Бурый. Истинная для медведя

— О чём вы?

Я чувствую всем телом, как она напрягается. Ей хочется вырваться из захвата и одновременно понять, к какому финалу я её веду.

— Всё просто, — отвечаю ей на ухо, намеренно не выпуская из плена. — Положишь меня на лопатки — больше меня не увидишь. Проиграешь — пойдёшь со мной.

Молчание. В зале будто разом выключают все звуки.

Я буквально физически ощущаю, как лихорадочно работает её мысль.

Секунда. Другая. И она кивает. Слишком быстро. Безумно, фатально быстро для того, кто учится выживать на войне.

Без единого уточнения. Не спросив, куда именно мы пойдём в случае её поражения. Не спросив, на каких условиях и в качестве кого.

Не поинтересовавшись, что будет потом, когда игра закончится.

Вот оно.

Никакого расчёта. Ни капли взрослой, профессиональной осторожности, которой её обязаны были обучить в этих стенах.

Одно лишь упрямство.

Она настолько отчаянно хочет выгрызть у меня право не подчиняться и остаться свободной, что без оглядки хватается за сомнительную сделку, даже не потрудившись разобрать её правила до конца.

И эта её слепая, отчаянная смелость задевает меня куда сильнее, чем следовало бы.

Потому что судейская часть меня уже ждала подвоха. Ждала жёсткого сопротивления, каверзных вопросов, попытки выторговать себе безопасные рамки или хотя бы элементарной осторожности бойца.

А получила лишь очередную вспышку красивого, яростного упрямства.

Глава 11

Я не слушаю.

Просто отказываюсь его слышать.

Этот голос — глубокий, ровный, пугающе уверенный в собственной правоте — режет слух не хуже лезвия. Буров словно высечен из цельного куска камня. Он слишком давно привык говорить так, чтобы ему никогда и никто не смел возражать.

Он смотрит на меня без тепла. Без сочувствия. В его глазах нет даже банального раздражения — только холодное, отстранённое любопытство, с каким обычно оценивают неудавшийся эксперимент.

— Ты слишком торопишься, — произносит он ровным, почти безразличным тоном.

Я сжимаю зубы до боли и, не давая себе времени на раздумья, бросаюсь вперёд.

Почти вслепую.

Напролом, как загнанный в угол зверь, который от ярости перестал чувствовать и ноющую боль в рёбрах, и страх.

Но его уже нет на прежнем месте.

Он уходит с траектории моей атаки с пугающей, ленивой лёгкостью, будто заранее знал каждый мой шаг до миллиметра. Это уже давно не учебный спарринг равных. Это жестокая, наглядная демонстрация той колоссальной пропасти, что лежит между нами.

— Напор — это хорошо, — звучит у меня за спиной его низкий, бархатный голос. — Но без холодного расчёта ты — просто удобная мишень.

— Замолчите! — срываюсь я на резкий выдох и снова разворачиваюсь, выбрасывая руку для удара.

Мои выпады один за другим уходят в пустоту. Шаги глухо пружинят о плотные маты татами, дыхание дерёт горло, а его спокойный голос продолжает методично препарировать каждое моё движение:

— Слишком широкий шаг. Заваливаешь корпус при замахе.

Короткое, почти невесомое движение — и его пальцы стальным замком смыкаются на моём запястье, прямо поверх плотной ткани чёрного тейпа. Центр тяжести мгновенно смещается, я теряю опору под ногами и едва не лечу на ковёр, но Буров сильным рывком удерживает меня на весу, намертво прижимая спиной к своей каменной груди.

Меня мгновенно окутывает его тяжёлым, до безумия тёплым запахом дикого мёда и терпкой корицы, от которого на секунду предательски кружится голова.

— Не спеши, — тихо велит он, и его горячее дыхание обжигает кожу у моего виска.

Его голос звучит намного мягче, чем должен.

— Думай.

Я отчаянно пытаюсь выкрутить запястье, но его хватка крепка как тиски. Буров не делает мне больно, и это холодное, расчётливое милосердие унижает. Он не ломает меня. Он просто полностью контролирует каждое моё мимолётное движение.

— Думай, — повторяет ещё тише.

Эти слова звучат как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Резким движением Демид наконец разжимает пальцы, освобождая мою руку. Я отступаю на пару шагов назад, едва удерживая равновесие на ватных ногах. Воздух со свистом вырывается из лёгких, но я упрямо заставляю себя стоять прямо.

Буров по-прежнему не собирается атаковать всерьёз. Он лениво, почти небрежно уходит от моих выпадов, будто вообще не видит смысла вступать в настоящий бой с девчонкой-курсанткой.

— Не повторяй одну и ту же ошибку, — роняет он, легко уклоняясь от очередного замаха. — В реальном секторе тебя бы уже не было в живых.

— Если я настолько бесполезна, зачем вообще весь этот цирк? — срывается у меня с губ злой, хриплый вопрос.

Я пахала в этом зале до кровавых мозолей и разбитых суставов. Я заслужила своё право быть здесь, наравне со всеми.

Я не вещь и не трофей, который можно двигать по шахматной доске или таскать за собой просто потому, что сильному мужчине так захотелось.

— Именно для того, чтобы ты это наконец поняла.

Я до боли сжимаю кулаки, чувствуя, как под натянутым тейпом бешено колотится пульс. В груди удушливой лавиной вскипает ярость.

Резкий рывок вперёд — и я бью со всей силы, вкладывая в это движение всю свою злость, скопившееся унижение и отчаяние.

Я бью в пустоту. Буров уходит с линии атаки так легко, будто действительно знает все мои движения наперёд. И от этой его пугающей проницательности злость внутри вспыхивает с новой, разрушительной силой.

С глухим выдохом бросаюсь на него в последней, отчаянной попытке достать корпус.

На этот раз он не уклоняется. Встречает меня сам.

Его широкая ладонь стальными тисками перехватывает мою кисть прямо поверх чёрного тейпа. Лёгкий, почти ленивый поворот его корпуса — и я мгновенно теряю опору, улетая вниз.

Плотные маты татами с хлёсткой силой бьют в спину. Удар приходится прямо по многострадальным, саднящим рёбрам. Из груди разом вышибает весь воздух, в ушах глухо звенит, а перед глазами на секунду всё поглощает серая муть.

Я снова проиграла. Всухую.

Тяжело, со свистом втягивая воздух через силу, я приподнимаю голову.

Буров неподвижно стоит надо мной. Его тёмные, почти чёрные глаза сейчас абсолютно спокойны.

— Упрямая, — роняет он тихо. — Но упрямство без понимания своих лимитов — это безумие.

Пытаюсь рвануться и подняться на ноги, но он просто кладёт тяжёлую ладонь мне на плечо, без видимого усилия прижимая обратно к матам. Не даёт сделать глупость и подняться сразу, пока не восстановилось дыхание.

Мне хочется закричать. Вцепиться ногтями в его безупречный костюм. Ударить его хоть чем-нибудь, лишь бы стереть эту уверенность с его лица.

Но я не двигаюсь. Замираю под весом его ладони, чувствуя, как под кожей Бурова ровно и мощно бьётся сила высшего хищника.

Сегодня я не выиграю. И как бы сильно это ни било по моему самолюбию, приходится признать поражение.

Демид убирает руку с моего плеча и выпрямляется в полный рост.

Я остаюсь лежать на лопатках, уставившись в тусклый потолок тренировочного зала и пытаясь усмирить бешеный пульс. Рёбра ноют, а горло дерёт от сухости и злой обиды.

— Вставай. Урок окончен, — спокойно произносит он.

И протягивает мне свою широкую, раскрытую ладонь.

Его взгляд — слишком пристальный.

Он смотрит на меня так, словно уже единолично решил, что имеет на меня гораздо больше прав, чем я когда-либо буду готова признать.

— Теперь ты идёшь со мной, — произносит он спокойно, не терпящим возражений тоном.

Я пытаюсь отшатнуться, но слишком поздно.

Буров двигается плавно, неумолимо быстро, и уже через секунду я оказываюсь у него на руках. Он подхватывает меня под колени и спину — легко, непринуждённо, словно во мне нет вообще никакого веса.

И эта его абсолютная физическая лёгкость злит меня сильнее всего. Я упираюсь ладонями в его широкие плечи, чувствуя под пальцами плотную ткань костюма и неподатливый, каменный рельеф мышц, но мои попытки сопротивляться кажутся жалкими.

— Отпусти! — я с размаху бью его кулаком по плечу, но он даже не морщится. Вообще никак не реагирует на удар.

Мне мучительно не хватает воздуха. То ли от бессильной ярости, которая душит изнутри, то ли от того, насколько бесцеремонно и крепко он прижимает меня к себе. Мои рецепторы снова затапливает его душный, дразнящий запах корицы и дикого мёда.

— У меня есть выбор! — кричу я ему прямо в лицо, отчаянно пытаясь вывернуться из его железного захвата. — Вы не имеете права!

Буров молчит.

Он просто несёт меня дальше, уверенно шагая прочь от татами.

Пространство вокруг нас словно схлопывается. В зале мгновенно воцаряется мертвая, звенящая тишина, в которой каждый глухой шаг Бурова звучит слишком громко, набатом отдаваясь в ушах. Я кожей чувствую на себе десятки ошарашенных, испуганных взглядов. Ребята переглядываются, кто-то начинает растерянно шептаться, но вмешаться и преградить ему дорогу не смеет никто. Даже тренер молча отступает в сторону, пряча глаза.

Конечно.

Перед ними не просто грозный проверяющий из министерства. Перед ними Демид Буров.

Верховный Судья, чьё слово в этих стенах приравнивается к закону.

Но только не для меня.

— Ты пока не в том положении, чтобы принимать решения, — отзывается он наконец. Ровно, лениво, словно моя отчаянная возня на его руках его совершенно не задевает.

Глава 12

Она стоит неподвижно.

Глаза горят злым, упрямым блеском, губы сжаты в тонкую линию, а плечи напряжены так, словно она и впрямь готова снова ринуться в бой, наплевав на недавнее сокрушительное падение на маты.

Маленькая дикая лисица. Своенравная. Злая. Напрочь лишённая чувства самосохранения.

Она отлично понимает, что проиграла этот раунд, но принимать поражение отказывается наотрез. Я буквально физически вижу, как в её душе сталкиваются глухая обида, злость, уязвлённая гордость и почти болезненная потребность снова швырнуть мне вызов. Даже зная, что итог окажется точно таким же.

Мне искренне интересно: что она предпримет теперь?

— Ну? — негромко спрашиваю я, удерживая её под прицелом тяжёлого, немигающего взгляда.

Мирослава молчит. Лишь сжимает кулаки так, что на пальцах белеют костяшки — словно одной только силой воли удерживает себя от очередной глупости.

Я делаю медленный, размеренный шаг вперёд, безжалостно вторгаясь в её личное пространство.

На долю секунды она застывает, но назад не отступает ни на дюйм.

Хорошо. Огонь в ней и правда есть. Настоящий, неукротимый.

— Ты утверждала, что способна идти сама, — напоминаю я, чуть склонив голову набок и ещё сильнее сокращая расстояние между нами.

Она резко, прерывисто выдыхает сквозь зубы, но упрямо продолжает молчать.

Я жду, давая ей возможность сделать выбор.

И она делает этот шаг. Не назад, пытаясь увеличивать дистанцию, а вперёд — прямо навстречу мне.

Напряжённая. Разъярённая. Но идущая на своих двоих.

— Это был нечестный бой! — выпаливает она, остановившись прямо передо мной.

Кулаки по-прежнему сжаты, грудь ходит ходуном от частого дыхания, а в глазах полыхает чистая, неразбавленная ярость.

Конечно.

Вот оно.

Никакого смирения. Никакого принятия поражения.

Только прямое, дерзкое обвинение.

И где-то в глубине души я вынужден признать: она не так уж неправа. Я превосхожу её по силе, весу и опыту на несколько порядков.

— Тогда учись быть честной с самой собой, Мирослава. Хочешь быть охотницей — веди себя как подобает охотнику. А не как человек, который позволяет слепой ярости думать за себя.

Она упрямо вскидывает подбородок, глядя на меня снизу вверх.

Её запах мгновенно меняется, становясь резче, острее. Дразнящая сладость дикого мёда приобретает горький оттенок, а корица начинает ощутимо обжигать рецепторы.

Косолапый внутри делает глубокий вдох и тут же подаётся вперёд, слишком довольный её злой, бурлящей силой.

Мне не нравится эта реакция. И дело вовсе не в её злости.

А в том, с какой пугающей легкостью я начинаю воспринимать её отчаянное сопротивление как нечто глубоко личное. Как то, что принадлежит мне по праву связи.

— Я не ребёнок! — рычит она, делая решительный шаг ко мне.

Медленно выдыхаю через нос, удерживая лицо каменным.

Слишком юная для тех решений, которые пытается принимать. Слишком горячая и неопытная, чтобы осознать всю степень опасности, в которую она так упорно лезет.

Но произношу я совсем другое:

— Тогда докажи это.

Мирослава замирает на месте.

Она смотрит мне прямо в глаза, и я отчётливо вижу, какая отчаянная борьба сейчас разворачивается внутри неё. Она лихорадочно ищет выход. Любое свободное пространство. Лазейку в правилах, которые я ей только что навязал.

Попробует сбежать.

Обязательно попробует доказать, что я не имею ни малейшего права её контролировать.

И в этом своём бунте она будет права куда больше, чем мне хотелось бы признавать.

Эта мысль неприятно, до крови царапает изнутри.

Я молча стискиваю челюсть, сдерживая глухой рык зверя.

Её документы уже у меня. Диплом — тоже. Она может злиться сколько угодно, метаться и ненавидеть меня, но отныне траектория её жизни полностью в моих руках.

Разница лишь в том, что для неё все мои мотивы всё равно будут выглядеть обычным, варварским захватом.

Станислав отлично понял, зачем я это делаю. Благодаря его влиянию в городе нам удалось провернуть всё быстро и без лишних вопросов со стороны руководства академии. Теперь девочка будет учиться у моих людей.

У лучших охотников ведомства.

У тех, кто на собственной шкуре узнал цену малейшей ошибке в закрытых секторах.

У тех, кто быстро выбьет из её головы дурь и покажет, что реальный бой — это не изящная дуэль с равными шансами на победу, а грязная, жестокая драка за выживание.

Если она так отчаянно хочет сражаться — пусть.

Но только по моим правилам. По правилам, которые гарантированно не дадут ей умереть на первой же вылазке.

А если всё-таки попытается сбежать?

Я найду её. В любом уголке страны.

Найду и остановлю.

Открываю перед ней пассажирскую дверь и помогаю сесть в салон машины.

На переднем сиденье за рулем уже ждет Илья. Стоит двери захлопнуться, как он коротко кивает мне в зеркало заднего вида, готовый тронуться с места в любую секунду.

Сажусь рядом с ней. Машина плавно трогается, бесшумно вливаясь в городской поток.

Мирослава тяжело дышит, отчаянно пытаясь удержать ускользающий самоконтроль. Её взгляд то и дело косится на боковое стекло, словно там всё ещё можно отыскать лазейку для побега.

— То есть вы просто... забрали меня? — наконец негромко цедит она. В её голосе недоумение смешивается с глухой, вибрирующей яростью.

Я слегка подаюсь вперёд, опираясь локтем о кожаный подлокотник между сиденьями и сокращая дистанцию до минимума.

— Ты сама согласилась на пари, — напоминаю ровным голосом.

— И куда мы едем? В управление? — в её глазах вспыхивает слабая надежда на официальный протокол.

Я перевожу взгляд на лобовое стекло и сухо бросаю Илье:

— В отель. Ко мне.

Илья лишь молча кивает, даже не поведя бровью, и плавно перестраивает машину в левый ряд, беря курс на центр города.

А вот Мирослава рядом со мной буквально каменеет. Её щеки мгновенно вспыхивают лихорадочным румянцем, а пальцы так сильно впиваются в колени, что сквозь плотную ткань тренировочных брюк отчетливо проступают побелевшие суставы.

Она пытается взять себя в руки, хотя я вижу, каких колоссальных усилий ей это стоит.

— И долго я там должна... находиться? — спрашивает она уже гораздо тише, косясь на затылок Ильи.

— Столько, сколько потребуется мне.

— Вы нарушаете статью три, пункт семь Кодекса безопасности оборотней! — вдруг выпаливает она.

Я медленно поворачиваю голову и встречаюсь с ней взглядом.

В её глазах плещется не просто гнев. Там читается отчаянная, почти паническая попытка нащупать хоть какой-то рычаг давления, способный меня остановить. Цитировать законы Верховному Судье — верх наивности.

Ещё полвека назад подобная дерзость вызвала бы у меня лишь сухую насмешку. Сейчас к ней примешивается странный, почти обжигающий интерес.

Но вместе с ним приходит и другое: я действительно загнал её в угол, где закон остался её последним, призрачным щитом.

— Забавно, — усмехаюсь, приподнимая бровь. — Думаешь, это сработает?

Она упрямо вскидывает подбородок. Взгляд жёсткий, прямой.

— Закон для всех один.

Я тихо усмехаюсь. Смело. Наивно. И всё-таки чертовски смело.

— Мой же собственный кодекс мне цитировать? — говорю лениво. — Интересный подход.

Мирослава молчит.

— Хорошо, — роняю я, откидываясь на спинку сиденья. — Раз ты так хорошо знаешь правила, скажи: что написано в статье два, пункте четыре?

Она хмурится. Лихорадочно перебирая в памяти параграфы.

А затем её глаза потрясённо расширяются. Поняла.

— Оборотни... нашедшие истинную пару, имеют исключительное право на её защиту, контроль и опеку... — выдыхает она.

Голос срывается, и последние слова она буквально цедит сквозь зубы, словно они встают ей поперёк горла костью.

— Умница.

Она дышит резко, рвано, тщетно пытаясь поймать ртом воздух в душном салоне автомобиля, который теперь насквозь пропитан её ароматом.

— Вы не имеете права мной командовать, — произносит она хрипло и с трудом.

Наклоняюсь к ней, сокращая расстояние до опасной черты, и она физически ощущает тепло моего дыхания на своих губах.

— У меня полное право делать всё, что нужно, чтобы вы не навредили себе, — говорю тихо и почти угрожающе.

В этот момент понимаю, насколько опасной и двусмысленной может быть такая формулировка.

С этих слов всегда начинается постепенное погружение в бездну. Именно так, на протяжении веков, оправдывали свои действия те, кто в итоге путал искреннее стремление защитить с абсолютной и неограниченной властью.

Глава 13

Машина плавно останавливается во внутреннем дворе одного из самых дорогих отелей Москвы.

Мягкий свет фонарей, идеальная тишина, которую лишь изредка нарушают короткие переговоры охраны по рациям. Чужих на эту территорию не пускают.

Тотальный контроль.

Демид за всю дорогу не проронил ни слова. Сидел рядом, неподвижный и тяжёлый, как гранитная скала. Но я уже достаточно изучила эту породу: его статичность обманчива.

Дверь с моей стороны резко распахивается. Я инстинктивно стискиваю кулаки.

На улице застыл Илья.

Тот самый водитель, который ещё недавно без малейших усилий впечатал меня в татами тренировочного зала. Лицо у него абсолютно бесстрастное, но стойка собранная. Он готов перехватить меня в ту же секунду, если я сделаю хоть одно неверное движение.

Я резко оборачиваюсь к Бурову.

— Это уже абсурд. Вы оформили надо мной опеку, я поняла. Но вы всерьёз рассчитываете держать меня в золотой клетке?

Он даже не меняет позы. Смотрит на меня с тяжёлым, почти равнодушным спокойствием существа, которое прожило два века и давно перестало мыслить метафорами.

— Я рассчитываю, что ты доживёшь до конца этого года, — роняет он так буднично, словно мы обсуждаем прогноз погоды. — А где именно — в клетке, в отельном номере или в бетонном бункере, — меня волнует в последнюю очередь.

Его голос звучит тихо. И от этой пугающей, сухой прагматичности становится по-настоящему жутко.

— Вы бредите... Это безумие, — выдыхаю я, чувствуя, как бессильная ярость жжёт кожу.

— Безумие, — уголок его губ едва заметно дёргается, но в глазах нет ни намёка на улыбку, — это пытаться воевать с системой, не имея за спиной ничего, кроме юношеских амбиций. Предложи мне любой другой вариант, при котором ты гарантированно останешься жива.

Вопрос риторический. Он прекрасно знает, что предложить мне нечего.

Убедившись, что я загнана в логический тупик, Буров небрежно переводит взгляд на водителя.