразить.

Её губы сжимаются в тонкую линию.

— Я не ребёнок, чтобы меня пугать, — наконец выдавливает она. Голос звучит глухо, но уже без прежней самоуверенности.

Я слегка улыбаюсь, но без тени насмешки. В этой улыбке — лишь тихий, неподъёмный вес двух сотен лет, которые я оставил за плечами.

— Для меня — ребёнок, — отзываюсь я негромко.

Она хочет возмутиться, в её глазах мгновенно вспыхивает привычный протест, но я говорю мягко, почти бережно, пресекая любые попытки спорить:

— Я говорю это не для того, чтобы задеть твою гордость. В твоих движениях есть сила, и сегодня ты сделала то, что казалось невозможным — уложила волка. Но твои тренировки, твои книги и залы — это тепличный, безопасный мир. А я видел, как оборотни убивают на самом деле. Видел, как гибли лучшие из лучших. Опытные, бесстрашные охотники, которые провели в боях десятки лет и считали себя неуязвимыми. Реальный зверь не дерётся ради очков или победы в спарринге. Он рвёт на части. Одно неверное движение, одна секунда страха — и всё заканчивается. Твой нынешний опыт — ничто против первобытной, слепой ярости, которую невозможно просчитать по учебникам.

Я всматриваюсь в её бледное, напряжённое лицо. Она упрямо держит удар моих слов, хотя я чувствую, как сильно они ранят её веру в себя.

Медведь внутри меня затихает. Его глухой, собственнический рокот превращается в тёплую, защищающую волну. Этот упрямый, когда-то изломанный ребёнок понятия не имеет, в какое пекло собирается шагнуть. Но теперь, когда я нашёл её, моя единственная цель — сделать так, чтобы она выжила. Даже если ради этого мне придётся силой удерживать её за линией фронта.

— Подумай об этом, — тихо роняю я.

Разворачиваюсь и размеренным шагом ухожу прочь, оставляя её наедине с её упрямством и моими словами.

Глава 7

Он разворачивается и размеренным шагом отходит назад, скрываясь в глубокой тени у самого выхода из аудитории, но в воздухе всё ещё отчётливо пахнет грозой и горьким кофе. Я физически чувствую его тяжёлый, немигающий взгляд, направленный мне в спину.

Я провожаю его глазами, стискивая зубы так, что начинают болеть челюсти. Внутри всё горит от бессилия и злости.

Я проиграла.

Спина ноет от жёсткого удара о маты, мышцы измождены до предела, и теперь, когда адреналин схватки окончательно спадает, боль накатывает тупой, тяжёлой волной. В ушах всё ещё звенит его тихий, уверенный голос, который так безжалостно расколол мою веру в собственные силы.

Кто он вообще такой, чтобы судить меня?

У кафедры Станислав Король обводит притихший зал цепким, львиным взглядом. Он делает многозначительную паузу, убеждаясь, что внимание каждого студента сейчас приковано исключительно к нему.

— Вы только что стали свидетелями возможного будущего, — заявляет мэр с абсолютной уверенностью. — Даже самые сильные люди могут оказаться уязвимыми. Безжалостная реальность не прощает ошибок, и если вы не научитесь думать на шаг вперёд, вас не спасёт никакая подготовка.

Внезапно раздаётся звонок с пары. Волна шёпота мгновенно прокатывается по рядам, и голоса студентов сливаются в единый гул. Морок, окутавший аудиторию во время боя, наконец спадает, возвращая в зал привычную студенческую суету.

Превозмогая слабость и ломоту во всём теле, я заставляю себя подняться со скамьи. Молча, ни у кого не отпрашиваясь, я забираю свои вещи и направляюсь к выходу. С каждым шагом спина отзывается глухой болью, но я упрямо держу осанку ровно, проходя мимо замершего в тени у дверей незнакомца и демонстративно не глядя в его сторону.

Едва мы с Софи выходим в гудящий коридор, нас тут же нагоняет Вова. Лицо у него всё ещё багровое от злости, рюкзак небрежно зажат в кулаке.

— Мира! Ты как? — он бесцеремонно хватает меня за предплечье, заглядывая в лицо. — Спина цела? Этот цепной пёс мэра вообще берегов не видит. Провести такую подсечку против девчонки на обычном показе! Если бы тот мужик в костюме его не рявкнул, он бы тебя точно в узел завязал.

— Всё нормально, Вов, не ори, — тихо шиплю я, мягко высвобождая руку. — Жить буду. Спина просто ушиблена.

Вокруг нас творится настоящее безумие. Коридор буквально взрывается от обсуждений. Студенты, вывалившиеся из нашей аудитории, только и делают, что перемывают кости неожиданным гостям.

Мимо нас проносятся две девчонки с параллельного курса, бурно жестикулируя и чуть ли не подпрыгивая от восторга:

— Нет, ты видела его?! Тот, который на татами стоял! Боже, какой красавчик... Эти плечи, эти татуировки на руках! Я чуть не забыла, как дышать, когда он футболку поправил! Интересно, он из личной охраны мэра?

— Да какая разница! Ты на второго посмотри, — перебивает её подруга, понижая голос до благоговейного шёпота. — Который в строгом костюме у дверей стоял. От него же за версту веет такой дикой, тёмной силой! Он один раз на меня глянул, и у меня ноги подкосились. Такой мужчина... Космос просто.

Я провожаю их хмурым взглядом. «Космос», как же. Обычный высокомерный индюк.

— Да уж, девчонки как всегда о своём, — Софи испуганно оглядывается через плечо, проверяя, не подслушивает ли нас кто-то из толпы, и увлекает нас дальше по коридору. — Но они правы в одном. Тот мужчина в костюме... Мира, ты хоть понимаешь, кто за тебя заступился?

Я задумчиво тру ноющее плечо.

— Без понятия. Какой-то чиновник при Короле. А должна?

Софи резко останавливается прямо посреди прохода, заставляя идущих сзади ребят выруливать в стороны. Она смотрит на меня круглыми глазами, в которых сквозит смесь паники и трепета.

— Мира, это Демид Буров. Верховный Судья.

Я замираю на месте, не в силах сделать даже вдох. В ушах начинает шуметь.

Судья. Тот самый.

Теперь всё мгновенно встаёт на свои места. Его леденящая уверенность, безупречный вид, стальные нотки в голосе и то, как беспрекословно его приказу подчинился этот опасный боец на татами. Это человек, перед которым преклоняются преступники. Оборотень-медведь, которого уважают и боятся даже самые влиятельные, дикие стаи столицы. Мужчина, который одним словом решает чужие судьбы.

Становится понятно, почему в зале царила такая мёртвая, удушающая тишина.

— Что он здесь делает? — хрипло спрашивает Вова, тоже растеряв всю свою спесь. Он оглядывается назад, на двери триста двенадцатой. — Мэр Король привёл его сюда... Зачем?

Софи качает головой:

— Понятия не имею. Но такие фигуры просто так в университетах не появляются. В городе явно что-то назревает.

Мы медленно идём дальше, а внутри меня разгорается глухая, обжигающая злость. И дело не только в проигранном спарринге. Меня до дрожи раздражает то, как этот Буров со мной разговаривал. Свысока. С вежливой, удушающей жалостью, словно я глупый, несмышлёный ребёнок, который вообще ничего не смыслит в этой жизни и лезет в чужие взрослые игры.

«Для меня — ребёнок», — снова звучит его бархатный голос в моей голове.

Я сжимаю кулаки так, что ногти больно впиваются в ладони. Я докажу ему. Докажу им всем, что способна выжить на этой территории и стоять на ногах до конца. Даже если ради этого мне придётся стереть колени в кровь на тренировках.

Оставшиеся пары тянутся невыносимо долго. На судебной баллистике профессор нудно бубнит о трасологии и углах вхождения пуль, но формулы на доске расплываются у меня перед глазами. На следующей лекции по анализу биологических следов иных я и вовсе тупо смотрю в окно. На меня никто не обращает внимания, никто не выделяет из толпы первокурсников. И только к вечеру я окончательно осознаю, насколько сильно утреннее появление Верховного Судьи выбило меня из колеи. Пальцы до сих пор помнят то странное, обжигающее тепло его ладони.

Последний урок в расписании — прикладная физическая подготовка и спарринги.

Перед выходом на ринг захожу в раздевалку. Здесь душно, пахнет дешёвым мятным дезодорантом, влажным трикотажем и хлоркой из душевых. Металлические дверцы шкафчиков то и дело хлопают с противным жестяным стуком. Девчонки вокруг бурно обсуждают утреннее происшествие, смеются и вовсю строят планы, как привлечь внимание симпатичного инструктора Игоря.

Я молча стягиваю гражданскую одежду и замираю перед мутным зеркалом. На бледной коже моих запястий уже наливаются чёткие, тёмно-синие полумесяцы — следы стальных пальцев Ильи. Лопатка горит огнём, а при любом резком вздохе ушибленные рёбра отзываются тупой болью.

Стиснув зубы, беру рулон чёрного спортивного тейпа и плотно, виток за витком, заматываю предплечья до самых ладоней, скрывая синяки. Натягиваю плотную компрессионную футболку и свободные штаны. Сделать несколько круговых движений, чтобы размять затекшие плечи. Спина жалобно стреляет болью, но я заставляю себя дышать ровно.

На татами меня уже ждёт Владимир. Он переминается с ноги на ногу, разминая шею. Вова невероятно силён, вынослив и чертовски быстр для своих габаритов.За годы совместных тренировок я изучила его боевую манеру до мельчайших деталей. Он знает мои слабые места, а я знаю его излюбленные связки.

Когда я подхожу ближе, Вова не торопится вставать в стойку. Он внимательно оглядывает меня с ног до головы. Я стараюсь держаться максимально ровно, но в момент, когда поднимаю руки для блока, компрессионная ткань рукава слегка натягивается, обнажая край чёрного тейпа и проступающую над ним багровую гематому.

Вова замирает. Его взгляд мгновенно тяжелеет. В его глазах вспыхивает тревога вперемешку со злостью.

— Ты с ума сошла? — негромко, но резко спрашивает он, делая шаг ко мне. — Я же видел, как этот пёс приложил тебя у кафедры. Ты еле дышала, когда поднималась. Какого чёрта ты вообще вышла на этот спарринг? Сдала бы зачёт в другой день.

— Нормально всё, Вов. Не начинай, — тихо отвечаю я, упрямо уходя в сторону и занимая боевую позицию. — Обычный ушиб. Нам нужно тренироваться.

Он недовольно качает головой. В его лице больше нет привычного азарта, только нарастающее беспокойство. Он слишком хорошо знает, чем для меня могут закончиться подобные нагрузки после той аварии.

— Смотри мне, — глухо бросает он, неохотно поднимая руки к лицу и начиная плавно двигаться по кругу. — Чувствуешь, что спина не держит — сразу останавливай бой. Поняла?

— Поняла-поняла, — бросаю, концентрируясь на его движениях. — Нападай уже.

Воцаряется тишина. Шумы спортзала словно отходят на задний план.

И поединок начинается.

Вова атакует без промедления. Он делает быстрый шаг вперёд и наносит ложный выпад левой, пытаясь отвлечь моё внимание от своей ведущей правой ноги. Но мой взгляд не обмануть. Я разгадываю его замысел и смещаюсь по диагонали, избегая захвата. Однако Вова тут же перестраивает направление атаки, прессингуя меня весом.

Он гораздо опытнее в лобовых столкновениях и физически сильнее меня на порядок. Но он не такой быстрый. И далеко не такой осторожный, как я сегодня.

— Быстро, Мир. Но недостаточно.

— Давайте проверим? — с вызовом бросаю ему.

Он снова идёт в напор, но на этот раз я не собираюсь выжидать в глухой обороне. Стремительно сокращаю дистанцию, уклоняюсь от тяжёлого бокового удара, выворачиваю корпус и наношу хлёсткий ответный удар снизу.

Вова пытается выставить блок, но не успевает перекрыть траекторию полностью. Мои замотанные тейпом пальцы жестко впиваются в его рёбра — не в полную силу, но достаточно ощутимо.

Он шумно выдыхает через нос и прищуривается:

— А вот теперь совсем другой разговор.

Я не трачу силы на ответы.

Вова снова смещается, наращивая темп. Он наступает, методично пытаясь зажать меня у края татами и заставить капитулировать. Не выйдет. Мы кружимся по арене, выискивая уязвимости в стойках друг друга. Вова вовсю использует своё преимущество в массе, пытаясь загнать меня в ловушку, но я держу дистанцию, просчитывая каждый его шаг наперёд.

Внезапно он совершает резкий, обманный выпад вперёд.

Ему кажется, что он поймал меня на противоходе. Но я только этого и жду. Позволяю ему поверить в мою ошибку, а в следующую долю секунды ныряю под его занесённую руку и мощным, концентрированным толчком в корпус сбиваю его с траектории.

Вова тяжело теряет равновесие и с глухим стуком опускается на одно колено, упираясь ладонью в маты.

Он пару секунд дышит сквозь зубы, а затем поднимается, потирая ушибленный бок. В его прищуренных глазах вспыхивает искреннее уважение.

Я лишь молча пожимаю плечами, снова поднимая руки к подбородку и готовясь к новому раунду. Но начать мы не успеваем.

Внезапно в зале резко меняется атмосфера.

Разгорячённый воздух вокруг мгновенно остывает, становясь тяжёлым и удушливым, словно перед началом сильнейшей грозы. В затылке искрами вспыхивает странное, покалывающее напряжение. Гул голосов других студентов вокруг нас мгновенно стихает, сменяясь мёртвой, настороженной тишиной.

Растерянно опускаю руки и осматриваю помещение, уже точно зная, чьё присутствие заставило этот зал замереть.

Глава 8

Я неотрывно слежу за её удаляющейся фигурой. Каждое движение девчонки, её упрямо выпрямленная спина и чуть покачивающийся шаг отзываются в моих висках навязчивым, глухим шумом.

Она скрывается за поворотом коридора, унося с собой дразнящий аромат грозы, но Медведь внутри меня и не думает затихать. Он мечется под кожей, скребёт когтями и глухо, требовательно рокочет, призывая броситься вслед, перехватить и вернуть её. Это бешеное внутреннее давление заставляет кровь бурлить, толкая на поступки, которые я, как Верховный Судья, просто не имею права совершать на глазах у целой академии.

Я стою на месте. Удерживаю контроль силой воли.

Хотя впервые за последние полвека я не уверен, что этой воли мне хватит.

— Демид Викторович? — негромко окликает Илья.

Я медленно оборачиваюсь. Мой телохранитель напряжён до предела, в его глазах застыли настороженность и глубокое замешательство. Он чует исходящую от меня тяжёлую, подавляющую волну озона — его волчьи инстинкты буквально вопят об опасности.

Илья неловко трёт шею, отводя взгляд в сторону и подбирая слова.

— Я... не был в курсе, босс. Правда. Не почувствовал сразу.

Его голос звучит непривычно глухо. Похоже, мой защитный рык на татами объяснил ему гораздо больше, чем любые слова. Я задерживаю на нём холодный взгляд чуть дольше, чем требует простое приличие, заставляя волка внутри него признать свою оплошность. Илья держится стойко, но его плечи инстинктивно опускаются под моим давлением.

— Всё в порядке, — роняю я спокойно, возвращая маску безразличия.

Он коротко кивает, хотя я вижу по лицу — мне не удалось его обмануть. Да я и сам по уши погряз в сомнениях. Мысли путаются, я злюсь на собственную слабость и совершенно не понимаю, кем для меня является эта дерзкая девчонка и почему её запах лишает меня рассудка.

Я делаю шаг в сторону, собираясь идти к выходу из учебного корпуса, но на секунду замираю.

— Илья.

— Да, Демид Викторович? — тут же подтягивается он.

— Собери мне на неё всё. Личное дело, медицинскую карту, питерские архивы. До конца дня её папка должна лежать у меня на столе.

Илья на мгновение прищуривается, переваривая приказ, но лишних вопросов не задаёт. Он лишь молча кивает и бесшумно удаляется выполнять поручение.

Я медленно выпускаю горячий воздух сквозь зубы, пытаясь силой подавить глухое, ворочающееся в груди раздражение. Косолапый внутри сворачивается клубком, но продолжает бдительно прислушиваться к коридорному шуму.

— Ну и ну, дружище. Ты, оказывается, не зря сюда пришёл, — раздаётся за моей спиной ехидный, низкий голос.

Я не оборачиваюсь. Станислав слишком быстро и чертовски точно подмечает любые детали. И по его довольной, снисходительной интонации я сразу понимаю: этот момент он мне припомнит ещё очень много раз.

— Кажется, ты нашёл свою пару.

Он негромко усмехается, словно заранее предвидел подобный исход. Медленно поворачиваю голову и молча смотрю на него в упор. Внутри меня всё глухо клокочет. Это не просто злость — это глухое, тревожное осознание того, что мои железные, выстраиваемые веками принципы только что дали глубокую, неисправимую трещину.

— Помолчи, — роняю я сквозь зубы.

Станислав тихо хмыкает, но спорить не пытается. На секунду в его золотистых глазах мелькает тень воспоминаний. Я знаю, о чём он думает. Три года назад он точно так же потерял контроль, когда встретил Сабину. Тогда мэр Москвы тоже наивно полагал, что сможет удержать зверя на поводке, сохранить прежнюю хладнокровную маску и заставить старые законы работать как прежде.

Но с появлением пары все твои правила и устои рушатся одно за другим, превращаясь в прах.

— Пойдём, — коротко бросаю я, окончательно разворачиваясь к выходу. — У нас ещё много дел.

Я иду вперёд по коридору академии, затылком чувствуя, как у дверей залы замерла девчонка с упрямым взглядом. Я заставляю себя не оглядываться. Нужно выбросить её из головы. Вернуться к отчётам, к суду, к привычной министерской рутине.

Медведь под кожей яростно восстаёт против этой мысли, дерзко скалясь на каждый мой мысленный приказ.

Через полчаса мы обнаруживаем уютный ресторанчик, расположенный неподалёку от университета. Мы выбираем самый дальний и тихий столик в углу зала. Мягкий полумрак, приглушённый свет и ненавязчивый джаз создают атмосферу уединения, скрывая нас от уличного шума. За тяжёлым дубовым столом у окна мы можем спокойно обсудить всё, не опасаясь подслушивания.

Я внимательно смотрю на Станислава. Его манера сидеть, расслабленная и уверенная, в последнее время кажется мне необычной. За те три года, что он провёл с Сабиной, в нём произошли значительные изменения. Это не признак слабости или мягкости, а скорее глубокая внутренняя сосредоточенность человека, который наконец обрёл своё место и больше не чувствует необходимости бороться с окружающим миром.

— Как Сабина? — интересуюсь я, поднося бокал с минеральной водой к губам и делая медленный глоток.

Станислав отвечает не сразу, его губы трогает мягкая, непривычно искренняя улыбка, а в золотистых глазах загорается тёплый, глубокий свет.

— Всё замечательно, — говорит он. — Близнецы не отходят от неё ни на шаг. Эти маленькие львята уже проявляют свой характер.

Он качает головой, и я замечаю, что эта улыбка абсолютно искренняя, лишённая привычного политического притворства. Год назад он впервые стал отцом. Наблюдать за этим изменением в суровом мэре города неожиданно увлекательно и даже немного необычно. Раньше Станислав казался мне холодным, расчётливым политиком, лишённым простых человеческих эмоций. Но сейчас, когда он говорит о доме, его голос обретает такую мягкую, бархатистую глубину, которую я не слышал за все годы нашей дружбы.

— Как долго ты её добивался? — спрашиваю я, аккуратно ставя бокал на стол.

Станислав едва заметно усмехается, глядя на игру света в стекле.

— Почти год.

Я удивлённо приподнимаю бровь. Год — это огромный срок для высшего хищника, чей зверь требует получить желаемое немедленно. Но в его лице нет ни тени сожаления. Он явно не считает это время потерянным.

— И оно того стоило, — спокойно добавляет он.

Я откидываюсь на спинку стула, складывая руки на груди. В памяти мгновенно всплывает образ Сабины. Я видел её всего однажды, мельком, во время той короткой и напряжённой рабочей встречи в Самаре. Помню, как меня поразила её дикая, порывистая грация и абсолютно независимый, колючий взгляд золотых глаз. Она стояла перед столичным мэром как равная, всем своим видом показывая, что плевать хотела на его статус и влияние. Настоящая, гордая львица, которую невозможно запереть в золотой клетке.

— Она ведь сначала тебя даже близко не подпускала? — прищуриваюсь я. — Не признавала связь?

Станислав усмехается шире, и в этой усмешке проскальзывает тень прежнего азарта:

— Не то слово. Она рычала на меня так, что стёкла в кабинете дрожали. Пару раз едва лицо мне не расписала. Львицы не умеют подчиняться, Демид. Сабина до последнего верила, что сможет перерубить эту нить и уйти. Мне пришлось буквально по крупицам доказывать ей, что я не собираюсь ломать её характер. Это был самый тяжёлый, изматывающий, но самый лучший год в моей жизни.

Я молчу, переваривая его слова. Его откровение ложится на душу тяжёлым грузом.

Если даже Станиславу — сильному, опытному льву — пришлось пройти через этот ад, чтобы приручить свою пару, то что ждёт меня с этой упрямой девчонкой-охотницей, которая при одном моём появлении ощетинивается, как дикий зверёк?

— Помню, как она посмотрела на меня, когда я прямо сказал, что мы пара, — Станислав невозмутимо нарезает мясо в своей тарелке.

— И как?

— Как будто я безумец.

Я издаю короткий, невесёлый смешок. Представляю эту картину.

— Сделал всё необходимое, чтобы она это осознала, — лаконично продолжает он, а затем переводит на меня пристальный, золотистый взгляд. — Теперь мы — семья. У нас общие дети, общий прайд.

— У тебя всё было легче, — роняю я, сжимая вилку крепче. Металл под моими пальцами кажется податливым и тёплым. — Вы одного вида. Вы оба — хищники. А моя...

Обрываю себя на полуслове, понимая, что сболтнул лишнего.

Станислав не торопит. Он медленно откладывает нож и выжидающе смотрит на меня.

— А твоя? — спокойно переспрашивает он.

Я смотрю ему прямо в глаза, озвучивая то, что до сих пор отказывается принимать мой собственный разум:

— Человек. Охотница.

Станислав откидывается на спинку стула. Лёгкая, дружеская усмешка мгновенно исчезает с его лица, сменяясь суровой сосредоточенностью государственного мужа.

— Хуже, — роняет он тихо. — Она лучшая на курсе. Уже в списке элитного пополнения, которое готовят к зачисткам в закрытых секторах.

Челюсть сводит с такой силой, что во рту становится горько. Косолапый внутри резко вскакивает на лапы, вздыбливая шерсть, и на этот раз я сам, всем своим существом, чувствую бешеное желание поддаться его ярости.

Раздаётся тихий, противный хруст. Тяжёлая стальная вилка в моих пальцах медленно сминается, превращаясь в бесполезный кусок изогнутого металла.