Код из лжи и пепла

– Ты прочитал это с таким выражением, что я почти ждала, как ты сейчас откроешь мою зачетку и выведешь там «пять», – фыркнула я. – Или отчислишь за дерзость. И раз уж ты такой знаток чужих анкет, – я прищурилась. – А сколько лет тебе, уважаемый «офисный работник»?

Он слегка прищурился, явно не ожидая такого вопроса. Но, к моему удивлению, ответил:

– Двадцать шесть.

– А-а-а, – выдохнула я, прикрыв рот ладонью.

Ну все… мои нейроны официально капитулировали. Похоже, рядом с ним IQ испаряется через кожу.

– Это не очень вежливо, – холодно произнес он, накрывая меня взглядом, от которого хотелось немедленно стать меньше.

– Я просто подумала… тебе максимум двадцать, – сделала я попытку к отступлению, но даже сама услышала, как неубедительно это звучит.

Он выдохнул сквозь нос, уголки губ чуть дрогнули.

– Хорошо, – наконец сказал он, отступая в себя, как человек, принявший очередной странный поворот судьбы. – Значит, все выяснили. Теперь можем идти каждый своей дорогой.

– Да! – искренне улыбнулась я, глядя на него снизу вверх.

Интересно, если бы Иан вырос, повторил бы он путь этого мужчины или выбрал иной?

Он не отводил взгляда. Смотрел пристально, замечая каждый жест, каждую мелочь в моих движениях. Пальцы едва заметно шевельнулись, подбородок чуть опустился – будто он выискивал смысл там, где другие не увидели бы ничего.

– Ты правда считаешь, что стоит так легко относиться к встречам с незнакомцами? Особенно с такими, как я.

Я улыбнулась – неторопливо, с искрой дерзости.

– Есть один занятный феномен – парадокс близости. Люди склонны терять бдительность там, где ощущают уют. Пока ничего не нарушает привычный ритм, мы глядим сквозь угрозы, словно их нет. Так что, возможно, именно твоя внезапность и спутала мне карты.

Он отстранился, давая себе секунду на переоценку. Пальцы скользнули по краю манжета, потом задержались. Взгляд не дрогнул, но в нем появилось движение – как смена глубины в воде. Не отвлекаясь ни на что постороннее, он спросил:

– А если бы я сказал, что моя роль – следить за теми, кто слишком много знает, слишком быстро учится?

Сердце дернулось, пропустив шаг, но голос остался ровным:

– Тогда, похоже, у меня припасено несколько сюрпризов для таких наблюдателей. Ты ведь понимаешь: даже самые изощренные системы таят слабые места – неочевидные, вшитые глубже, чем можно просчитать. И даже идеальные алгоритмы в конце концов сталкиваются с тем, что выходит за пределы формул.

Он приблизился – не рывком, а с той осторожной уверенностью, с какой подходят к огню, еще не решив: греться или обжечься.

– Ты играешь опасно, – его шепот был не угрозой, а аккордом, едва касающимся слуха. – Но я уважаю тех, кто знает цену игре.

Я коротко кивнула. Любопытство разрасталось – уже не научное, не рациональное. Оно напоминало инстинкт, у которого нет языка, только направление.

– А ты? Какой у тебя план?

– Оставить тебе шанс удивить меня.

Наши взгляды пересеклись и все остальное растворилось. Он отступил на шаг, но не отстранился: глаза вспыхнули еще ярче. Это отступление было частью стратегии, а не сомнения. В воздухе остался след – не запах, не жест, а ощущение: нечто началось, но еще не приняло форму.

Я не удержалась и решила подлить масла:

– Знаешь… – я скрестила руки на груди. – Дарвин однажды сказал: «Выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям».

Сделала шаг вперед. Не бросаясь, не провоцируя – просто укореняясь в этом моменте, не отводя глаз.

– Так что, если ты рассчитываешь поймать меня, придется научиться менять форму быстрее, чем я меняю маршрут.

Его лицо сохраняло напряжение между интересом и инстинктом. Плечи немного опустились, расслабляясь.

– Адаптация – это хорошо, но я не просто вид, я – хищник, способный на камуфляж и молниеносные атаки. Тебе стоит быть осторожной, если не хочешь стать его добычей.

Я шагнула ближе – не в угрозу, а в вызов. Глаза горели, но не от страха, от внутреннего жара, который нельзя назвать только интересом. Скорее – азартом.

– Тогда это естественный отбор, да? Интересно, кто в этой игре хищник, а кто – жертва. Только помни: даже самые быстрые хищники порой становятся жертвами – достаточно лишь изменить правила.

Он разомкнул пальцы, скрестив руки заново, и выпрямился. Слова проникли в него, открывая пространство между нами. Взгляд оставался прикованным ко мне.

– Правила пластичны, – произнес он, медленно, проверяя вес каждого слова. – И я их переплавляю. Но без последствий не уходит никто, кто решается их переписать без спроса.

– Значит, готовься. Я не просто умею менять правила. Я – причина, по которой они начинают трещать.

В паузе, что повисла между нами, было все: вызов, ожидание, а может быть, даже удовольствие от хрупкости равновесия. Как в шахматной партии, где оба понимают: на доске осталось меньше фигур, чем нужно, чтобы отступать.

Глава 7

«Любая система подчиняется правилам. До тех пор, пока кто-то не решит, что правила больше не работают. Всегда найдется тот, кто начнет их переписывать – не потому что может, а потому что устал играть по чужим».

– Амайя Капоне, раздел «Теория хаоса и корпоративная иерархия», личные заметки.

– Что за соплячка? – Рем резко дернул рукав пиджака, стряхивая с себя нечто большее, чем складку ткани. – Ни тебе извинений, ни намека на благодарность. Манеры, похоже, остались в той эпохе, когда еще верили, что интеллект связан с хорошим воспитанием.

Он не говорил это вслух. Не до конца. Эти мысли жили в скрежете зубов и в звуке шагов – сгустками раздражения, которые не требовали слушателей. За неделю он выстроил вокруг этой девушки маршрут длиннее, чем вокруг любой сделки, которую вел в своей карьере. И каждый раз – она исчезала. Как луч света, прошедший через призму: уходила с углом, который невозможно предсказать.

– Бандит… – выдохнул он, с иронией, но без тени юмора. – Я, блять, президент международной группы компаний. А она думает, что я пришел выбивать с нее долг?

Перед ним появился секретарь Эден. Потрепанный, с сутулой спиной, он переминался с ноги на ногу, готовый извиниться за все, что происходит вокруг. Галстук сбился набок, волосы торчали в разные стороны. Он теребил край папки в руках, стараясь не встречаться взглядом надолго.

– Господин, у меня две новости: одна плохая, вторая – хуже!

– Начинай говорить, пока я еще не примеряю твою шею под костяшки пальцев. – Рем не сбавил шага.

– Плохая: мы тестировали не ту группу. Это первокурсники. Особый отбор. А не старший курс, как вы запрашивали.

– Да неужели? – усмехнулся Рем, оборачиваясь к двери. – Скажи, они хотя бы вышли оттуда в истерике?

Но стоило ему заглянуть внутрь, как все внутри затихло. Улыбка, которая только начинала подниматься по краю губ, рассыпалась, не добравшись до центра лица.

Аудитория не просто не опустела – она заклинила в режиме абсолютной сосредоточенности. Ряды студентов, склонившихся над клавиатурами, напоминали не учащихся, а операторов в штабе при боевом запуске. Никаких посторонних движений. Никаких телефонов. Даже зевков не было – только пальцы, щелкающие по клавишам, и лица, на которых отражалась сдержанная внутренняя борьба.

– Я дал им выбор, – пробормотал секретарь чуть сбоку, не решаясь заглянуть ему в глаза. – Никто не ушел.

Пауза затянулась.

– А вторая, более ужасная новость.

– Время, – потребовал Рем.

– Одна из студентов сдала проект полностью. Без ошибок. С оптимизированным кодом и аннотацией. За двадцать четыре минуты.

Рем медленно развернул голову. Выражение лица не изменилось – оно стало пустым.

– Повтори, – прозвучало почти неслышно, но слова упали на пол тяжело, как металл.

– Проверка дала стопроцентный результат. Вот… – секретарь дрожащей рукой протянул листы.

На первом – удостоверение. Фото. Волны рыжих волос, резкость скул, глаза, в которых вместо зрачков стояли кристаллы. Не просто узнавание – вспышка. Рем не разглядывал, он вспомнил.

Он не спросил. Не переспросил.

– Это она, – сказал он. Просто, как приговор. Ни капли сомнения.

В памяти вспыхнуло – не картинкой, а ощущением: холодный ветер с крыши, вибрация города в ступнях, и она – прижатая к нему, словно пересекала черту не границей тела, а доверием. Он помнил, как ее дыхание перебивалось через его – не от страха, а от темпа, который они задали друг другу. Ее ребра под ладонями были как струны – натянутые, отзывчивые, живые.

И голос. Ломкий на вдохе, с иронией на выдохе. Она шутила – даже тогда, когда в глазах уже был страх. Настоящий. Не паника, не истерика – тонкий, прозрачный страх, от которого хочется оберегать, даже если ты охотник, а она – потенциальная мишень.

Рем моргнул, и момент растворился. Легкая дрожь прошла по пальцам, как от статики.

– Нам ее искать? – спросил секретарь, слишком осторожно.

– Нет, – отрезал Рем. – Не трогай ее. Пока что.

Секретарь отшатнулся едва заметно.

– Но если она пыталась выйти на вас… если она что-то знает…

– Она не преследовала, – взгляд Рема остался приклеен к фотографии девушки. – Она просто оказалась в нужном месте. В самый неподходящий момент. Для меня.

Он сжал лист, и хруст бумаги прорезал тишину, как кость под давлением. Движение было коротким, точным – без лишнего жеста, но в нем угадывалась вся невысказанная злость. Мысли внутри не помещались и искали выход хотя бы через пальцы.

Внутри свербело: не злость, не обида – нечто, не имеющее формулы. И именно это бесило больше всего.

– Во сколько завтра? – спросил он, не поднимая взгляда

– В девять утра, встреча с президентом Виттером, – выпалил Эден, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Вид у него был такой, будто в здании отключили лифты, и он пробежал двадцать этажей вверх.

Рем застыл. Взгляд прошил аудиторию, цепляя каждого по очереди. Ни один студент не шелохнулся – сидели выпрямившись, точно вкопанные в спинки стульев. Воздух дрожал от напряжения, но ее среди них не оказалось.

Имя Амайи вспыхнуло в голове и осталось там – горячей точкой, как ожог, на который нечаянно давишь снова и снова. Память не отпускала: ее запястье в его руке, легкое дрожание мышц, дыхание, которое он впитал вместе с ее словами.

Он провел рукой по вороту пиджака, будто тот стал тесен, и бросил через плечо:

– В девять? Зачем издеваться? – слова слетели небрежно, лениво, но в них слышался дискомфорт, тонко просочившийся в дикцию. – Ты же знаешь: до десяти я не просыпаюсь.

– Он требует встречи до совета, – выдавил Эден, вцепившись в планшет. – Одиннадцать уже расписано под ключ. Мы не можем отказать.

– Тц, – Рем щелкнул языком и, наконец, развернулся. Линия его плеч сместилась с ленцой. Он посмотрел на помощника с выражением усталого превосходства. – Ты же знаешь, как мне неприятно смотреть на их рожи. Потные лбы, надутые щеки, отчаянные попытки выглядеть незаменимыми.

Он сделал паузу, чуть наклонившись вперед.

– Давай без меня. Пусть обсуждают бюджеты с калькулятором, я не буду играть в скучные игры.

Эден вздрогнул. Ему не нужно было объяснять – определенная интонация Рема была как щелчок по нервной системе: не громкая, но удар точный.

– Это невозможно, господин! – выдохнул он, голос дрогнул на последних слогах. Он сделал шаг назад. – Это прямое распоряжение! Если вы не…

– Кто это сказал? – Рем не повысил голоса.

Аудитория просела на несколько дециметров: даже кондиционер перешел на бесшумный режим, а студенты, которые еще секунду назад двигались, застыли. Один едва заметно опустил глаза, другой судорожно сжал мышку, словно от нее зависела его безопасность.

Звук вибрации в кармане прозвучал неожиданно громко – как выстрел в оперной тишине. Рем скользнул взглядом вниз, и мышцы на лице переключились в режим изоляции: скулы напряглись, челюсть сдвинулась на долю миллиметра. На экране – имя, которое было как заноза под ногтем.

Он поднес телефон к уху.

– Слушаю.

Ответ прозвучал ровно, с той тягучей грацией, с какой капля яда падает в бокал:

– У господина есть к тебе просьба.

Рем не спешил с ответом. Его взгляд застыл в пустоте, где через толщу времени и пространства он видел, как снова сжимает хрупкое запястье. Просьбы – это не для него. Особенно те, что носят вкус власти. Их не вписывают в ежедневник, их шепчут: тихо, дозировано, чтобы ударить не сразу, а метко.

Но странным было другое: он ловил себя на мысли, что готов сорваться. Снова. Особенно если на другом конце будет она.

– Ну что, пойдем? – Хенри подпрыгнул рядом, словно ребенок, впервые коснувшийся снежинки. Его глаза светились таким неподдельным восторгом, что я невольно представила: если бы у человека был хвост, у Хенри он точно завивался бы в нескончаемом вихре радости.

Я не удержалась – уголки губ непроизвольно приподнялись. С ним улыбка приходила сама, как дыхание.

–Тетя уже ждет нас! – Хенри, не теряя энергии, потер ладони.

– Хорошо, – кивнула я, придерживая книгу у груди, как святыню.

– Это на английском? – его взгляд уперся в обложку, украшенную золотыми буквами. Он склонился ближе, чтобы прочесть.

– «The Divine Proportion. PHI» – «Божественная пропорция. Число PHI», – пробежала по губам, словно напоминая себе, зачем вообще взяла эту книгу.

– О, я слышал! – Хенри засиял, в глазах заблестела искра. – Был на лекции профессора в Кембридже. Три часа подряд рассказывал о символизме в искусстве. Словно слушал симфонию, только написанную словами.

– Он, конечно же, упоминал, что PHI – не просто число, – добавила я увлеченно. – Это эстетическая константа, заложенная в саму ткань мира. Биологическое равновесие, архитектурная стабильность, музыкальная симметрия – почти как универсальный язык Бога. И, если верить Ливио, PHI встречается чаще, чем PI, если искать не в формулах, а в пропорциях тел и вещей.

Хенри захлопал глазами от удивления.

– Да-да! Он говорил измерить длину от плеча до пальцев и потом от локтя до пальцев. Поделить. Получается 1,618. Клянусь, я побежал домой за линейкой!

Я тихо рассмеялась, прикрыв рот рукой.

– Микеланджело использовал это число в композициях Сикстинской капеллы. Да Винчи применил его при создании «Витрувианского человека». Архитектура Парфенона, Пирамиды Гизы, даже фасад зданий ООН – все подчинено этому золотому коду. PHI словно рифма, которую Вселенная вставляет в каждое свое стихотворение.

Я не заметила, как мы подошли к перекрестку, а за ним уже манило знакомое кафе с выцветшей вывеской и запахом лапши в воздухе. Мир вокруг остался где-то на задворках сознания.

– Мы пришли! – Хенри перекинул рюкзак на другое плечо.

Я замедлила шаг, взгляд зацепился за отражение книги в витрине. «1,618» – шептали цифры с обложки. На секунду показалось: если в мире есть порядок, продиктованный этой величиной, то, возможно, хаос в моей жизни тоже часть этого божественного уравнения.

Мы подошли к стеклянной двери, и сцена за ней мгновенно сменила тон. Полукруг из массивных мужчин, похожих на обрушившиеся глыбы тьмы, окружили Соджина и Сумин. За их спинами хаос: опрокинутые стулья, разбитая посуда, сломанные спинки диванов. А главное – тишина. Не просто отсутствие звука, а глухой вакуум, где каждое движение может стать последним.

– Что… происходит?.. – Хенри прищурился, брови сдвинулись. Он не отпрянул, но его пальцы судорожно сжали лямку рюкзака.

Я уже не смотрела. Действовала. Камера на телефоне ожила в ладони без лишнего колебания – палец сдвинулся по экрану. Это не было осознанным решением – скорее, внутренним импульсом, похожим на инстинкт. Позже можно будет думать. Сейчас – только зафиксировать. Потому что если не останется следа, не будет и справедливости. А они уйдут, как дым из пробитой стены.

– Мы… мы все отдадим, слышите? Все! – голос дяди рассыпался на глухие осколки. Он шагнул вперед, грудью закрывая тетю, но в этом движении не было силы, только страх, измотанный временем.

Это был не тот Соджин, что держал ресторан в железной хватке. Это был человек, которого вынули из привычного мира и выбросили на арену, где правят звери.

Один из громил с хрустом опустился в перевернутое кресло. Поза вальяжная, колени широко, руки повисли с подлокотников. И все в нем говорило: здесь он не гость, а хозяин.

– Да что, мать вашу, за цирк? – проговорил он, склонившись чуть вперед. – Полгода мы играли в кошки-мышки с вами, ублюдки. И вы все еще надеетесь, что конец этой сказки будет без крови?

Он провел ладонью по подлокотнику и ухмыльнулся.

– Простите… – Сумин пошатнулась, едва не рухнула, но успела ухватиться за край стола. А когда посмотрела на нас, ужас в ее глазах был таким живым, что казалось – он прорежет воздух. Он застыл в зрачках ледяным, безмолвным криком.

– Может, стоит немного ускорить процесс? – второй шагнул ближе. Пальцы сжались в кулак. – Когда ваши ребра запоют симфонию боли, может, вы вспомните, где наши деньги.

– Тц-тц-тц, – я сделала шаг вперед, не отрывая взгляда от экрана. – Преступление против общественного порядка. Групповое запугивание. Угроза жизни. Порча имущества. Холодное оружие. Все на камере. Все с геометкой. Хотите список полностью?

Они разом обернулись. Один – с выцветшей татуировкой, похожей на старый шрам – щелкнул нож-бабочку. В глазах вспыхнуло что-то резкое, звериное. Опасный. Но глупый.

– Убери камеру, пока цела, – прорычал он.

Я не дрогнула.

– Не советую, – проговорила четко. Не громко, но так, чтобы каждое слово вонзалось в них, как гвоздь. – Видео уже в облаке. Лица, голоса, координаты. Система распознает вас быстрее, чем вы успеете моргнуть. Так что слушайте внимательно: следующее, что вы сделаете – определит, где вы встретите рассвет. В своей кровати или в камере.

Хенри собирался встать передо мной, но я остановила его легким движением руки, не отворачиваясь. Я не отвергала его защиту. Просто понимала: его охрана – это моя уверенность и точность.

– Согласно статье двести шестьдесят один Уголовного кодекса Республики Корея, нападение группой с отягчающими обстоятельствами – включая угрозы жизни, демонстрацию оружия и нанесение ущерба – карается лишением свободы сроком до десяти лет. А если жертвы – пожилые, как в данном случае, – вступает в силу пункт о социальной уязвимости. Вам грозит не просто суд. Вам грозит прецедент, – я говорила ровно, почти монотонно, как прокурор, читающий обвинение. – И, как я понимаю, это не первый раз, когда вы приходите сюда?

Воздух сгустился. Кто-то шевельнулся, кто-то кашлянул. Главный – в черной куртке, с выцветшей татуировкой на шее – задержался взглядом, решая: надавить или отступить.

– Ну? – Я чуть склонила голову. – Мне идти с вами до полицейского участка или у вас достаточно мозгов, чтобы ретироваться самостоятельно?

– Да кто ты вообще такая? – прорычал он и шагнул вперед, хватая меня за руку.

Он успел дотронуться – только дотронуться.

Я развернулась на левой пятке и сместилась вправо, уходя из линии атаки. Колено резко пошло вверх и врезалось сбоку по его ноге – точно под коленную чашечку. Удар был выверен: сустав ушел, связки не выдержали, и он мгновенно потерял равновесие.

Не дав ему упасть, я вцепилась в волосы у основания черепа и дернула вниз – резко, без замаха. Корпус послушно рухнул вперед. Я развернулась вместе с ним, перенесла вес и коротким, точным движением направила его голову об край стола. Удар был хлестким и плотным – без суеты, без колебаний. Все – за доли секунды. Не смерть, но унизительно и громко.

Он не успел вскрикнуть. Воздух вышел из него вместе с гордостью.

– Что она… – начал второй, но я уже шагнула вперед.

Он метнулся навстречу – прямолинейно, как привык. Я сместилась вбок, проскользнула под размашистой рукой и всадила кулак точно в солнечное сплетение, где дыхание превращается в боль. Его тело дернулось, он захрипел и начал оседать. Не дав ему собраться, я развернулась и локтем сбила его в шею – контролируемо, точно, с нужной силой, чтобы выключить, не переломать.

Третий не делал ошибок первых двоих. Достал нож, щелкнул лезвием – без угроз, без слов. Просто двинулся вперед, с расчетом. Но я уже стояла на опоре, дыхание ровное, плечи расслаблены.

Когда он вошел в дистанцию, я шагнула внутрь – ближе, чем позволяли правила уличной драки. Левой отбила его руку вниз, загоняя нож в мертвую зону, а правой ногой резко ударила в его внутреннее бедро, в нервный узел. Он качнулся, потерял опору. Я перехватила запястье, вывела его наружу, провернула – точно, в сустав. Лезвие выпало, с металлическим лязгом ударилось о плитку. Он дернулся, но уже поздно: я развернулась, потянула его вниз за руку и направила лицом в пол. Без лишнего усилия, только техника и вес.

Звук удара был глухим. Потом – тишина. Уже не просто пауза. Плотная, насыщенная, как воздух после выстрела. Все остановилось. Только пульс в висках напоминал, что время еще движется.

– Кто я? – Я подняла голову и посмотрела на них так, будто держала в руках вес их собственных судеб. – Та, кто умеет говорить языком закона в зале суда и ломать кости изнутри тем, кто не понимает других языков.

Сзади, ровным и ледяным голосом, прозвучал Хенри:

– Видео уже в облаке. Со звуком. Вам стоит уйти, пока это все, что от вас требуют.

Главарь – кровь стекала по виску, задерживаясь в уголке губ – не ответил. Молча вытер лицо рукавом и метнул взгляд. Не ярость, не вызов. Он хотел, чтобы это выглядело как угроза. Но это был страх. Затаенный, скрученный внутри, слишком знакомый, чтобы спутать.

Он шагнул назад. За ним – остальные. Шум их ботинок по полу был единственным, что осталось от их власти. А когда дверь закрылась – наступила тишина.

Я тяжело выдохнула – впервые за все это время, будто только сейчас разрешила себе дышать. Сердце грохотало где-то в ключицах, пульс отдавал в пальцах. Колени подрагивали, но я стояла. Потому что надо было стоять.

– Тетя! – Я рванулась к ней. Ее руки дрожали, плечи опущены, но она жила.

Она уставилась прямо в лицо, не мигая, стараясь поймать в моих чертах хоть какую-то связь с тем, что только что случилось. И все же в ее взгляде промелькнуло нечто новое – не вера, еще нет, но направление, куда можно было бы эту веру поставить.

– Вы в порядке? Они не тронули вас? – Я опустилась рядом, руки уже тянулись проверить пульс, локти, виски – любые следы, любые признаки боли. Но дело было не только в синяках.

Я искала логику в хаосе. Пыталась собрать уравнение из страха, унижения и хрупкости – всего, что осталось после них. Пыталась найти переменную, которую можно исцелить.

– О, дорогая… – Сумин выдохнула это, как последнее тепло из груди, словно вместе со звуком вырвалась надежда. – Зачем ты?.. Ты же понимаешь, теперь они пойдут за тобой.

– Потому что кто-то должен был их остановить, – сказала я спокойно. – Закон – это не поэтическая аллегория. Это молот. И если его не поднимать, он покрывается ржавчиной. Становится оружием в чужих руках.

Хенри пододвинул стул. Сумин опустилась на него с ощутимой осторожностью. Тело сопротивлялось, не доверяло покою. Она села, положив руки на колени, пальцы сжали ткань.

Я обернулась к Соджину. Он стоял в стороне, сжатый, плечи поднимались в прерывистом дыхании. Глаза опустились вниз.

– Это не впервые? – спросила я тихо.

Он кивнул, лицо побледнело. В его взгляде не было злости – только усталость и тихое принятие.

– Обычно он присылал других. Угрожал, давил взглядом, пытался запугать. Сегодня он пришел сам, – голос срывался. – Значит, он не намерен ждать дальше. Его терпение кончилось.

Я уже собиралась задать следующий вопрос – кто он, что за долг, какой страх – как дверь резко распахнулась. Ветер ворвался в зал, пробежал по полу и сбил со стола бумажную салфетку. Она взлетела в воздух, упала, остановившись на краю стула.