Проклятие прабабки. Род одиночек. Книга 2

— Я пойду баньку затоплю, да у Петровны заночую, она-то чай все новости знает. А вы тут располагайтесь. Попарьтесь, побудьте вместе. Варвара Александровна знает, где еда, где все принадлежности, — и скрылась за дверью.

Толенька мыл руки основательно. Долго натирал кожу мылом, тщательно обходя каждый палец, потом два раза споласкивал. Умыл лицо, плеснул на коротко остриженную голову. Варенька рассматривала его, такого чужого и возмужавшего. Линия скул стала чётче, её подчеркивала суровая щетина. Раньше молодая жена видела мужа только чисто выбритым, сейчас же он стал как будто опаснее и старше. Впалые щёки придали лицу возраста, линия губ стала твёрже. Таким Толенька ей нравился, наконец-то верилось, что он сумеет уберечь её от жизненных невзгод.

Подав супругу вышитое полотенце, отвернулась к Лидочке. Взяла её осторожно из люльки, тёплую и сонную. Поцеловала в мягкую щечку и осторожно подала Толеньке.

— Вот наша Лидочка, — улыбалась, как Мадонна, протягивая ему увесистый свёрток. Такой её Толенька и запомнил на всю жизнь: в крестьянском платье, с косой на плече, с тёмно-рыжими локонами, которые выбились из прически у висков. Загорелое лицо, румянец во всю щёку, пухлые вишневые губы. Карие глаза смотрят ласково, а всё лицо будто светится изнутри. Будто не ребёнка, а саму жизнь протягивала она ему.

Осторожно приняв сокровище на руки, долго рассматривал пухлое личико. Удивлялся, какие маленькие, но такие настоящие губки, бровки, реснички у этого создания. Будто кукольные, но настолько всамделишные. В нос ударил сладкий младенческий запах, растравляя детские воспоминания. Так пахло молоком и мёдом, свежей выпечкой. Так пахло домом. Сердце пронзила нежность, какую, казалось, никогда и не испытывал. Пил глазами эту живую роскошь: прекрасную деву с рыжей косой и младенца, что мирно сопел на руках, передавая телу приятную тяжесть.

Ребёнок зачмокал губками и закряхтел во сне. «Голодная!» — пронеслось в голове у матери. Она протянула руки к дочери и вопросительно взглянула на мужа. Он понял безмолвный намёк и переложил комочек обратно в руки Вареньки.

Та, стыдливо потупившись, ушла в другую комнату. Толенька как привязанный пошёл за ней и увидел, как Варенька расстегнула одной рукой блузку, спустив её на плечо и достала тугую, налитую молоком грудь. Ребёнок мгновенно учуял запах и точнёхонько впился маленьким красным ротиком в сосок, мгновенно убирая напряжённую гримаску с личика.

Раздались ритмичные причмокивания и постанывания. Пунцовая Варенька не поднимала головы, ясно осознавая, что муж сморит на её грудь не отрываясь. И только Лидочка, занятая самым важным делом в своей шестимесячной жизни, не чувствовала ни скованности, ни неловкости.

Тишину нарушила Федора, которая скрипнула входной дверью и заглянула в комнату.

— Анатолий Иваныч, я баню затопила, через часок будет готова. Давайте, пока Лидочка кушает, я вам на стол соберу. Голодный, небось, — привычно всплеснула руками нянюшка и захлопотала на кухне, шумя дверцами шкафов, гремятарелками и наливая что-то жидкое.

Но Толенька не реагировал. Он не отрываясь рассматривал свою молодую жену горячим взглядом, то и дело возвращаясь к ротику малышки. Отмечал, как она пополнела, расправилась. Уже не была порывистой угловатой девчонкой, исчезла спонтанность движений. Простота её наряда странно действовала на него: жена становилась будто ближе и доступнее, чем когда была затянута в корсет и шелка. Уже не было в его отношении той натянутости, которую породила странная история их женитьбы[1]. Всё будто бы рассеялось в тумане, ушло за горизонт вместе с войной. Толенька стёр из памяти всё то, что связывало его с Варенькиной сестрой и их помолвкой, и был готов начать всё заново.

— Кушать подано, барин, — привычно позвала Федора и сама удивилась, как буднично это прозвучало. Будто бы не было ни большевиков, ни погрома в усадьбе, и сейчас хозяйская пара просто гостила в её доме из-за странной прихоти.

Толенька нехотя оторвался от созерцания обеда своей дочери и вышел на кухню. Простая еда — вареники, молодой круглый картофель, зелёные перья лука и пирог со щавелем — напомнили ему нехитрую крестьянскую снедь, которой он питался в походе. Не было ни икры, ни игристых вин, ни винограда, который он очень любил. И иллюзия, что время повернулось вспять, рассеялась.

Он был чужаком в крестьянском доме, от его мундира пахло войной и пылью. Его жена, одетая как простая деревенская баба, кормила в чужой комнате ребёнка, замотанного в грубые конопляные пелёнки. И встреча им предстояла на одну ночь, а может на две, если повезёт. Стиснув зубы и отогнав непрошеные мысли, он уселся за крепкий деревянный стол и попросил соль. Хозяйка метнулась к печи и принесла простую деревянную солонку, тут же извинившись перед барином.

Молча кивнув, принялся есть. Откусывал крупные куски, глотал не жуя. Все мысли были там, в комнате, где была его семья. Семья. Это слово крутилось в его голове все те месяцы, что он не щадил себя на войне. Сбежав туда от самого себя, от чувства вины перед Танечкой, он забыл, что в любой части планеты ты берёшь в путь прежде всего себя.

Чего он только не передумал за эти долгие ночи, укрываясь шинелью в окопах или отстукивая километры копытами верного коня! Корил себя за то, что не устоял перед Варенькой. Потом стыдился своих мыслей, потому что та всё-таки стала ему женой и он теперь связан с ней до конца жизни. Потом понимал, на какую погибель оставил её, беременную, посреди воюющей России, отправив добираться до дачного имения совершенно одну. Чувство вины сменялось страхом за её жизнь. Он гадал, смогла ли она родить и пережила ли роды. Ловил себя на мысли, что если бы не пережила, то он был бы свободен и виноват во всём, и тогда можно спокойно искать смерти на войне, и найти её где-нибудь в бою, благородно сложив голову за Родину. Потом его накрывал стыд за то, что он ищет такие лёгкие пути. Раз уж наворотил дел, то и отвечать за них — ему.

А сегодня, когда увидел не капризную барышню, а простую русскую девку посреди пыльной дороги, искренне обрадовавшуюся ему и такую беззащитную, то растерялся. Вспомнил, почему выбрал её и поддался на нехитрые уловки, вновь ощутил то мужское порочное, что звало к ней. Все метания были забыты и осталось только то простое и ясное, что осталось между ними. Она — молодая красивая женщина, он её муж. И всё это просто и понятно. И жить-то как хочется!

Как хочется есть вот так вкусно свежие пироги, приготовленные умелой женской рукой. Ощущать себя своим в доме, где висят занавесочки и пахнет свежевыпеченным хлебом. Где твоя жена кормит грудью твоего ребёнка. Где всё просто и понятно, и не надо больше бежать, скрываться, убивать. А надо просто — жить.

Когда почувствовал на своих плечах нежные руки, понял, что уже всё съел, занятый своими мыслями. Жарко заныло во всём теле, когда представил эти руки на своём теле. Встал, отряхнул с колен крошки и оглянулся на люльку. Она была пуста.

— Я её на пол пустила, откуда не упадёт, — робко улыбнулась Варенька. — Позову Федору, пусть присмотрит, пока я тебя в баню свожу.

Он кивнул, и мысли о ребёнке тут же улетели куда-то на задворки его сознания. Взял жену за руку и вышел на крыльцо. Мимо дома шла шумная толпа, и Варя заметила, как впереди шли пять мужиков со связанными руками, а сзади их погонял солдат с ружьём. Среди связанных был Анисим, те двое, что приходили с ними, и рябой мужик, что добивался её у речки. «Вот тебе и сельсовет», — подумала Варенька и тут же забыла о них. То, что предстояло, страшило её и одновременно заставляло биться сердце громче.

Из бани как раз вышла Федора с пустым ведром и тут же его поставила, чтобы не случилась плохая примета.

— Я вам водички налила греться над печкой, всё приготовила, — начала она.

— Федорушка, присмотри за Лидочкой, пожалуйста, пока мы в бане, — попросила её Варенька прежним, покровительственным тоном. Не ожидая ответа, потянула на себя тяжёлую банную дверь и шагнула туда, в тёплый сосновый дух предбанника.

Услышала, как скрипнула дверь, закрываясь, и начала раздеваться. Неспешно сняла с себя блузку, юбку и распустила косу. Оставшись в одной белой нательной сорочке, повернулась к мужу. Тот, не отрываясь, разглядывал её силуэт под тонкой тканью и поспешно скидывал с себя штаны, рубашку, снимал массивный крест с шеи. Шагнул к ней, заключая в кольцо рук, но Варенька быстро увернулась.

— Нет, милый, сначала — баня. А то вдруг ты на себе вшей принёс? — хитро улыбнулась она и поспешила к кадке с водой. Потрогала рукой, поморщилась, но всё же зачерпнула деревянным ковшом с длинной ручкой и окатила его с головы до ног ледяной колодезной водой. Толенька взвизгнул как мальчишка и застыл.

— Охолони! — приказала жена и нырнула в парную. Тот нырнул за ней и попытался поймать её за ускользающую сорочку, но не успел. Варенька, как молодая козочка, взлетела на полок и вооружилась веником. — Ложись, хлестать тебя буду.

Муж послушно лег на спину, продемонстрировав жене, чего он на самом деле хочет. Но та, игнорируя его мужские поползновения, тут же принялась охаживать дубовым веником бока и ноги. На низ живота демонстративно не смотрела, стараясь как можно дальше оттянуть этот момент. Робела.

Помнила, как это было в их довоенной жизни. Варенька, пылая страстью, хотела, чтобы он целовал её бесконечно, нежно гладил тело и восхищался её красотой. Но муж после нескольких поцелуев тут же переходил к делу, а потом засыпал. И молодая жена понимала, что ничего так и не почувствовала в этой стороне брака. Маменька перед свадьбой ничего ей не рассказывала, потому что знала, что дочь уже познала своего мужа. А ей так хотелось у кого-то спросить: теперь так будет всегда?

И сейчас понимала, что всё самое интересное происходит сейчас — их веселая возня, её дразнящие отталкивания. Предвкушение поцелуев. А потом будут несколько минут странных телодвижений и всё — неловкость и ощущение того, что ею просто воспользовались.

Но Толенька был настойчив — полежав пару минут, он точно рассчитал траекторию прыжка, сгруппировался и поймал мокрую беглянку в объятия. Тонкая ткань облепила соски, обрисовала круглую линию ягодиц и ещё больше распалила мужское воображение. Он жадно обхватил руками её зад и прижался ко рту во влажном поцелуе. Жар, который обдавал их тела от дровяной печки, сравнялся с внутренним жаром в крови. Ненасытно впиваясь в Варенькины губы, он познавал её заново. Чувствовал вишнёвый вкус и не мог оторваться.

Варенька же чувствовала, что что-то древнее, женское, горячее поднимается в её теле прямо от ног к груди, согревает сердце, будит никогда не испытанные чувства. Ей хотелось жёсткости, властности, чтобы сгрёб её в охапку и дал то, что не в силах дать больше никто. Извивалась всем телом, тёрлась, как кошка об его мужское начало. Дразнила.

Нетерпеливыми руками Толенька схватил низ её рубашки и потянул вверх, обнажая розовую разогретую плоть. Нестерпимый жар заставил его бросить сорочку на пол и бережно опустить туда свою наречённую. Ему хотелось пить её всю — от розовых коленок до упругих полушарий, налитых молоком. Такой желанной она ещё никогда не была для него. Запрокинув голову, она требовала поцелуев на шее, выступающие ключицы просили зубов. И он давал ей всего себя, торопливо обшаривая её тело пальцами, губами, языком. Их тела сплелись — её полное, округлое, мягкое — и его жёсткое, угловатое, жилистое. Над ними повис плотный пар. И впервые в жизни Варенька не чувствовала неловкости от странных древних движений, а торопила его, насаживалась сама, извивалась в нетерпении и ожидании того чудесного, что исподволь ждала от него. А потом ей показалось, что внизу живота поднялась огромная волна и затопила всё тело, заставив кричать и содрогаться. Потрясённая Варенька сотрясалась от невиданных доселе чувств и ощущений в собственном теле и понимала, что по лицу её текут слёзы. Толенька сцеловывал их и содрогался вслед за ней.

Раскрывшая силу собственной страсти Варенька впервые без стыда и неловкости смотрела на своего мужа. Новый, сильный и чувственный, он нравился ей намного больше того инфантильного франта, которого она, играясь, увела от своей собственной сестры. В сердце её шевельнулась надежда, что у них всё ещё будет хорошо.

Новая глава жизни открыта. Варенька поняла, что ещё, кроме безопасности и крова способен подарить ей этот мужчина. И это «ещё» ей очень нравилось. Она громко рассмеялась своим мыслям и увлекла мужа на полок. Впереди ещё целая ночь, и нужно как следует попарить своего вновь обретённого мужа.

[1] Читайте в первой книге цикла «Магия Рода» — «Проклятие прабабки».

Глава 8

Ночью лежали, довольные друг другом, и шептались о происходящем. Вареньке, прожившей почти год в изоляции, вдали от мировых новостей и событий, сотрясавших Россию, всё казалось каким-то нереальным.

— Это гражданская война, Варенька, где мужики бьют господ, а мы, офицеры, спасаем Россию, — искренне сказал Толенька и в словах его не слышалось ни пафоса, ни гордости. — Больше нет нашей страны, где всё было понятно и подчинялось правилам. Теперь правил нет никаких. Никто не работает, общество разделилось на тех, кто поддерживает революцию, и тех, кто с ней борется. Очень многие наши знакомые из Петрограда уехали из России. Я знаю, что Камышевы, у которых мы собирались прошлым летом, уехали в Одессу, чтобы оттуда отплыть в Турцию. Другие держат путь во Францию, чтобы там поселиться.

Толенька замолчал, переводя дух. Он соображал, что ещё такое рассказать своей жене, которая занималась тем, что растила их дочь и не знала ничего о происходящем.

— Государя нашего Императора Николая Александровича с семьёю сослали в Сибирь, в Тобольск. Они там жили под охраной и, говорят, им даже не разрешают переписываться с родственниками. А весной их перевезли в Екатеринбург. И что с нашим императором будет дальше, неведомо. Я знаю, что некоторые соединения наших частей хотят захватить город и освободить царскую семью. Но пока что там орудуют большевики, — с горечью продолжил Анатолий Иванович. Мельком взглянул на Вареньку и увидел, что она молча плачет. Капли слёз прочертили мокрые дорожки на её щеках, и её красный нос на загорелой коже четко был виден в сумеречном свете из окна.

Федора накануне ушла ночевать к Петровне, прихватив с собою Лидушку. Молодые супруги остались в доме одни.

— Толенька, что же с нами теперь будет? — прошептала Варя немеющими губами.

— Всё будет по-другому, милая, но как-то будет, — произнёс он, заключая её лицо в ладони и целуя в мокрый нос. — Я всем сердцем желал оказаться здесь, чтобы проведать вас с дочкой, но возможность подвернулась только сейчас. Сейчас в Самаре власть захватил Чехословацкий корпус и КОМУЧ, и я тут же примчался, договорившись с командованием. Теперь здесь под руководством подполковника Владимира Оскаровича Каппеля собираются большие силы, и мы пойдём отбивать Россию-матушку у красной сволочи, — сквозь зубы проговорил Анатолий Иванович.

— Что такое КОМУЧ? Что за Чехословацкий корпус? Как вы здесь оказались? — расспрашивала Варенька. Ей нравилось слушать мужа, нравилось видеть вдохновение и страсть в его глазах. Он свято верил в победу над большевиками и ей тоже хотелось в это верить.

— Чехословацкий корпус, Варенька, это воинское соединение, которое во время германской войны[1] сформировало командование из чешских военнопленных и добровольцев. Они сражались на нашей стороне и когда большевики захватили власть, они решили занять нейтральную позицию…

— Погоди, а война с Германией закончилась? — Варенька распахнула глаза и часто-часто заморгала. До мужа донеслось её частое дыхание.

— Да, большевики заключили сепаратный мир ещё в марте, в Бресте. Бандиты… Всё, за что мы кровь проливали, они сдали врагам…[2] А КОМУЧ — это комитет членов Учредительного собрания. Когда разобьём большевиков, созовём Учредительное собрание и выберем путь, по которому Россия пойдёт дальше. И он возник именно здесь, на нашей земле, в Самаре!

Варенька пыталась переварить услышанное. Почему же она не знала всех этих новостей? Жила, будто бы во сне, отгороженная от мира непроницаемой стеной лесов, рек, степей и людского молчания. Не разговаривала ни с кем, кроме Федоры и Лидочки. Свысока смотрела на деревенских, ждала неизвестно чего… А если бы знала, что большевики уже от имени всей России заключили мир и закончили кровопролитнейшую войну в истории страны, то раньше бы поняла, что ей надо устраивать свою жизнь по-новому. Нет такого рыцаря, который бы спас её от того будущего, в которое идёт целая страна.

— А что же ты? Что будешь делать дальше?

— Каппель собирает ополчение в Самаре, чтобы освобождать от красных Сызрань, потом Казань. Я в его дружине. А сюда прискакал с отрядом ополчения, чтобы тебя разыскать. Совсем скоро надо будет снова выступать, вычищать Россию от красной заразы. Ну а потом вернусь к тебе, и мы поедем в Крым, как я тебе и обещал, — он произнёс это и жарко поцеловал Вареньку. Та потянулась к нему всем телом, расслабляясь и позволяя жадным губам захватить её полностью. По телу в который раз за день прокатилась жаркая волна, вызывая трепет и желание прижаться ещё сильнее, слиться с мужем раз и навсегда.

Наутро, едва разлепив глаза, Варенька не обнаружила мужа подле себя. Постель была пуста, и только новый, но родной запах на подушке напоминал, что он ещё недавно обнимал её, целовал и рассказывал о том, как будет спасать Россию. Варенька сладко потянулась и ощутила, как налились молоком груди за ночь. Пора было вставать, кормить Лидочку, делать обычные женские повседневные дела.

Варя встала, прибрала постель и пошла в сени умываться. Никто с вечера воды, конечно, не принёс. Пришлось обуваться и топать с вёдрами до колодца. Там, ни на кого ни глядя, также молча, как и Варенька, подходили бабы и набирали воды. Затем, не поднимая глаз, шли по своим домам. В воздухе висела непривычная тишина.

Варенька бодро добежала до избы с вёдрами, растопила печь и поставила вариться пшённую кашу. Умылась, переплела косу и присела к окошку ждать. Но посидеть удалось недолго — прибежала Федора с довольной Лидушкой, которая жевала что-то запрятанное в кулачке. Это оказалась льняная тряпица с пережёванным хлебом, которую ребенок посасывал и пытался грызть своими розовыми дёсенками. Варя, едва взглянув на дочь, тут же опять мыслями унеслась к мужу. Где он? Не навсегда ли уехал, не попрощавшись? Увидит ли она его ещё сегодня?

Рассеянно взяла дочь, спустила с плеча блузку и дала той грудь.

— Федорушка, расскажи хоть, что в селе происходит? — не утерпела, напустилась с расспросами на крестьянку.

— А что происходит? Снова власть поменялась. Были красные, теперь вона белые пришли. Красных за селом расстреляли, поставили теперь своего старосту, из зажиточных. Георгия, Прохорова сына. Он теперь у нас за главного, — важно произнесла Феодора с философией человека, много чего повидавшего на своём веку и уже ничему не удивлявшегося.

— А отряд-то, отряд уехал? — нетерпеливо перебила её Варвара. — Толенька здесь ещё?

— А где ж ему быть? — удивилась Федора. — Конь, чай, вон в конюшне стоит, да и не уехал бы он, не попрощавшись. Ты бы, Варенька, не горевала, а лучше бы руки чем заняла.

Федора впервые назвала её на «ты» и Варенькой, и уже по одному этому она поняла, что мир изменился навсегда. Она больше не госпожа, а приживалка у неграмотной крестьянки, несмотря даже на свержение красной власти в деревне. И держат её здесь не из чувства долга, не по многовековой крестьянской привычке подчиняться, а из личной прихоти и привязанности не лично к ней, а к её дочке — крохотному несмышлёнышу, остервенело трущему зудящие десны грубой тряпицей.

Варенька вздохнула и молча поднялась со своего места у кухонного окна, держа юркую девчонку на руках. Делать ничего не хотелось. Пойдёшь за птицей прибирать — и когда вернётся Толенька, то обнаружит её, пахнущую куриным говном, в роли нищей крестьянки. На огород поспешишь — и там перемажешься землей, да руки покроются несмываемыми чёрными земляными полосками, ногти забьются деревенской пылью. Как никогда остро ощутила Варенька своё новое положение, когда нет ни сил, ни повода заботиться о красоте. Но с появлением мужчины ещё жальче становится загубленной красоты и принесенной в жертву грубой работе свежести.

Но долго метаться ей не пришлось. Скрипнула дверь в сени, послышались твёрдые шаги и в проёме появился её Толенька. Свеж, чисто выбрит, подтянут. Военная форма сидит на нём ладно, позвякивает оружие, сапоги ярко начищены. Варенька невольно залюбовалась.

— Варенька, душа моя! С добрым утром! — привычно клюнул её в щёку, пощекотал Лидочку и добавил: — Собирай ребёнка, поедем в церковь метрику ей выписывать.

Варенька встрепенулась, забегала, думая, что же ей надеть. Потом вспомнила, что наряжаться ей не во что, и поплелась за довольной Лидочкой, оставленной на руках у отца. Зеркала в доме не было, поэтому она наугад пригладила руками волосы, накинула на голову косынку на деревенский манер и засеменила вслед за мужем.

Пока шли по деревне, Лидочка восхищённо рассматривала окружающих. То мужик на деревне проедет, то бабы заведут песню, пока на огороде полют грядки. С раннего утра жила деревня, пока не жарко, спеша переделать домашние дела. Как будто и не было тут никакой смены власти, всё тихо-мирно катилось по заведённому раз и навсегда сценарию.

Вот и церковь. Простая, деревянная, с одной невысокой колокольней. Внутри тихо и пахнет сгоревшим воском. Старушка в платочке жалобно всхлипывает перед иконой. Толенька с дочкой на руках пошёл искать батюшку, а Варенька уставилась на иконы и почувствовала вдруг, как в горле образовался комок, а в глазах собрались непрошеные слёзы. Почувствовала себя так, будто вернулась под очи грозного, но справедливого отца, будучи нагрешившей, наблудившей дочерью.

Последний раз была в церкви на Танечкиных похоронах. Стояла дальше всех от гроба, погрузившись в молчание. Глаза были сухи, в груди клокотала злость на сестру, оказавшейся такой слабоумной. Её никто не обвинял, не осуждал вслух. Но в глазах всех присутствовавших она была убийцей, и Варенька это чувствовала. Хотелось скрыться, убежать, и она всеми правдами и неправдами уговорила тогда мужа уехать в Петроград, подальше от родителей и друзей семьи — всех тех, кто знал, что у неё когда-то была сестра.

А вот сейчас, стоя перед безымянной иконой в неизвестной для неё церкви, внезапно ощутила всю ту боль, которая затаилась в сердце. Хотелось плакать, рвать на себе волосы, отмаливать свой грех. Особенно от того, что сразу же после свадьбы поняла она, что не может любить ворованного мужа, не таким он оказался, каким рисовался ей перед свадьбой. И только сейчас, когда она научилась наслаждаться своим замужеством, признала этого мужчину своим, ей стало невыносимо стыдно перед Таней и загубленной юной жизнью. Слёзы жарким потоком текли из глаз, очищая сердце и вымаливая у сестры прощение. Губы беззвучно шептали слова сожаления и покаяния. Боль разливалась по всему телу и невыносимо было Вареньке терпеть её, стоя перед всё понимающими глазами православных святых. Но она стояла.

Вернулся Толенька, осерчавший на священника. Тот упрямился, не хотел вписывать Лидочку без крещения в метрическую книгу. Но Толенька приказал Варе бежать за Федорой и вести её сюда, а сам велел батюшке готовить купель и крестить дочку здесь и сейчас.

Обрадованная Варенька выскочила из-под внимательных взглядов с икон и понеслась по деревне обратно к дому. Пока бежала, слёзы высохли, а она ощутила прилив сил и молодой задор, свойственный любому здоровому организму после бега. Запыхавшись, влетела в избу и с порога закричала:

— Федорушка, собирайся в церковь, будешь крёстной мамой моей Лидочки!

Та по обычаю всплеснула руками, но быстро накинула платок и засеменила вслед за Варей. Пока шла, причитала и утирала глаза платочком:

— Ох, как же хорошо! А то не окрестили мы-то ее с тобой, Варварушка, так хоть папка сообразил. Отец Никодим больно строг, боялась я к нему-то идти. А теперь и Лидушка под Богом ходить будет.

Варенька её подгоняла и сама шла, радуясь, что кто-то большой и сильный опять решил её жизненное затруднение. Теперь всё будет хорошо. Когда зашли в церковь, и купель, и пара прислужников во главе с батюшкой были в сборе. Федора взяла Лидушку на руки и встала перед батюшкой.

— Благословен Бог Наш всегда — ныне и присно и во веки веков! Аминь, — пробасил священник и привычно уткнулся в молитвенник.

Пока шло таинство, Толенька держал за руку свою супругу и жарко молился. Просил, чтобы довелось хоть ещё раз свидеться с женой и дочкой, благодарил за обретённую семью. Молил, чтобы Бог оградил от бед его матушку с батюшкой, о чьей судьбе он не знал до сих пор, но надеялся разузнать как можно скорее. Лидочка всплакнула, когда её окунули в прохладную купель, но быстро утешилась у крёстной матери на руках. Федора сияла.