Падшие ангелы: демонология средневековой Руси

Русские азбуковники включали целые перечни бесовских прозвищ. В алфавитных статьях, помимо известных имен «Вельзевул и Велиар, та имена бесовска», встречались экзотичные: Зифелуз и Зарватей, Зерефер и Зифей, Еревентий, Кутун, Коментиол и «отец бесовский» Савореоса. Римское имя Максенций превратилось в бесовское Мааксентий[51]. Эти короткие статьи явно привлекали внимание читателей, учитывая, что в начале азбуковника было описание, целиком посвященное им. Здесь рассказывалось, что эти имена используют в колдовских целях: волхвы и чародеи пишут их на бумаге и повелевают людям носить ее в качестве амулета либо чертят их на еде. Если человек по незнанию возьмет себе такое имя (подсказанное тем же волхвом), он погубит свою душу[52].

Наконец, тексты XVII–XVIII вв. доносят до нас россыпь причудливых бесовских имен. Обвиненный в чародействе Афонька Науменко в 1642–1643 гг. называл служивших ему демонов Народил и Сатанаил[53]. Колдуны XVIII в. призывали дьяволов Пелатата, Верзаула и Мафаву, Суфаву, Зеследера и Пореастона, Коржана, Ардуна, Купалолаку и Вергула. Они даже взывали к Бабе-яге «с братьями», к Сатане Сатановичу и «вял-мужу чорту». Поминали «худого» и «лысого» бесов[54]. В заговорах появлялся князь бесовский Ехоран, темный блудный бес Сольца, водяной бес Ярахта или «похотной бес» Енаха[55]. У сатаны был «светлой бес утренной», «мал рыж бес полуденой» и «черен бес вечерен», а также «зять» Ерзоул (еще одно производное от Вельзевул)[56]. В текстах упоминались Велигер и Итас, Василиск и Аспид, Енарей, Индик, Халей, Валаам, Валегл и даже Галилей[57]. В демонов легко превращались антигерои Евангелия – Пилат, Ирод и Иуда. Иногда духов называли и вовсе православными именами: Семен, Иван или Андрей[58]. Любовный заговор, записанный в 1733 г., обращался к «Сатоне и диаволу», который сидит на печи, к Бабе-яге, которая сидит на бел-горючем камне посреди кияна-моря, и к бесу Полуехту (где он сидит неизвестно)[59]. А в 1729 г. один священник был обвинен в хранении еретических писем, в том числе молитвы к Бабе-яге[60].

Вверху архангел Михаил поражает копьем сатану (вокруг него, в озере, видны башни разрушенной крепости). Внизу Георгий Победоносец побеждает дракона, а рядом освобожденная принцесса уводит смирившегося змея в город на поводке. У дьявола и дракона общее положение и одинаковые красные крылья. Их родство визуально подчеркнуто.

Икона четырехчастная: Чудо архангела Михаила, Христос Вседержитель, Чудо Георгия о змие, Николай Мирликийский, первая половина XIX в.

Музей русской иконы им. Михаила Абрамова, Инв. № ЧМ-494.

Некоторые из этих имен восходили к книжным источникам, другие – к славянской мифологической традиции, третьи конструировали сами заклинатели. В славянских заговорах легко соседствовали разные персонажи – от заимствованных из христианской культуры (ангелы, святые) до уникальных, которые появлялись только в магических текстах (баба с железными зубами, ногтями и так далее). Демонские имена удивляли разнообразием. Они ассоциировались либо с чем-то дурным и греховным (Ирод или Вельзевул, Пилат или Баба-яга), либо с удивительным и экзотичным (от Галилея до Полуехта). Как и в книжности, колдовские тексты часто говорили об иерархичности бесовского мира: тут встречались не только лысые или кривые бесы, но и меньшие и «набольшие», бесовские князья, начальники и цари[61]. Это явно убеждало заклинателей в силе их инфернальных помощников.

Победа над драконом – частый мотив христианских житий. Самым знаменитым из змееборцев оказался святой Георгий – на бесчисленных иконах и фресках он пронзал огромную рептилию копьем. Змей выглядел по-разному: у него появлялись две или четыре ноги, крылья, рога, чешуя, перья и так далее. Иногда он вовсе был похож на зверя, как на третьей иконе.

Переменчивость облика сближала змеев с бесами. Это неудивительно, учитывая, что их считали близкими «родственниками». «Змей» и «дракон» – обычные имена дьявола в христианской литературе. Дьявол вошел в змею, чтобы искусить Еву. Дракон-сатана передаст свою власть Антихристу в конце времен… Средневековые авторы часто демонизировали рептилий. Змеи бывают глухи, как глух сатана к Божественным словам; они нападают исподтишка и жалят пяту, как дьявол, стремящийся уловить «пяту (конец) жизни» человека; огромные драконы подстерегают и атакуют в пустыне слонов так же, как дьявол охотится на лучших людей, и так далее.

Дракон и змей – либо родственные виды, либо попросту слова-синонимы. Средневековые сочинения о животных поясняли, что дракон – греческое или латинское слово, которое обозначает любого змея или только старую и могучую рептилию: «змий … аще убо поживет много время бывает велик именуется дракон»[62]. Энциклопедисты и путешественники описывали самых удивительных пресмыкающихся. Если в Македонии водятся маленькие особи, размером с собаку, то в Индии можно встретить чудовищ длиной до 150 футов (около 45 м). В XIII в. Марко Поло описал увиденных им в Китае змей с когтистыми лапами, которые легко могли проглотить человека. А в 1608 г. английский натуралист Эдвард Топселл в своей «Истории змей» выделил три вида драконов. У одних есть крылья, но нет ног, у других есть и крылья, и лапы, а у третьих – ни того, ни другого. От обычных змей их отличает только гребень на голове и борода[63].

Чудо Георгия о змие: конец XIV в., конец XVIII в., XVIII в.

Музей русской иконы им. Михаила Абрамова, Инв. № ЧМ-438; ЧМ-239; ЧМ-818.

Бесовский мир в средневековых текстах описывали и как иерархию, и как хаотичное пространство, где одного духа не отличить от другого. Демоны не только меняют свой облик, но и изменяются в числе. Исследователь европейской демонологии А.Е. Махов отмечал, что во многих житиях дьявол «как бы растекается на несколько персонажей»: является в одной личине, а затем превращается в толпу людей или сонмище бесов. При описании демонов европейские авторы даже могли чередовать единственную и множественную глагольные формы[64]. Провести четкие границы между разными демоническими созданиями часто невозможно. Мир демонов пестр и многолик.

Как выглядят демоны

В «Повести временных лет» славянский волхв отвечает на вопрос новгородца о том, как выглядят «языческие боги». И объясняет: «Суть же образом черни, крилаты, хвосты имуще»[65]. Речь, конечно, идет о бесах – под пером христианского летописца волхв живописует не славянского бога, а христианского черта. Спустя века автор «Повести о бесноватой жене Соломонии» (1671–1676) описал беса похожим способом: «Аз же видех его черна и хвост у него бяше, уста же ему дебела страшна зело»[66]. Все это – отражения образа демона, каким его изображали в искусстве: темная человекоподобная фигура, часто с крыльями и звериными чертами.

Крылья – ангельское «наследие»: бесы – павшие и потемневшие ангелы, а ангелов с первых веков христианства изображали крылатыми, подчеркивая их способность летать и быстро перемещаться (образцом послужили античные образы крылатых богинь победы: греческой Ники и римской Виктории). Звериные черты показывают уродливость, ярость и хищную природу демонов. Такие образы распространились в иконописи. Но статус этой звероподобной личины был не вполне ясным. Действительно ли бесы похожи на то, как их изображают?

Важнейшее качество демонов – переменчивость и многоликость. В текстах они являлись в разных обликах, меняя их в зависимости от ситуации. Это свойство объясняли не только тем, что дьявол – великий обманщик и «отец лжи». Богословы говорили, что оборотничество – следствие ущербности: пав с Небес и утратив связь с Богом, сатана и его ангелы утратили неизменность облика.

И все же за сменяющимися масками многие пытались усмотреть «истинное лицо» дьявола. Предполагалось, что под множеством иллюзорных покровов скрывается некая подлинная личина, которую потенциально можно увидеть. Однако этот облик, как правило, упоминали лишь вскользь.

Афанасий Александрийский (ок. 298–373), автор Жития Антония Великого, утверждал, что дьявол прячет свое лицо, чтобы обманывать людей. Св. Мартину Турскому, по словам его агиографа Сульпиция Севера (363–410 или 429), было дано видеть дьявола «в каком угодно обличии – пребывал ли тот в своей собственной природе (in propria substantia) или перевоплощался в различные фигуры порока…»[67]. Создатель Жития Андрея Юродивого тоже упомянул «истинный» облик дьявола. Стремясь погубить юродивого, сатана «приложився» (превратился) в старушку, которая стала говорить людям, что святой ее ограбил. Андрей бросил в ложную старуху ком нечистот и совершил крестное знамение. Дьявол немедленно начал менять личины: сперва он превратился в змею, а потом «от змиева образа на свой образ применився» и исчез[68]. Но о том, как выглядел демон в этот момент, не сказано ни слова – автор только повторяет, что ангелы «блистают», а демоны «мерчать» (то есть источают мрак).

Русские книжники, описывая демонов, пользовались тем же приемом – зеркально переворачивали главную характеристику ангелов. Бес предстает человеку как «эфиоп черн, страшен образом», лица духов «черны паче смолы, а очии их медяны», падшие ангелы «черны и страшны, воплем въздух исплъняюще» и так далее[69].

Многие полагали, что дьявол похож на огромного звероподобного монстра. В русской «Повести о Савве Грудцыне» бес является герою в своем «существенном зверовидном образе», могучим и ужасным[70]. А если дьявол так страшен, то его истинный облик может быть невыносим для человека. Здесь срабатывала древняя мифологическая идея о том, что смертный не может видеть божество или духа – если он не отвернется, не закроет глаза, то умрет на месте. Такие истории известны в разных культурах. В греческой мифологии богиня Гера отомстила земной женщине Семеле, одной из любовниц своего мужа Зевса, хитрым способом: она посоветовала Семеле упросить громовержца предстать перед ней во всем блеске олимпийской славы. Зевс услышал просьбу любовницы, начал преображаться, расти и сиять, и бедная Семела умерла, испепеленная перед лицом бога (а выжившего в ее утробе сына Диониса Зевс зашил себе в бедро и выносил там). Похожую историю записал в XIII в. немецкий проповедник Цезарий Гейстербахский в своем «Диалоге о чудесах»: аббат Вильгельм, изгоняя демона из одержимой, приказал ему явиться в своем «природном» виде. Женщина немедленно стала увеличиваться, словно превращаясь в башню, ее глаза загорелись как печи. Аббат срочно приказал бесу вернуться в прежнее состояние[71]. Пять веков спустя автор русской старообрядческой «Повести о душеполезном видении» рассказал, как некий отрок в видении узрел «эфиопов»-бесов в разных обличиях «и толь страшными, что только от взору их умереть можно человеку»[72].

Монструозный облик дьявола строили с помощью четырех приемов. Во-первых, это гибридность: черты зверя, человека, птицы, рыбы и насекомого сливаются в единое пугающее тело. Во-вторых, «переворачивание» ангельских и человеческих черт: демон темен, а не светел, наг, а не одет, источает зловоние вместо благоухания некоторые части его тела оказываются на других местах – хищная пасть в промежности, а глаза на животе… В-третьих, гиперболизация: исполинский рост, огромные зубы, глаза, руки или когти. Наконец, это ассоциации с геенной огненной, адом: демоны являются в пламени, дышат огнем, источают дым и запах серы.

С помощью этих приемов некоторые авторы создавали впечатляющие образы. Уже в III в. автор Евангелия Варфоломея описывал сатану как гиганта, черного антропоморфного монстра с крыльями и пылающими глазами, от одного вида которого в ужас пришли апостолы. В популярной на Руси «Повести о видении Козьмы игумена» рассказано о демоне, который подстерегает души умерших на берегу реки – он выглядит как «велик буян муж, велми же взором, страшен же лицем», исторгает огонь из уст, дым из ноздрей, «и язык ему висяше изо уст его лакоть един. И десная рука ему весма суха, подобна столъпу, и бяше нага зело и простерта». Этой громадной «голой и сухой» рукой он хватает души грешников и бросает их в пропасть[73]. На закате Средневековья, в 1619 г., украинский книжник Кирилл Транквиллион-Ставровецкий утверждал, что в аду грешников мучает Вельзевул, «всякой твары страшнейший, брыдкий и лютейший», и Левиафан, «велио рыба» огненного моря, огромный как гора или как тысяча гор, который изрыгает из пасти гром и пламя, из ушей дым, а из ноздрей «сапаня», раздувающие адский огонь[74].

Но некоторые авторы считали, что бесы не похожи на зверей или людей. Они полны огня и мрака: «Не тацы же суть беси, яко их пишут, черни, огнеомраченнии суть»[75]. Ангельская природа «огнезрачна» или «огнезарна», то есть полна света и огня, а бесы «огнемрачны»[76]. Мрак и огонь – основные стихии ада. Они ассоциировались одновременно с тьмой как оппозицией божественному свету, с пламенем геенны и с муками грешников, упомянутыми в Евангелии – «тьмой кромешной» и «огнем негасимым» (Мф. 25:30; Мк. 9:44–46 и др). Визуальные аналоги тьмы и огня – черный и красный цвета – использовали в искусстве, чтобы показать преисподнюю и демонов. Тексты и изображения говорили о бесах на одном языке.

На земле, на небе и в преисподней

В разных частях мироздания демоны играют разные роли. В некоторых рассказах это связано с их специализаций или особой природой.

Самое очевидное происходит на земле. Здесь демоны охотятся за людскими душами: искушают, пугают, соблазняют, путают, сбивают с пути и так далее. «Грех ради наших, научением дияволим…» – с этой и похожих формул в русских текстах начинались десятки историй о братоубийстве, предательстве, измене вере и прочих злодействах.

Хотя христианские богословы постоянно напоминали о свободе воли и о том, что ответственность за выбор между добром или злом лежит на самом человеке, средневековые авторы едва ли не за каждым грехом или преступлением видели руку дьявола. Он не только ввел зло в мир, восстав против Бога в начале времен и совратив Адама и Еву, но и ежечасно продолжает строить козни. Он искушает и преследует праведников, сеет ненависть и раздоры, разжигает вражду, возбуждает похоть, подталкивает ко всем мыслимым и немыслимым грехам. Его цель одна – погубить человека. Для этого в его арсенале есть множество тактик: от нашептывания дурных мыслей до создания иллюзий или физического насилия.

Иногда бесов разделяли по «специализациям» – одни насылают определенные болезни (паралич, лихорадку, немоту), другие отвечают за страсти (блудный бес, гневный, буйный, бес пьянства и так далее). Это – часть архаических представлений о том, что духи управляют видимым и невидимым миром. Автор Повести временных лет, вслед за богословом IV в. Епифанием Кипрским, считал, что ангелы приставлены ко всем силам природы, народам, странам и даже временам: «ангел облаком и мъглам, и снегу, и граду, и мразу, ангел гласом и громом, ангел зимы, и зноеви, и осени, и весны, и лета, всему духу твари его на земли, и тайныя бездны, и суть сокровенны под землею, и преисподьнии тьмы…»[77]. Если небесные духи отвечают за всю механику мироздания, то бесы – за механику грехов и болезней. Но такие описания встречались редко.

Что заставляет дьявола и бесов искушать людей? Прежде всего, это гордыня – основной грех Люцифера. Из-за него пали все демоны, он мешает им вернуться на небо и заставляет стремиться к власти над людьми. Кроме того, это зависть – бесы завидуют смертным, которые могут спастись, и мечтают, чтобы люди разделили с ним муки в аду. Наконец, во многих рассказах демоны соблазняют людей из страха перед своими «князьями», которые наказывают их за плохую работу и награждают за хорошую. Особый триумф беса – победа над сильными соперниками, монахами, аскетами, епископами.

Икона показывает видение Иоанна Синайского. Монахи стремятся взойти на небеса к престолу Господню. Ангелы помогают им, а демоны пытаются искусить и низринуть их в пасть ада. Лестница на небо – символ духовного пути. На иконе два падших монаха летят вниз головой, а их темные ризы развеваются по сторонам, напоминая темные крылья бесов, которые их совратили. Из зубастой пасти торчат ноги третьего монаха – ад поглотил его. Один из иноков только начинает восхождение по лестнице, а два других (юноша и старец), к которым подлетели ангелы, уже подходят к престолу Христа, и над их головами появляются нимбы.

Видение преподобного Иоанна Лествичника, конец XVII – начало XVIII в.

Архангельский музей изобразительных искусств, Инв. № 763-држ.

Сон апостола Павла: бесы отчитываются перед сатаной в своих достижениях. Их повелитель, встав с престола, возлагает корону на голову демона, который совратил на блуд епископа и игуменью: «Велико дело сотворил еси».

Миниатюра из сборника житий 1560-х гг.

НИОР БАН. П. I. А. № 34, л. 98.

Богословы писали, что дьявольские искушения необходимы самому человеку. Они учат отличать добро от зла, узнавать грех, чтобы отказаться от него. Они помогают обрести смирение и помнить о Боге (чувствуя искушения, праведник не будет гордиться своими духовными подвигами). Они приводят к страданиям, а физические мучения исцеляют душу и уводят от грехов[78]. Земные скорби и беды очищают человека, как огонь очищает золото от примесей: «Злато во огни искушается, а человек скорби и бедами спасается»[79]. Бесы существуют в мире и борются с людьми для того, чтобы люди могли делать выбор. В этой модели без демонов и их искушений не было бы свободы воли.

Но встречались и более редкие объяснения. По словам Григория Богослова (IV в.), Господь дает сатане возможность искушать людей, чтобы дьявол унижался, а люди прославлялись: «Чтобы как враг подвергался и здесь ужасному позору, сражаясь с теми, которые немощнее его, так подвизающиеся в добродетели всегда имели славу свою, очищаясь в жизни, как золото в горниле»[80].

Что касается воздушных демонов, то они, как уже говорилось, охотятся за душами умерших. Бесы роятся вокруг мытарственных «станций», мешая ангелам вознести душу к Господу. Это часть загробного суда.

Период сразу после смерти человека почти во всех культурах воспринимается как переходный. В христианстве это время испытаний, когда живые могут помочь усопшему заупокойными молитвами и церковными службами. У католиков эти идеи к XII–XIII вв. трансформировались в доктрину чистилища. Помимо рая и ада, на карте загробного мира появилось третье пространство – здесь души умерших, повинные в невеликих грехах, очищаются через страдание. В отличие от преисподней, куда закоренелые грешники отправляются навечно, муки в чистилище временные. Каждая душа, которая туда попала, когда-то освободится и перейдет в место упокоения. Это адское преддверие рая – спасение для тех, кто по разным причинам не смыл какие-то из земных прегрешений исповедью[81].

Учение о мытарствах, которое утвердилось в православном мире, сильно отличается от этой католической доктрины. Испытания души на воздушных «станциях» – не очищение, а форма суда, преграда на пути к спасению. Однако между этими концепциями есть важное сходство. Души, которые не прошли мытарства и оказались в аду из-за не самых великих грехов, еще можно спасти. Отмолив родственника или друга, живые могут избавить его от вечной кары. Тогда муки в аду окажутся временными, как в чистилище, и в какой-то момент сменятся блаженством (об этом мы еще поговорим). Такие представления стали обоснованием для системы церковного заступничества за умерших.

В средневековой культуре поминальная практика играла очень важную роль. На Руси она стала активно развиваться в конце XV в., на волне ожиданий конца света. Это давало в руки духовенства эффективный инструмент контроля над поведением и чувствованием мирян. Кроме того, поминальные пожертвования стали одним из столпов церковной экономики – за упокой души родных люди вкладывали в церкви и монастыри огромные средства. Монашеская молитва считалась особенно сильной – богатые люди в завещаниях отписывали монастырям части своих владений, с деревнями, селами и зависимыми людьми, чтобы их поминали вечно, пока существует монашеская обитель и пока не наступило Второе пришествие. Благодаря этому монастыри превращались в богатейших землевладельцев Средневековья[82].

Хотя в православии не было представления о чистилище, в древнерусской книжности встречались тексты, упоминавшие о некоем «третьем месте» между адом и раем. Туда после смерти попадают души, заслужившие одновременно и награду, и наказание. Эта идея никогда не получала богословского оформления, но позволяла описать систему более гибкую и сложную. К примеру, на Руси была известна византийская история о некоем человеке, который много блудил, но был щедр на милостыню. После смерти он оказался прикован к столбу между раем и преисподней. Милостивого блудника можно заметить в нижней части многих икон Страшного суда – он стоит у столба, а рядом ангел поясняет ему, почему он оказался в таком странном месте. Похожее видение однажды узрела русская монахиня: между адом и раем она увидела пса, укрытого собольей шубой. В этом обличье ей был явлен «агарянин», то есть мусульманин, который выкупал из плена христиан – «песий образ» олицетворял его «зловерие», а шуба – его милосердие[83].

Посмертные мытарства проходят не все души. Великие праведники сразу после смерти возносятся на небеса, а великие грешники сразу отправляются в ад. Так как душа и плоть связаны, тело усопшего святого начинает светиться и благоухать – ведь его душа уже находится в раю. А тела грешников могут чернеть и уродливо искажаться – одновременно с тем, как их души начинают страдать в преисподней. Такой быстрый посмертный суд часто изображали. На этой миниатюре у одра умирающего стоит бес с хартией (пергаменным свитком) прижизненных грехов. Душа – маленькая нагая фигурка – отходит от тела и устремляется к сатане, который заявляет на нее права. Ангел-хранитель не может помочь грешнику и в отчаянии прижимает руку к щеке. Рядом скорбят родственники – они не видят ангела и беса, но горюют об умершем.

Миниатюра из синодика XVIII в.

НИОР БАН. Арханг. Д. 399, л. 8.

Наконец, самая нижняя область, где обитают демоны, – преисподняя. Здесь бесы играют роль палачей – они мучают души, которые не прошли мытарства. Если в раннем Средневековье функцию адских стражей и мучителей чаще приписывали грозным ангелам, то впоследствии эта роль прочно закрепилась за падшими духами. Иногда образы карающих ангелов и бесов-мучителей дополняли друг друга. К примеру, в Киево-Печерском патерике (XIII в.) грешник был предан «немилостивому ангелу и многим демонам». Этот фрагмент красочно проиллюстрирован в киевском печатном издании 1661 г.: стоящий сверху ангел бьет инока копьем в голову, а бесы хватают и терзают его тело[84].

Впрочем, быть палачами демоны могут только до Страшного суда – после этого они будут вечно мучиться в преисподней наравне с грешниками. Как написал в XVII в. Симон Азарьин, автор жития архимандрита Дионисия: «Беда же – се есть, еже в геоне огненей живу мучиму быти вовеки со змиями, з бесы»[85]. О том, что демоны и здесь продолжат свои «палаческие» функции, речь обычно не заходила.

Что касается самого Люцифера, то его в Европе и на Руси изображали скованным в преисподней. Он превратился в узника еще раньше – после того, как воскресший Христос спустился в ад и вывел оттуда ветхозаветных праведников. Однако скованный дьявол и в изображениях, и в текстах мог одновременно истязать и пожирать грешников. Его фигура воплощала и пассивное (мучается), и активное (мучает) наказание.

Такая двойственная роль была не только у Люцифера, но и у всех бесов. В средневековой культуре они постоянно балансировали между двумя полюсами: силой и слабостью.

Могучие и бессильные духи

Однажды к монастырю подошел некто в «высоком» образе, – рассказывало Житие Антония Великого. Он постучал в ворота и представился монахам: «Аз есмь сатана». На вопрос, зачем он пожаловал, дьявол среагировал неожиданно – начал жаловаться и рассказывать о своей немощи. Зачем меня проклинают каждый день? Что я сделал людям? Они сами виноваты, сами падают в грехи: «Несмь аз виновен, сами ся мятутся, аз бо немощен бых». Выслушивать его дальше монахи не стали, помолились Христу, и бес исчез как дым[86].