Проклятие прабабки. Род одиночек. Книга 2

Когда служба закончилась, свечи были потушены, а батюшка удалился, поблагодарив за золотой царский червонец, семья Гавриловых поплелась обратно в избу.

У самой калитки Толенька развернул Варю к себе лицом и крепко, в губы, поцеловал.

— Мне пора уезжать, моя милая. А ты не грусти. Держись Федоры, береги Лидочку. Я дал Федоре денег на хозяйство, вы ни в чём нуждаться не будете. Как только разузнаю что-то о твоих или моих родителях, пришлю письмо. А сейчас… помни, что я тебя люблю, не грусти, живи счастливо!

И он, не дав ей и слова сказать, развернулся и пошёл к коню, привязанному у изгороди. Только сейчас она заметила, что конь осёдлан, на боку болтается сумка, а сам Толенька полностью готов к поездке.

Варенькину грудь пронзила острая тоска-обида. Как и в прошлый раз, в Петрограде, он поставил её перед фактом и просто сбежал, оставив её, беременную, одну. Так и теперь — деньги отдал Федоре, а не ей, и умчался неведомо куда, оставляя её в деревне с чужими ей людьми. И ведь рассекретил её, теперь, небось, каждая собака знает, кто она такая. А что будет, если сюда вновь придут красные?

Ненавидела его в этот момент всей душой. Как он мог опять её бросить? А если она опять забеременеет? С этим колом в сердце Варенька убежала в город плакать. В дом заходить не хотелось, эта боль внутри была настолько личной, настолько запретной, что горевать о ней надо было только в одиночестве.

Федора же качала Лидочку и из дома поглядывала в окно на прячущуюся в зарослях ежевики Вареньку. Вздыхала и искренне жалела эту девочку, которая родилась не в то время и не в той семье, и ругала про себя Толеньку, который был так недальновиден, что бросил свою супругу одну в такое непростое время. Если бы дано было решать Федоре — она бы переодела своего воспитанника в гражданское, отдала назад его деньги и наказала бы им втроём пробираться к морю, чтобы уплыть туда, куда уже бежали люди их сословия — за границу. Ибо не будет им на русской земле счастья еще минимум 80 лет.

Но не ей было решать, что им делать. Каждый в жизни должен испить свой стакан до дна, и пока он ещё полон, мы слепо летим навстречу неприятностям, влекомые чувствами, мечтами и блаженным незнанием. И среди тысячи дорог выбираем те, которые приведут нас не туда, где мы мечтаем оказаться, а туда, где мы достойны быть.

____________________________________________

[1] Так называли Первую мировую войну в начале ХХ века в России.

[2] По условиям Брестского мира РСФСР обязывалась: не претендовать на Прибалтику и часть Белоруссии; вывести войска из Финляндии и Украины, признать Украинскую народную республику (её руководство в феврале обратилось к Германии и Австро-Венгрии с просьбой о военной помощи) независимым государством (в сферу влияния Германии попадала территория площадью около 1 млн км2 с населением свыше 50 млн человек); передать Османской империи города Ардаган, Батум и Карс с округами; принять невыгодный для России режим торговли с Германией; демобилизовать армию, флот отвести в российские порты или разоружить; уплатить Германии контрибуцию (по добавочному договору от 27 августа — 6 млрд марок).

***

От автора: Дорогиечитатели! Мне безумно приятно, что вы дочитали до этой главы и остались со мной и Варенькой. Мне будет ещё приятнее, если вы оставите комментарий на главной странице книги и поделитесь своими эмоциями. Также очень обрадуют лайки и награды. Это поможет в моем труде и даст новое топливо для вдохновения.

С благодарностью, ваша Анна Чернышева

Глава 9

До осени жили в безвременье и безвластии. Лидочка подрастала, и всё больше времени проводила на полу, исследуя все уголки избы. Федора убрала всё, что могло её заинтересовать, прочь из дома. Веники, вёдра, корыто для стирки перекочевали в сени. Теперь на полу везде были постелены плетёные из яркой ветоши коврики, которые они на пару с Варенькой, как полоумные, плели по вечерам. Дни и ночи стояли тихие, безветренные, жара наступала рано и не отпускала до сумерек.

Варенька почти не выходила за ворота, не желая сталкиваться с односельчанами. Новости на хвосте приносила соседка Петровна. Поговаривали, что вначале лета каппелевцы освободили от красноармейцев Ставрополь на Волге, потом Климовку и Новодевичье. Дошли и до Сызрани, где выбили советскую власть из города. Всё дальше и дальше уходил от неё Толенька, продвигаясь вверх по Волге с ополченцами Каппеля. Его хвалили. Петровна говорила, что в газетах писали о том, что отсюда, с Волги, набирает свою силу и мощь настоящее Белое движение, которое бьётся с красной заразой за Россию, за её будущее.

Варенька слушала вяло, привычно занимая руки или ребёнком, или работой. Никогда раньше в отцовском доме ей не доводилось так тяжко и много работать. Тяжёлые вёдра с водой оттянули руки, на нежной коже ладоней появились жёсткие бугристые мозоли. Раньше бережно отполированные тряпочкой, овальные ноготки девушки превратились в небрежно обрезанные «лопаты», под которыми частенько скапливалась не отмываемая уже ничем грязь.

Волосы сильно отросли, заплетаемые в косу и скрученные в тяжёлый пучок на затылке. Но ничто не могло перебить природную красоту и грацию купеческой дочки. Как бы ни была тяжела её ноша, но спина была ровной, а ноги сильными. Простая еда и тяжёлая работа сделали её тело гибким и жилистым, и даже мешковатая блуза с длинной юбкой не могла скрыть её тонкой фигуры. С помощью Федоры сшила себе новоиспеченная крестьянка на лето легкую рубаху да сарафан, и ничем уже не отличалась от деревенской молодёжи. Впрочем, на контакт ни с кем из них она не шла и оставалась изгоем, уже имевшая в свои 17 лет и мужа, и ребёнка, потерявшая связь с родными и исторгнутая Россией на обочину активной жизни.

И только тёмными ночами, под мерное посапывание Федоры с Лидочкой, молилась она неведомым Богам да плакала, орошая слезами подушку. Беззвучно вопрошала небеса: «За что? В чём я провинилась? Почему должна я похоронить себя ни за что в этой глуши?» Могла часами пялиться в белёный потолок, замечая, как тёмное небо светает, из чернильно-синего становясь глубоким синим, потом голубым, а потом и вовсе наполняясь задорным солнечным светом. Варенька была в отчаянии.

В Васильевку то и дело приезжали конные отряды, но то были не военные, а сборщики зерна и продовольствия. Армию нужно было кормить, и вот такие залётные отряды регулярно скупали зерно и мясо у крестьян.

Посевная прошла, на полях вовсю колосилась пшеница, рожь, ячмень, гречиха. Но хозяева не торопились расставаться с припасами. Наученные многими годами войны, рассчитывали свои запасы на целый год. Те, у кого семьи были большие и ртов много, выкапывали под амбарами схроны да тайники, куда ссыпали зерно, крупу, заготавливали на хранение мёд и постное масло. Не первый год уже утюжили русского крестьянина заготовительные отряды, и не первый год приходилось ему выживать, утаивая от власти урожай, чтобы самому не умереть с голоду.

Федора тоже запасала зерно, как могла. В подполе дома у неё был выкопан тайничок, который она как-то показала Вареньке.

— У нас мужиков нет, нам помочь будет некому. В голодный год никто тебе ничего не даст. Поэтому если вдруг меня не станет, вы с Лидушкой должны знать, где есть съестное.

Но прятала Федора по чуть-чуть — то плошку зерна, а то и железное ведёрко муки, плотно примотанное к крышке от мышей. Немного сахара, немного пшена, проса да овса. Банки с топлёным маслом да перетопленным свиным жиром. Варенька научилась готовить пироги, блины да оладьи на этом жире. Знала, как сквасить сметану или простоквашу. Внимательно следила за Федорой и её делами, понимая, что, переняв умения крестьянки, сохранит себе и дочке жизнь в любых условиях.

По-новому взглянула на крестьянский быт. Раньше ей казалось, что живут они в грязи да нищете, а сейчас поняла, насколько всё разумно да ладно у них устроено. Роскоши и правда никакой нет, но быт, стол и гигиена у них придумана так, чтоб затрачивать меньше усилий и ресурсов, а получать больше. Восхищалась крестьянской смёткой и бережливостью. Нашла подход к корове Зорьке — их главному с Федорой имуществу.

Больше не было капризной барыньки Варвары свет Александровны. Была офицерская жена в ссылке, которая и у чёрта готова научиться, лишь бы выжить да устроить свою жизнь.

Не всё спорилось в руках да получалось. Ненавидела стирку, памятуя о происшествии на реке с покойным ныне мужиком. Жалела руки свои и ногти, мазала их свиным жиром, но в летнюю пору да огородные работы сильно ей это не помогало. Увидела впервые в жизни, как растут огурцы да репа, картофель и редька. Бережно собирала между грядок мяту и заваривала себе кипяток с травкой, вспоминая уютные летние вечера с мятным чаем да лимоном на веранде в Хвалынске. Собирала раннюю смородину да клубнику, утро начинала с пары ягод малины прямо с куста. Удивлялась и сожалела о том, что таким тяжёлым трудом достаются эти овощи и ягоды, которые раньше без счёта ела в доме у родителей.

Уже привыкла вставать с рассветом, а ложиться с закатом. С удивлением вспомнила, что позабыла напрочь все церковные праздники, когда сельчане поспешили в церковь с березовыми ветками — наступила Троица. Но и тогда в церковь не пошла, постеснялась. Остро чувствовала себя чужой и заметной, не хотела привлекать внимание.

Как-то раз, спеша на реку со стиркой, увидела издали, что в затончике кто-то плещется. Подошла и увидела девок — солнце играло на их гладких голых плечах, мелькали то пятки, то мокрые зады. Те веселились и плескались.

— Айда к нам, Варвара! — позвала одна из них. Варенька удивилась, откуда она знает её имя, но страсть как захотелось скинуть тяжелый льняной наряд и ощутить всей кожей прохладную воду реки. Не успев опомниться, чувствовала уже, как скидывает башмаки, сарафан, блузку, сорочку. Не оглядываясь, побежала в воду и забежала по пояс. От прохлады реки перехватило дыхание, Варенька изо всех сил завизжала и бросилась в воду по шею. Вперёд гнала стыдливость и страх, что кто-то может увидеть её наготу. От наслаждения свело скулы, и захотелось плакать и смеяться одновременно. Но выбора ей не дали — одна из девушек, полноватая и русоволосая, начала брызгаться в Вареньку и приговаривать:

— А ну-ка давай, окрестим тебя речною водицей, тоже станешь русалкой, как мы.

Варенька, отворачиваясь, тут же ответила — с силой повела раскрытой ладонью по поверхности воды и подняла целую стену кусачих брызг. Растворилась в этом веселье, отпустила голову, и на сердце стало легко-легко. Вспомнила, что ей всего девятнадцать и она — по сути, ещё ребёнок — совсем разучилась веселиться.

Потом все вместе выбегали из воды, каждая к своей одежде, спешно одевались и расходились по своим делам. Варенька осталась стирать свой ворох одежды и пелёнок, а одна из девушек осталась рядом с ней на берегу, разбирать да сушить волосы.

— Ты, Варька, чего с нами гулять не ходишь? — задорно спросила она, забавно растягивая слова и создавая впечатление заносчивости, хотя её и в помине не было. Варенька давно знала этот особенный волжский выговор, немного задиристый и одновременно простой.

— Да куда мне с вами, девками, гулять. Замужняя я, ребёнок маленький… — пыталась отмахнуться она.

— Ну и что? Муж твой где? Далеко. А с ребёнком тётка Феодора посидит, чай, не обломится, — просто сказала товарка и закусила полными розовыми губами стебелёк травы. Немного погрызла его и продолжила. — А ты девка молодая, дури в тебе много, это сразу видно. Чего в избе хоронишься? Нехорошо. Будто ведьма либо барыня какая.

Варя вздрогнула. Ни ведьмой, ни барыней прослыть в деревне не хотелось. А вот гулять, общаться с кем-то её возраста, ни о чём не думать, развлекаться — этого страсть как хотелось. Только Варенька грезила о балах да танцах, об игре в лапту да о заигрываниях с молодыми офицерами, а не о деревенских гуляниях с батраками. Но мысль подружиться с местными девушками пришлась ей по вкусу.

— Да ведь не зовёте вы меня, — попыталась она оправдаться, нагибаясь и опуская Лидочкину простынь из люльки в речную воду. Прядь мокрых волос упала ей на глаза и она досадливо отёрла её со лба тыльной стороной ладони.

— А мы никого не зовём, все сами приходят, — игриво сказала русалка и прямо посмотрела на Варю. — Ты вот даже не знаешь, как меня зовут, а я про тебя много чего знаю.

— И как же тебя зовут? — усмехнулась Варя.

— Матрёной кличут, — представилась её собеседница. — А про тебя говорят, что ты Федорина дочка незаконная. Правда?

— Правда, — немного помолчав, признала Варя. — Ну и что с того?

— Да ничего, — пожала плечами Матрёна. — По мне так вообще всё равно.

Она отвернулась и стала смотреть в другую сторону. Варенька почувствовала, что она вот-вот уйдёт, и решилась:

— А ты заходи за мной, Матрёна, когда вы гулять пойдёте. Там со всеми меня и познакомишь.

— А я и зайду, — вдруг весело сказала девушка и подошла к Варе, на ходу отряхивая зад и отцепляя травинки с влажного платья. — Давай помогу, вместе быстрее управимся.

Варя удивилась, но подвинулась и улыбнулась, когда Матрёна схватила из её лохани простынь и мыло, ловко опуская ткань в реку и намыливая привычною рукою. Вместе они быстро управились со стиркой и потом пошли бок о бок к дому, болтая ни о чём. Там и расстались у калитки, распрощавшись до завтрашнего дня.

Наутро Варя встала довольная и непривычно лёгкая, и когда поискала внутри причину своего веселья, удивилась — оказалось, ей понравилась новая знакомая и она с удовольствием ждала приглашения на гуляния. Страсть как хотелось принарядиться и украсить себя, и она вплела в косу ленту, прежде чем скрутить жгутом на затылке. Долго смотрела на раскрытый сундук и выбирала платок поцветастей. Потом достала новую рубашку с шитьём по вороту и на этом закончила нарядные приготовления. Повздыхала, вспоминая о шкатулке с украшениями, которая всегда стояла в их с Танечкой спальне. Сейчас сюда бы хотя бы одну нитку жемчужных бус… или нет, лучше коралловых. Потрогала мочки ушей, которые, наверное, уже заросли без серёжек. Последние из них она дала Федоре зимой, и та выменяла их на сало и сахар.

Потом посмотрела на пустую правую руку. Обручальное кольцо она сняла ещё тогда, когда только пришла жить к Федоре и повесила на шею вместе с золотым медальоном, который сумела сохранить. Теперь же она, немного подумав, сняла и это украшение с шеи и положила на самое дно сундука с одеждой, завернув в носовой платочек. Не стоит светить последними украшениями среди деревенских и наводить на грешные мысли в это тяжёлое время.

Захлопнув тяжёлую крышку сундука, поднялась с колен и поспешила заняться привычными делами. Её ждала корова, птицы, пустые вёдра да печь, куда надо было наносить дров. И это только утренние дела, не считая огорода.

Но сегодня дела как-то особенно спорились. Когда солнце еще даже не дошло до полудня, к ним в калитку вбежала Матрёна и позвала громким голосом:

— Варька, поедешь в ночное с нами? Будем траву косить, да гулять потом. Я тебя в свою подводу возьму, вместе ночевать будем.

Варя беспомощно оглянулась на Федору, которая тут же, на крыльце, гремела вёдрами.

— Поезжай, Варенька, — сказала она. — На зиму сено запасать надо, чем Зорьку кормить будем? Косу я тебе дам, а наточить мужики помогут. Да возьми себе простынь похуже, чтоб накрыться.

— Федора, какая простынь, ночи летние, жаркие, — рассмеялась Матрёна. — На траве небось не спала никогда?

Варя покачала головой:

— Не спала… Матрёна, я быстро.

Скрылась в доме, завязывая в узелок кусок хлеба, варёное яйцо, что осталось с завтрака, зелёного лука и сочной розовой редиски. Немного подумав, добавила треугольник вчерашнего пирога с луком и яйцом, что пекла Федора.

Когда вышла, то увидела тяжёлую косу с деревянной ручкой, которую та приволокла и прислонила к забору. Варя поцеловала Лидочку, что ползала тут же в траве, махнула Федоре и зашагала рядом с Матрёной к её избе.

Коса неудобно била по ноге, норовила выскользнуть, но на душе у Вари было легко и хорошо. Воздух пах травами, которые уже выгорают к середине лета и наполняют воздух своим горьковатым ароматом. Из-под башмаков вырывались клубочки пыли, небо было высоким и голубым, без единого облачка. Матрёна рассказывала, что едет в ночное с отцом и матерью, и Варе тоже хватит места в их телеге. А ей в кои веки не будет скучно.

Открытое, с добрыми серыми глазами лицо девушки выдавало бесхитростную натуру. Варя смотрела на него, и Матрёна казалась ей самой красивой девушкой в деревне. Благодарность к новоявленной подруге затопило Варино сердце. Ей хотелось петь, плясать, смотреть в бесконечно голубое небо и праздновать жизнь.

Когда подошли к Матрёниной избе, Варя удивилась. Это был огромный дом с множеством пристроек. Просторный двор, где бегали утки, кудахтали куры, важным строем вышагивали гуси. Тут же была собака на цепи, кошка лениво щурилась на окне. Вдоль забора было несколько сараев, откуда слышалось ржание, мычание, блеяние. Под навесом стояла большая просторная телега, выстланная соломой, на которую накинули большой кусок холщовой ткани. Матрёнин отец — суровый, статный мужик, укладывал наточенные косы в телегу. Увидев девушек, улыбнулся в густую бороду и произнёс:

— А вот и молодец, что подружку привела. Ты косить-то умеешь, девица?

На какое-то мгновение он напомнил Варе собственного отца. Тот был такой же крепкий, уверенный, доброжелательный. От нахлынувших чувств не сразу смогла ответить, дыхание сбилось.

— Не умею, — почти прошептала она. — Матрёна обещала научить.

— Ой, папка, да чего там косить-то? — весело прощебетала Матрёна, забирая у Вари тяжёлую косу и передавая отцу. — Всё она умеет, просто не пробовала ещё.

Хохотнув, схватила Варю за руку и потащила в избу.

— Кидай свой узелок в телегу, и пойдём, я тебя нашим Демидовским квасом угощу. Лучше всех в Васильевке!

Варя подалась за ней и вошла в избу. Сразу же, с порога, поняла, что Демидовы живут намного лучше них с Федорой. Дом был просторный, к большой комнате с печкой было пристроено еще три комнаты, судя по дверям. Пол весь устлан домашними половиками, лавки прикрыты лоскутными мягкими одеяльцами. В красном углу — красивая дорогая икона в металлическом окладе, завешенная рушниками.

Огромный дубовый стол, несколько стульев. Прялка, швейная машинка. Беглый взгляд, и Варя поняла, что Матрёна живёт в довольстве и достатке. Над одной из лавок к стене была приделана полочка и на ней Варя увидела книги! Книги! Она не прикасалась к ним несколько месяцев! Вот это действительно была роскошь по нынешним временам.

Матрёнина мать между тем уже подносила Варе квасу, холодного, пузырящегося, щекочущего нос. Ничего вкуснее она до этого не пила. В Матрёнином доме пахло как-то знакомо, что-то неуловимое из прошлого… Варя принюхалась. Призадумалась. И поняла. Пахло счастливой семьей. Домом, где тепло, светло, радостно. Открытая Матрёна, судя по всему, была у родителей одна. Её мама была высокая статная женщина с такой же толстой пшеничной косой, как и у дочери. Улыбчивая, моложавая, полнотелая. На шее у нее были коралловые бусы, на ногах — легкие кожаные туфельки, которым Варя тут же позавидовала.

— Варя, побежали. Пора. В этот раз там будут парни, мы пойдём песни петь да хороводы крутить. Побежали!

Отец подруги уже успел вывести лошадь с телегой за ворота. Матрёна с Варей с разбегу запрыгнули в неё и поехали, вертя глазами по сторонам да щёлкая семечки, которые подруга догадалась взять в дорогу.

Глава 10

Ночь опустилась на сочный травяной луг. Под деревом стояла телега с охапками травы, под которой спал Матрёнин отец. Сама Матрёна уже сонно хлопала глазами, погружаясь в сон, и поглядывала на приготовленное ложе с травяным матрасом, где можно было укрыться плотной рогожкой и заснуть. У Вари же с непривычки ныли руки и ноги, тело ломило от тяжёлой работы, но голова не хотела спать, а ум оставался ясным.

После захода солнца все, кто приехал косить траву на сено, побросали инструменты и пошли к общему костру ужинать. Кто-то затянул песню, пока в большом котле варили похлёбку из картошки, морковки, лука да смеси круп: пшена, гречихи, овса. Соседи делились друг с другом хлебом, кто-то даже достал небольшой кусок сала. Откуда-то пахнуло самогонкой. Варенька смотрела на происходящее и наслаждалась бурлением жизни, людскими голосами, смехом, от которых отвыкла в своём отшельничестве.

Остро хотелось чего-то такого, от чего сердце замрёт да начнёт трепыхаться с неистовой силой. Как никогда Варя ощущала своё одиночество да женскую обездоленность. О Толеньке не вспоминала — не будил он в ней щемящих чувств, как заполучила его в свои объятия, так успокоилась Варина душа. А сердце ныло и просило любви. С завистью смотрела она на молодые пары, которые шушукались о чём-то возле костра, а потом, взявшись за руки, тихонько уходили в сторону леса. Чувствовала себя отверженной и незаметной.

И вот потихоньку все начали разбредаться по своим стоянкам, телегам, навесам под деревьями из холстов да деревянных колышков. Пошли к телеге и они с Матрёной. Та, тарахтевшая у костра без умолку, быстро притомилась да стала клевать носом. Варя позвала её на телегу, улеглась рядом с ней и уставилась в небо. Было обидно вот так засыпать, не вкусив ни толики общего молодого веселья. На небе ярко светили звёзды, словно обещая золотую жизнь — только дотянись. Еле слышный ветерок щекотал лицо волосинками, выбившимися из косы. Тело ныло. Хотелось ощутить на нём чьи-то горячие руки, поцелуи, лёгкую колкость щетины.

Услышав, что Матрёна ровно задышала, Варенька выбралась из телеги и решила прогуляться в лес. Что-то манило её в эту тёмную массу деревьев, звало, вызывало неясную тревогу. Шагая по высокой траве, Варя отломила стебелёк и засунула молочную его часть в рот. Заняв себя травинкой, ощутила, что стало чуть спокойнее.

Вот и первые деревья на опушке. Войдя под сень вековых сосен, остановилась. Глубоко вдохнула грудью воздух. Лес не спал. Верещали сверчки, трещали ветки под неосторожными шагами невидимых зверушек. Кто-то шуршал маленькими лапками в траве. То тут, то там вспархивала какая-то ночная птица. Варе стало зябко и страшно — ночной лес изнутри уже не выглядел таким манящим и безопасным. Но она вдохнула поглубже и зашагала вглубь, отдавшись неясному зову сердца. Ей хотелось идти вперёд и вперёд, будто бы там её ждало что-то важное. Но это чувство быстро отпустило, когда Варя угодила ногой в какую-то дыру в земле. Вскрикнув, отскочила, боясь даже подумать, чья нора это могла быть. Мышь? Змея?

Оглянувшись, поняла, что сошла с тропы и заблудилась. Но страха уже не было. Глаза привыкли к темноте леса и спокойно различали деревья и кусты вокруг. Впереди что-то журчало, и Варя пошла на звук. Эта местность отличалась от той, где расположилась Васильевка. Здесь холмы вплотную подошли к лесу и сосны карабкались по каменным склонам, обнажая свои корни и осыпая белесые камни на упругую лесную подстилку.

Вплотную приблизившись к одной из таких скал, Варя почувствовала запах костра. Человек! Она остановилась как вкопанная, не зная, пугаться ей или радоваться. С одной стороны, она может попросить помощи, чтобы выйти из леса. С другой — она совершенна одна в лесу и самый страшный зверь здесь именно представитель людского племени. Что делать?

Варенька решила незаметно подкрасться к костру и посмотреть, кто там. Сердце забилось часто-часто, подступая к горлу и мешая слышать, что же происходит вокруг. Идя на запах, как животное, девушка обошла каменный холм и поняла, что он насквозь изрезан ходами-лабиринтами высотой в человеческий рост. В таком лабиринте можно как спрятаться, так и наткнуться на кого-то, и ты не увидишь его до самого последнего момента. Варя наконец заметила лёгкий дымок и решила обойти лабиринт. Слишком страшно было соваться в каменную ловушку.

Осторожно заглянув за угол, увидела дымящее кострище. Что-то в нём было странное и неправильное. Варя огляделась, вдохнула поглубже и на цыпочках подкралась поближе, чтобы взглянуть на остатки костра. Где-то задним умом подумалось, что раз костёр потух, значит, и человек уже ушёл. Возможно, он был тут до вечера и потом возвратился домой.

Осмотревшись, поняла, что показалось неправильным. Вместо кучки серой золы, которую ожидала увидеть, она обнаружила белый пепел внутри круга из камней неправильной формы. Это не были камни с горы — это были речные голыши, которые по странной схеме были выложены вокруг костра. На каждом из них ломанными линиями были нарисованы какие-то знаки. Варя смотрела во все глаза и не могла сообразить, что это. В темноте ночи ей показалось, что некоторые линии светились, как раскалённый, но уже затухающий металл. Девушка протянула руку, чтобы коснуться одного из знаков, но в этот момент чья-то огромная лапа закрыла ей рот и потянула назад, на себя. Мгновенный ужас парализовал тело, и Варины коленки подломились. Вторая лапа обхватила её поперёк груди и придержала, пока девушка кулем не свалилась на землю.