Попроси меня. Т. VIII

О ссылке в село Шушенское вспоминала его жена Н.К. Крупская: «Дешевизна в этом Шушенском была поразительная. Например, Владимир Ильич за свое "жалование" — восьмирублевое пособие — имел чистую комнату, кормежку, стирку и чинку белья — и то считалось, что дорого платит. Правда, обед и ужин был простоват — одну неделю для Владимира Ильича убивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест; как съест — покупали на неделю мяса, работница во дворе в корыте, где корм скоту заготавливали, рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича, тоже на целую неделю. Но молока и шанег было вдоволь и для Владимира Ильича и для его собаки, прекрасного гордона — Женьки, которую он выучил и поноску носить и стойку делать и всякой другой собачьей науке1… В общем, ссылка прошла неплохо2»31. Крупская вспоминает интересный момент, как её муж ходил на охоту: «Поздней осенью, когда по Енисею шла шуга (мелкий лед), ездили на острова за зайцами. Зайцы уже побелеют. С острова деться некуда, бегают, как овцы, кругом. Целую лодку настреляют, бывало, наши охотники. / …Устроили раз охоту на лис, с флажками. Все предприятие очень заинтересовало Владимира Ильича. "Хитро придумано", — говорил он. Устроили охотники так, что лиса выбежала прямо на Владимира Ильича, а он схватился за ружье, когда лиса, постояв с минуту и поглядев на него, быстро повернула в лес. "Что же ты не стрелял?" — "Знаешь, уж очень красива она была"»32. В общем, ссылка, в самом деле, прошла неплохо. Все свое время В. Ульянов проводил в чтении, написании статей, в прогулках, беседах и охотах с другими ссыльными, которые в таких же условиях «отбывали наказание».

Еще, будучи в Санкт–Петербурге на одной из квартир, где собирались социал–демократы, В. Ульянов познакомился с двумя молодыми учительницами — Аполлинарией Якубовой и Надеждой Крупской. Затем часто встречался с ними по делам политики. После ареста в 1895 г. обе они посещали его в тюрьме. Вскоре В. Ульянов сделал предложение Якубовой, однако та отклонила его сватовство. Когда отношения с Якубовой сошли на нет, Владимир, приговоренный к ссылке в Сибирь, в одной из записок предложил Надежде стать его женой, возможно усматривая в браке финансовое подспорье. Та согласилась, по легенде сказав: «Ну что ж — женой так женой!» В январе 1898 г. В. Ульянов обратился с просьбой к полиции разрешить Н.К. Крупской, объявившей себя до этого его невестой, дальнейшее отбывание ссылки в Шушенском, куда она вместе с матерью, Елизаветой Васильевной, прибыла в мае месяце. По требованию Елизаветы Васильевны молодые обвенчались в церкви. В. Ульянову было тогда 28, а Н. Крупской 29 лет. Она была вдовой и имела неплохое пособие, оставшееся от мужа–офицера. Любви особой не было, но семейные отношения строились на взаимном уважении. Ленин самозабвенно работал, Крупская, осознавая его незаурядность, исполняла при нем роль секретаря, заботливой и покладистой спутницы, жены. Огорчало отсутствие детей, но с этим смирились. Крупская питала нежность к чужим детям, а Ленин, случалось, проявлял интерес к другим женщинам, возникавшим на его революционном пути. Самый глубокий вспыхнул в 1909 г. с И.Ф. Арманд, женщиной во всех отношениях незаурядной, обладавшей необычайной энергией и удивительной красотой, хотя к моменту встречи у нее было уже пятеро детей. Взаимная привязанность продолжалась у них до самой смерти Инессы в 1920 г. Узнав о связи, Крупская неоднократно пыталась уйти, но Ленин всякий раз отговаривал её, а потом, ценя Ленина, она приняла возникшее как должное, стала относиться к Инессе как к «партийному товарищу», как к младшей сестре, а её детей полюбила как своих.

Ленин провел почти пятнадцать лет своей молодости в эмиграции. В период советской власти много говорилось о тяжелых условиях его жизни, что вызывало возмущение Надежды Крупской: «Расписывают нашу жизнь как полную лишений. Неверно это. Нужды, когда не знаешь, на что купить хлеба, мы не знали. Разве так жили товарищи эмигранты? Бывали такие, которые по два года ни заработка не имели, ни из России денег не получали, форменно голодали. У нас этого не было. Жили просто, это правда»33.

В марте 1898 года, когда Владимир Ульянов находился в Красноярском крае, в Минске собрался съезд представителей социалистических групп. Он объявил о создании Российской социал–демократической рабочей партии (РСДРП). Ульянов так ждал этого события, что даже из ссылки подготовил несколько проектов будущей партийной программы. На съезде присутствовали девять делегатов от шести марксистских организаций империи: петербургского, московского, екатеринославского и киевского «Союзов борьбы», «Рабочей газеты» и Бунда. Участники приняли «Манифест», где первоочередной задачей называлось свержение самодержавия для «освобождения народа». Дальнейшими целями были победа над буржуазией, передача власти пролетариату и «формирование общества без классов». В «Манифесте» утверждалась ведущая роль рабочего класса в будущей революции. Съезд также утвердил организационный устав, где высшим органом стал съезд, а текущее руководство осуществлял Центральный комитет из трех человек: С.И. Радченко, Б.Л. Эйдельман и А.И. Кремер.

После съезда многие деятели социал–демократических организаций были арестованы, поэтому работа новой партии практически не началась.

После окончания ссылки в 1900 году Ульянов с супругой отправляются за границу и остаются в Женеве. Они сразу начинают активную революционную работу. Чтобы объединить разрозненные социал–демократические кружки, при поддержке русских предпринимателей с соответствующими взглядами организуется издание газеты «Искра», первый выпуск которой появился в декабре 1900 года. В мае 1901 года, публикуя в «Искре» текст «Задачи русских социал–демократов», написанный ещё в 1897 году, Владимир Ульянов использует один из своих псевдонимов и становится Лениным. Газета печаталась за пределами России тиражом несколько тысяч экземпляров; её редакцию составляли В.И. Ленин, Г.В. Плеханов, Ю.О. Мартов, А.Н. Потресов, В.И. Засулич и П.Б. Аксельрод.

Со временем роль Ленина в партии становится все более значительной, но среди лидеров социал–демократического движения начинаются разногласия, главным образом о первостепенности экономических или идеологических подходов. Одни считали Маркса прежде всего экономистом и выступали за достижение рабочими успеха в экономических реформах (политическая неполноценность), сами, как материалисты, оставляя идеологическую сторону в границах демократии. На практике они часто ориентировались на западно–европейскую, «реформистскую», социалистическую традицию. Так, Кричевский, Л.О. Мартов (Ю.О. Цедербаум), Акимов и другие, соглашаясь с Марксом в том, что экономические интересы играют в истории решающую роль, утверждали, что основа борьбы пролетариата — это получение лучших условий для продажи своей рабочей силы. Организаторами политической деятельности они считали либералов, что соответствовало тогда их ведущей роли в экономическом развитии страны. Группа вокруг газеты «Русская мысль» А.А. Якубовой и её сторонники также видели главной задачей рабочего движения экономическую борьбу с капитализмом, основным средством которой была стачка. В отношении царской власти они требовали «законодательной защиты труда». Для достижения цели они считали более эффективным не создание политической партии, а различные рабочие организации и профсоюзы.

«Экономистов» из Санкт–Петербурга поддерживал «Союз русских социал–демократов за границей» под руководством Г.В. Плеханова. Их позиция, представленная в журнале «Рабочее дело», заключалась в постепенном развитии рабочего движения от борьбы на отдельных предприятиях до общих действий против царского режима за улучшение фабричных законов. Они не утверждали руководящую роль социал–демократических организаций в освободительном движении, считая, что рабочее движение в России ещё недостаточно развито и поэтому нуждается в руководстве либералов.

Другие видели в Марксе больше идеолога и выступали за победу через сочетание идеологической и экономической борьбы (то есть полное изменение политической системы). Ленин стал главой этого круга единомышленников. Он указывал, что самые важные потребности общества можно удовлетворить только путем глубоких политических преобразований, свержения монархии и буржуазии и установления диктатуры пролетариата. «…Мы не дети, которых можно накормить кашицей одной "экономической" политики; мы хотим знать все то, что знают и другие, мы хотим подробно познакомиться со всеми сторонами политической жизни и активно участвовать во всяком и каждом политическом событии»34 — заявлял Ленин, назвав экономистов оппортунистами (озн. беспринципность). Он был прямолинейным, не отступал от первоначальных позиций, и его «подробное знакомство со всеми сторонами политической жизни и активное участие во всяком политическом событии» означало прежде всего изучение всех сторон жизни в её моральном измерении и участие в каждом событии, отвергающее привычный миропорядок (с его религиозной основой). «Ограничивать марксизм учением о борьбе классов — значит урезывать марксизм, искажать его, сводить его к тому, что приемлемо для буржуазии. Марксист лишь тот, кто распространяет признание борьбы классов до признания диктатуры пролетариата»35 — писал Ленин в работе «Государство и революция» (август–сентябрь 1917 г., опубликованное в мае 1918 г.), где «признание диктатуры пролетариата» означает признание диктатуры нового сознания, основанного на общественных низах.

В иудейско–христианском понимании Бытия непреложным фактором является основа социально ориентированных отношений. То есть социализм — это не равенство, а защита и забота о человеке, о которой ещё говорил Исаия в повествовании о неправильном понимании сущности поста, который фактически является не тяжелым бременем, но внимательной опекой: «Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся» (Исаия 58:6–7).

Христианское внимательное попечение в природе гармонии превратилось в систему ценностей сурового аскетизма, тяжелого труда и идеализированного патриархального равенства в нищенском состоянии. Поэтому на протяжении истории в России было такое христианство, что теперь в представлении людей оно не совмещалось с общественными нуждами, с социализмом — здесь забота была побочным элементом достижения просветления, когда достигающий окончательно сходил с ума или был на волосок от своей гибели, поэтому для большинства людей социалист–общественник представлялся скорее атеистом–гуманистом. В сочинении «Социализм и религия» (опубликованном в декабре 1905 г.) Ленин связывает общественное благополучие с атеистическим мировоззрением: «быть атеистом, каковым и бывает обыкновенно всякий социалист»36. Другими словами, Ленин и интеллигенция воспринимали социализм не с христианской точки зрения равенства по милости, а наоборот, равенства по достоинству, что означает демонстрацию своей силы.

Всеобщая строжайшая конспиративность ставилась Лениным во главу угла: «Маленькое, тесное сплоченное ядро самых надежных, опытных и закаленных рабочих, имеющее доверенных людей в главных районах и связанных, по всем правилам строжайшей конспирации, с организацией революционеров», которое может выполнить все функции профессиональной организации «так, как это желательно для социал–демократии…»37 Кто же хочет «широкой организации рабочих с выборами, отчетами, всеобщими голосованиями и пр. при абсолютизме, — тот просто неисправимый утопист»38. В полной конспирации круговой поруке отводилась особая роль: «Единственным серьезным организационным принципом для деятелей нашего движения должна быть: строжайшая конспирация, строжайший выбор членов, подготовка профессиональных революционеров. Раз есть налицо эти качества, — обеспечено и нечто большее, чем "демократизм", именно: полное товарищеское доверие между революционерами. А это большее безусловно необходимо для нас, ибо о замене его демократическим всеобщим контролем у нас в России не может быть и речи»39.

В августе 1903 г. в Брюсселе и Лондоне состоялся II съезд РСДРП, на котором была принята программа партии, ставившая цель: свержение монархии, установление «самодержавия народа», введение «неограниченной свободы совести, слова, печати, собраний, стачек и союзов»40 и ряд других широких демократических свобод. Принципиальные разногласия определились в организационном вопросе, а именно о членстве партии. Единомышленники Ленина предполагали считать членом партии лишь того, кто работает в одной из организаций, в то время как другие, в лице Л.О. Мартова, в качестве критерия членства партии допускали даже простое регулярное оказание содействия. За этим, казалось бы, незначительным разногласием на самом деле скрывалась пропасть во взглядах между экономистами и идеологами, в их видении ведения политической борьбы. Ленин, нацеленный на переворот и захват власти, был заинтересован в строго законспирированной организации, спаянной твердой дисциплиной и, что самое важное, круговой порукой. За формулировку Ленина проголосовало 24 человека, за вариант Мартова — 9. Это было началом раскола на большевиков, названных так по числу проголосовавших в поддержку формулировки Ленина, и меньшевиков, названных по числу проголосовавших в поддержку Мартова. Другим важным вопросом стала проблема отношения к либерально–демократическому течению. А.Н. Потресов считал сотрудничество возможным, Ленин и примкнувший к нему Г.В. Плеханов выступили против компромисса, отстаивая положение марксизма, что политические компромиссы возможны лишь тогда, когда они не затрагивают принципиальных основ гегемонии рабочего класса в обществе. Таким образом, II съезд РСДРП фактически расколол партию. «Большевизм, — писал впоследствии Ленин, — существует как течение политической мысли и как политическая партия, с 1903 года»41. Она стала партией «нового типа», ортодоксального марксизма. Атеистическую идею, идеально развитую К. Марксом, — «Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание»42 — Ленину, прекрасно отдававшему отчет в том, что грубый материализм чужд народу, пришлось это обстоятельство развить до позиции, что вера в материализм, как единственно верную часть бытия, и который, по мысли материалистов, неразрывен с социализмом, может быть и должно быть привнесено диктатом, — «Социал–демократического сознания у рабочих и не могло быть. Оно могло быть принесено только извне»43.

Лидирующее положение среди идеологов–большевиков (РСДРП(б) занял Ленин. Дальнейшее размежевание социал–демократии происходит в августе 1904 г. в Швейцарии на совещании 22 большевиков и в конце 1904 г. на трех конференциях РСДРП. 3 февраля 1905 г. Ленин писал: «Фактически, следовательно, оказалось две Российские социал–демократические рабочие партии. Одна с органом "Искра", "официально" называемым Центральным Органом партии, с Центральным Комитетом, с четырьмя русскими комитетами из двадцати… Другая партия с органом "Вперед", с "Бюро русских Комитетов Большинства", с 14–ью комитетами в России…»44 Жесткая бескомпромиссная властная позиция Ленина раздражала оппонентов. В открытом письме ЦК РСДРП, опубликованном в «Искре», Г.В. Плеханов обвинил его в «бонапартизме» и требовал, чтобы ЦК отмежевался от него. Мартов, Аксельрод, Плеханов, Троцкий и др. выражали сомнения относительно истинности марксизма Ленина, скорее сравнивая его с Бакуниным. Сам Троцкий считал, что Ленин скорее якобинец, чем марксист, ибо «эти методы приводят, как мы еще увидим, к тому, что партийная организация "замещает" собою Партию, Ц. К. замещает партийную организацию, и, наконец, "диктатор" замещает собой Ц. К.»45

После первой русской революции Г.В. Плеханов высказал своё мнение точнее: «Чем дольше действовала притягательная сила российской социал–демократии, тем больше примыкало к ней людей, мало подготовленных к усвоению правильных тактических понятий; на этих людей и поспешили опереться те из главных представителей «политического» направления, которые и стали на сторону группы "Освобождение Труда" в ее борьбе с "экономистами"! но на самом деле являлись скорее бланкистами46, чем марксистами, "от них же первый" был "известный" Н. Ленин. Само собою разумеется, что ленинский бланкизм обнаружился во всей полноте далеко не сразу. В течение довольно продолжительного времени он имел вид марксизма, — правда, весьма одностороннего и "куцего", но все же подающего надежды на дальнейшее развитие в надлежащую сторону… Свою бланкистскую контрабанду он проносил под флагом самой строгой "ортодоксии". Это успокаивало марксистскую совесть тех его сторонников, которые, плохо разбираясь в вопросе о том, какою именно должна быть тактика марксистов, в то же время хотели остаться верными Марксу»47.

Однако парадокс всех этих взглядов заключается в том, что именно Ленин по–настоящему и был последователем марксизма от «а» до «я». Для либеральных экономистов религиозные вопросы являлись скорее кухонной философией на досуге, и они рассматривали экономическую и идеологическую части Маркса практически как две разные стороны бытия. Для Ленина же решение религиозного вопроса было самозабвенной целью. Фактически, можно сказать, что Ленин — это холодная вычислительная машина, легко и быстро постигшая образовательный курс университета даже во время своего отдельного обучения, он также отлично постиг всего Маркса, понял его во всеобъемлющей форме. Крайний, революционный марксизм тем более резонировал с внутренней повышенной энергетикой и гуманизмом Ленина, повышенным требованием предъявить старому режиму в полном объеме «по счетам», приведением общественного устройства к системе всеобщей целесообразности и справедливости в наиболее полном, а значит и крепком её осуществлении. Ставя на первый план идеологию, ленинская логика в первую очередь выстраивалась по принципу целевой жесткой бескомпромиссности: да — нет, свой — чужой, нужен — не нужен. Прежние Робеспьеры и Бланки, не имея гегелевско–марксистского учения, развития системы на отрицании прошлого и установления новой духовной связи, шли «на ощупь», как им подсказывал так называемый внутренний голос, их страсть. И единственное, к чему они приходили, так это к убеждению необходимости переворотов, как переворота управления страной, а самое главное — переворота сознания общества через отрицание всех прежних ценностей, после чего должна была установиться новая система отношений, произойти доказательство превосходства «твердой» логики перед прежней религиозной.

Но восстание не может произойти само по себе. Оно способно только вспыхнуть. Положительные же результаты его возможны только при направляющем центре. Соответственно, само восстание подразумевает руководство меньшинства большинством. Точно так же, как диктатура пролетариата в действительности является диктатурой меньшинства по отношению ко всему обществу в целом, и у которого, в свою очередь, необходимо маленькое идейное ядро, которое направляет пролетариат, а пролетариат — все общество.

Именно это мировоззрение бунтарства демократического бога Разума легло в основу философии Маркса, развившего её до весьма обширного учения. Но идейное бунтарство содержит идеологию, поэтому идеологическая демократия подразумевает идейный центр. Поэтому, когда Ленина обвиняли в якобинстве, бланкизме и бакунизме, то обвинители были абсолютно правы, зато сами они сильно заблуждались по поводу чисто экономических и демократических настроений Маркса: у Маркса красивая афиша в образе демократических принципов, но её подноготная в обратном (и совсем нелепица по поводу самоликвидации власти).

Соратников Ленина импонировали его энергия, его уверенность в своей правоте, его способности к феноменальному ораторскому искусству, объяснять экономические теории и философские доктрины с позиции гуманизма. «Старик [Ленин] мудр, никто до него (?!) так тонко, так хорошо не разбирал детали, кнопки и винтики механизма русского капитализма»48 — услышал о 33–летнем Ленине бежавший из киевской тюрьмы в Женеву Н. Валентинов в начале 1904 г. в одной небольшой группе большевиков. «Когда Ленина величали "стариком", — поясняет Валентинов, — это в сущности было признание его "старцем", т. е. мудрым, причем с почтением к мудрости Ленина сочеталось какое–то непреодолимое желание ему повиноваться»49. Валентинов продолжает: «Сказать, что я в него "влюбился" немножко смешно, однако, этот глагол, пожалуй, точнее, чем другие определяет мое отношение к Ленину в течение многих месяцев»50.

Вот один из примеров литературного мастерства Ленина в фрагменте из замечаний на книгу И. Дицгена «Мелкие философские работы», созданных в основном в 1908 г.:

«Любезные сограждане! Принципы социал–демократии содержат в себе материал для новой религии, которая, в отличие от прежних религий, желает быть постигнута и понята не только чувством и сердцем, но и умом…

"Бог", т. е. Добро, Красота, Святыня, станет человеком, снизойдет с небес на землю, но не как в старину, с помощью чуда, а естественным, земным путем…

До сих пор религия была делом пролетариата. Теперь же, наоборот, дело пролетариата начинает становиться религиозным, т. е. таким, что оно захватывает верующих всем сердцем, всей душой, всеми чувствами и помыслами…1 <…>

Речь идет об освобождении рода человеческого в самом подлинном значении этого слова. Если вообще есть что–нибудь святое, то здесь перед нами — святая святых. Это не фетиш, не ковчег завета, не святилище и не чудовище, но настоящее, осязаемое благо всего цивилизованного человечества. Это благо, или святыня, не выдумано, не явилось откровением, оно выросло из накопившегося труда истории. Как из грязи мастерской, из затраченного материала и пота рабочего создается, сверкая и блистая великолепием, новый продукт, так из тьмы варварства, из рабства народа, невежества, суеверия и нищеты, из плоти и крови людской, сверкая и сияя светом познания и науки, выросло богатство настоящего. Это–то богатство и составляет прочный фундамент для социал–демократической надежды. Наша надежда на избавление построена не на мистическом идеале, а на прочном материальном основании…

Что дает народу право не только верить в освобождение от тысячелетних мучений, но и видеть его, деятельно стремиться к нему — это феноменальная продуктивная сила, удивительная производительная способность его труда…

Справедливо, что человек и ныне еще находится в зависимости от природы. Не все еще препятствия преодолены. Культуре все еще остается много дела, можно даже сказать, что ее задачи беспредельны. Но в известной мере мы уже господа положения: мы знаем оружие, которым можно победить, мы знаем метод обращения дикого зверя в полезное домашнее животное. От молитвы и долготерпения мы перешли к мышлению и созиданию…

Конечно, все еще открываются новые заводы и полным ходом работают существующие, конечно, все еще строятся железные дороги, возделывается земля, открываются пароходные линии, каналы, новые рынки сбыта. Истина скрывается еще под личиной своей противоположности. Волк рядится в овечью шкуру2. <…>

О, вы, близорукие и бессердечные, вы, которые не можете отказаться от своей причуды — размеренного, органического прогресса! Разве вы не видите, что все ваши либеральные затеи превращаются в ничтожные пустячки, потому что на очереди стоит великое дело социального освобождения? Разве не можете вы понять, что миру должна предшествовать борьба, созиданию — разрушение, планомерной организации — хаотическое нагромождение вещей, буре — затишье и общей разрядке — буря? Ни освобождение различных народов, ни эмансипация женщины, ни переустройство школы и системы воспитания, ни уменьшение налогов и армий, ни одно из требований времени не может быть выполнено раньше, чем падут цепи, которые приковывают рабочего к бедности, невзгодам, нищете. История остановилась, потому что она собирается с силами перед большой катастрофой…3 <…>

Пусть даже христианство и социализм имеют довольно много общего, тем не менее тот, кто сделал бы Христа социалистом, по праву заслуживал бы названия вредного путаника. Не достаточно еще знать общее сходство вещей — следует также узнать их различия. Не то, что социалист имеет общего с христианином, но то, что в нем есть особенного, что его отличает от последнего — вот предмет нашего внимания.

Недавно христианство было названо религией раболепия. Это действительно самое удачное его обозначение. Раболепна, конечно, всякая религия, но христианская религия самая раболепная из раболепных. Возьмем наудачу какое–нибудь обычное христианское изречение. На моем пути стоит крест с надписью: "Сжалься, милосердный Иисусе! Святая Мария, молись за нас!" Тут пред нами безмерное смирение христианства во всей его жалкой ничтожности. Ибо тот, кто таким образом возлагает все свои надежды на жалость, тот поистине жалкое создание…

Мы, нерелигиозные демократы, имеем то преимущество, что мы ясно сознаем положение вещей…4 <…>