Дело Уоллеса

В своем блокноте Мэсси вывел: *«Версия 1. Ограбление. Деньги/ценности не тронуты. Следов поиска нет. Мотив отсутствует. Версия несостоятельна.»*

Проверка Версии 3: «Недовольный клиент»

Это заняло два дня. Мэсси зарылся в клиентские журналы «Пруденшиал». Он составил список всех, с кем Уоллес вел дела за последний год. Это были десятки имен. Он методично опрашивал коллег Уоллеса, выявляя малейшие конфликты.

Нашелся мистер Элтон, мясник, недовольный задержкой выплаты по полису на два фунта. Нашелся мистер Гринвуд, который кричал на Уоллеса, что тот «надул» его условиями. Нашлись три домохозяйки, ворчавшие на «назойливость» агента.

Мэсси, не щадя сил, проверил алиби каждого. Мистер Элтон в роковой вечер разделывал тушу на бойне, что подтвердили пять человек. Мистер Гринвуд играл в дартс в пабе «Королевский дуб» и не отходил от стойки. Домохозяйки были с семьями.

В своем блокноте Мэсси вывел следующее: «Версия 3. Недовольный клиент. Конфликты — мелкие, бытовые. Угроз не зафиксировано. Никто из потенциально недовольных не проявлял интереса к графику Уоллеса, не звонил в клуб. Алиби у ключевых лиц — железные. Мотив для убийства такой жестокости — отсутствует. Версия крайне маловероятна.»

Он отложил перо и снял очки, с силой потер переносицу. Раздражение, холодное и тяжелое, копилось в нем. Они потратили три дня на chasing shadows — на погоню за тенями, порожденными скучающими обывателями и желчной прессой. Эта работа была необходима, чтобы закрыть вопросы, но она была пустой. Дымовой завесой, за которой терялась главная, единственно верная для Голдмана нить — нить, ведущая к тихому страховщику в камере.

Мэсси подошел к окну. На улице снова моросил дождь. Город продолжал роптать, не зная, что две из трех его любимых версий уже мертвы, похоронены под грузом фактов и протоколов. Он не знал, что хуже: эта шумная, невежественная молва или тихое, непоколебимое убеждение Голдмана, против которого факты, кажется, тоже были бессильны. Оставалось одно — продолжать работу. По правилам.

Сырой ветер с реки закручивал воронки из мусора и газетных обрывков на мостовой перед участком. Инспектор Мэсси, закутавшись в плащ, выходил, надеясь на глоток свежего воздуха и минуту тишины. Но покой был нарушен.

Высокая, подтянутая фигура отделилась от тени стены. Джозеф Торнли. Его котелок и пальто были безупречны, но на лице лежала маска искренней, почти болезненной озабоченности.

«Инспектор Мэсси, — его голос был тихим, но чётким, без приветствия. — Я надеялся застать вас. Можно на минуту?»

Мэсси, внутренне застонав, кивнул. Он предпочитал иметь этого человека перед собой, а не за спиной.

«Беспокоит отсутствие прогресса, — начал Джозеф, делая паузу, чтобы подобрать слова. — Город судачит, газеты строчат… а истина где-то там.» Он жестом указал в сырую мглу. «Эти слухи о прошлом Джулии… Отвратительные сплетни, конечно. Но… — он снизил голос до доверительного шепота, — вы же проверяете все углы? Ее жизнь в Честере до замужества… была интенсивной. Артистическая среда. Музыка, поклонники… Не все связи были… прозрачны. Мог остаться кто-то с неугасшей страстью… или обидой. Кто-то, кого официальные реестры не зафиксируют.»

Мэсси молчал, его лицо было каменным. Он не подтверждал и не опровергал.

Джозеф вздохнул, сделав вид, что колеблется, прежде чем открыть следующую, более тяжёлую тайну.«А вы учитывали… её первый брак? — он произнёс это так, словно слова обжигали ему губы. — Краткий, давний. В Честере. Муж… исчез. Скандально. Говорили, он был склонен к ярости. Вспыльчивый, непредсказуемый тип. Куда он делся? Жив ли? Может, он узнал, что она снова счастлива? Или что Уильям… не оправдал её надежд?» Взгляд Джозефа стал отстранённым, будто он смотрел в прошлое. «Эта мысль не даёт мне покоя.»

Он сделал паузу, давая Мэсси впитать эту «информацию». Затем, словно спохватившись, что сказал слишком много, Джозеф перешёл к последнему, самому опасному намёку.«Помните, я говорил о человеке с положением, которого она отвергла? — его голос снова стал тихим и значительным. — Он исчез из Честера примерно тогда же, когда она уехала в Ливерпуль. Совпадение? Возможно. Но его характер… Решительный. Беспощадный к тем, кто его предавал. Если бы он решил, что Джулия должна была быть с ним… что её жизнь с Уильямом — это ошибка, которую нужно исправить…» Джозеф не договорил, но смысл висел в воздухе, тяжёлый и ядовитый. Он создал идеального призрака: влиятельного, мстительного, невидимого для официальных проверок.

Он поправил перчатку, его миссия, казалось, была выполнена.«Я, конечно, могу ошибаться. Наверняка это всё не имеет отношения к делу. Но раз уж вы проверяете всё…» — он кивнул Мэсси и растворился в сумерках так же бесшумно, как и появился.

Мэсси остался стоять на ветру. Он не верил ни одному слову этого человека. Первый брак? Он уже проверял биографию Джулии Торнли — никаких упоминаний о браке до Уоллеса. «Человек с положением»? Расплывчатая сказка для запутывания следствия.

Но он понимал стратегию. Джозеф не просто лгал. Он вбрасывал в расследование нарративы. Убедительные, полные драмы и человеческих страстей. Они были куда интереснее, чем сухая история тихого страховщика с финансовыми проблемами. Они отвлекали. Они заставляли тратить ресурсы. Они создавали призраков, за которыми можно было гоняться вечно.

И самое главное — они исподволь работали на основную версию Голдмана. Если не Уильям убил из-за денег и холодности, то кто-то другой убил из-за страсти и ревности. Но в любом случае — не Джозеф Торнли. Он был просто скорбящим братом, пытающимся помочь.

Мэсси повернулся и медленно пошёл обратно в участок. Ему предстояло занести в отчёт ещё три пункта для проверки, три ложных следа, брошенных искусной рукой. Он чувствовал себя не следователем, а игроком, которого вновь и вновь заставляют ходить по доске, расставленной кем-то другим. И тень Честера над этой доской становилась всё длиннее и гуще.

«Инспектор Мэсси, — его голос был тихим, но чётким, без приветствия. — Я надеялся застать вас. Можно на минуту?»

Мэсси, внутренне застонав, кивнул..

«Беспокоит отсутствие прогресса, — начал Джозеф. — Город судачит, газеты строчат… а истина где-то там.» Он жестом указал в сырую мглу. «Эти слухи о прошлом Джулии… Отвратительные сплетни, конечно. Но… — он снизил голос до доверительного шепота, — вы же проверяете все углы? Ее жизнь в Честере до замужества… была интенсивной. Артистическая среда. Музыка, поклонники… Не все связи были… прозрачны. Мог остаться кто-то с неугасшей страстью… или обидой.»

Он молча кивнул, достал блокнот и сделал несколько беглых пометок. Его лицо оставалось вежливо-нейтральным. «Будем учитывать, мистер Торнли. Благодарю за информацию».

«Он снова фабрикует тени. 'Интенсивная жизнь'? 'Первый муж-скандалист'? 'Человек с положением'? Никаких подтверждений раньше. Почему сейчас? Чтобы мы бегали за призраками?»Мысленно он фиксировал: *"Дж.Т. подкидывает версии: 1) Любовники/обиды в Ч. 2) Первый муж (Ч.) 3) Тайный поклонник 'с положением' (Ч.). Цель: Отвлечение? Создание альтернативного сюжета?"*

Джозеф вздохнул, делая вид, что колеблется. «А вы учитывали… её первый брак? Краткий, давний. В Честере. Муж… исчез. Скандально. Говорили, он был склонен к ярости. Вспыльчивый, непредсказуемый тип. Куда он делся? Жив ли? Может, он узнал, что она снова счастлива?»

«Первый брак? — переспросил Мэсси, поднимая бровь. — В деле этого не значилось. Мы обязательно проверим».

«Первый брак? Полная выдумка. Мы проверяли её историю. Никаких мужей до Уоллеса. Он нагло вбрасывает ложь, зная, что её придётся тратить время на опровержение.»

«Помните, я говорил о человеке с положением, которого она отвергла? — голос Джозефа снова стал значительным. — Он исчез из Честера примерно тогда же, когда она уехала в Ливерпуль. Совпадение? Возможно. Но его характер… Решительный. Беспощадный к тем, кто его предавал.»

Он поправил перчатку. «Я, конечно, могу ошибаться. Наверняка это всё не имеет отношения к делу. Но раз уж вы проверяете всё…» — он кивнул и растворился в сумерках.

Под давлением Голдмана («Торнли что-то знает! Он нам помогает! Проверь всё, что сказал!») Мэсси был вынужден действовать. Он отправил официальный запрос в полицию Честера: проверить факт первого брака Джулии Торнли и её возможных связей с «влиятельным человеком, склонным к мстительности». Он знал, что ответ будет нулевым. Повторно опросил немногочисленных знакомых Джулии в Ливерпуле. Ответы были одинаковыми: «Она редко говорила о Честере», «Казалась счастливой с Уильямом, по крайней мере, первое время», «Никаких намёков на страхи или старые обиды. Она была тихой».

«Нет никаких фактов, подтверждающих 'опасное прошлое'. Слухи из Честера по запросу – нулевые. Джозеф не предоставляет никаких деталей — ни имён, ни дат. Он создаёт дым, чтобы отвлечь от огня. И, к сожалению, инспектор Голдман вдыхает этот дым с надеждой.»

Он закрыл папку с бесплодными результатами проверки «честерской теории». И Мэсси понимал, что это было именно тем результатом, которого добивался «скорбящий» брат.

Поздний вечер затянул окна кабинета Мэсси черным, непроглядным бархатом. Единственным источником света была настольная лампа, отбрасывающая желтый круг на стол, утопающий в бумагах. Воздух стоял спертый, пропитанный запахом остывшего чая, дешевого табака и усталости.

Мэсси откинулся на спинку стула, проводя рукой по лицу. Перед ним лежали плоды нескольких дней беготни: отчеты, окончательно хоронившие версии об ограблении и недовольном клиенте; формальный ответ из Честера, сухой и беспристрастный: «Запрос о Джулии Уоллес (урожденной Торнли). Данных о первом браке, угрозах в её адрес или involvement с лицом, могущим представлять опасность, не обнаружено.»; и, наконец, его собственные записи с искусными намёками Джозефа Торнли.

Мысль Мэсси, отточенная годами, работала с холодной ясностью, отсекая всё лишнее. «Версии ограбления и клиента – мертвы. "Любовник из прошлого" – мираж, созданный Торнли. Каждая альтернатива рассыпается при проверке. Он водит нас по кругу, подбрасывая дымовые шашки.» Он чувствовал себя в лабиринте, где на каждом повороте Джозеф Торнли расставлял кривые зеркала, искажающие реальность и уводящие в тупик.

Его взгляд, уставший и запыленный, скользнул по столу и упал на два ключевых документа, лежавших чуть в стороне, как будто в ожидании своего часа.

Первый — тонкая папка с заключением экспертизы почерка записки «Куальтро». Он потянулся к ней, открыл. Вердикт был краток и неумолим: «Почерк не идентичен образцам Уильяма Уоллеса. Однозначно». Следом шли выводы по остальным: не Пэрри, не членам клуба, чьи почерки удалось получить. «Авторство не установлено».

Второй документ был объемнее — плотная папка с материалами по шахматному клубу. На самой крышке было выведено подчерком Голдмана: «Пэрри Р.Г. — приоритетное направление».

Последний кадр: Мэсси медленно, почти торжественно, отодвинул от себя в сторону всю стопку бумаг, связанных с ограблениями, клиентами и призраками из Честера. Эти папки, полные пустоты и лжи, заняли свое место на периферии.

Он взял папку клуба. Его пальцы, обычно такие спокойные, сжали картон с новой силой. Его лицо, освещенное снизу светом лампы, стало решительным, почти суровым.

«Хватит бегать за тенями, — тихо, но четко произнес он в тишину кабинета. — Игра ведется здесь. Игроки – здесь. Пора заканчивать партию.»

Он открыл папку. Бумаги шелестнули. Его взгляд упал на протокол допроса Ричарда Пэрри, на его уклончивые ответы, на нервные пометки на полях, сделанные рукой Голдмана.

За окном монотонно стучал все тот же бесконечный ливерпульский дождь, смывая уличную грязь и городские сплетни. Но здесь, в этом освещенном круге, созрело решение. Все альтернативы были исчерпаны. Все тени рассеяны. Оставался единственный логичный ход.

Завтра — жесткий, решающий допрос Пэрри.

Глава четырнадцатая Арест

Кабинет Голдмана напоминал парную. Густой табачный дым стелился под низким потолком, смешиваясь с запахом пота и напряжения. За столом, заваленным папками, сидели Голдман, Мэсси и сержант Эдвардс. Голдман, с лицом, налитым кровью от бессонницы и нетерпения, барабанил пальцами по столешнице.

«Итак, Мэсси, давайте уже итоги. Город ропщет. Начальство давит. Что мы имеем?» — его голос был хриплым, как наждак.

Мэсси, с каменным лицом, открыл свою папку. Он говорил медленно, нехотя, перечисляя пункты, каждый из которых в отдельности был зыбким, но вместе выстраивался в шаткую, но грозную конструкцию.

«Алиби. Продавец Кремо утверждает, что видел Уоллеса в 18:30. Но люди ошибаются. Пятнадцать минут — вот все, что ему было нужно. Он мог быть дома, совершить убийство, убрать самые явные следы и успеть на трамвай. Его двухчасовое «блуждание» в поисках несуществующего адреса — идеальное прикрытие. Он не искал адрес. Он создавал алиби и выигрывал время для нервной системы.»

Голдман мрачно кивнул, его глаза горели. Мэсси продолжил, игнорируя собственное внутреннее сомнение.

«Мотив. Финансы. Долги. Просрочки по квартплате. Лечение жены, которое съедало последнее. Страховой полис Джулии на сто фунтов — единственный луч света в этом тоннеле. Для человека, загнанного в угол, это не просто деньги. Это спасение. Жизнь до и после.»

«Поведение. Он находит жену, зверски убитую. Что делает нормальный муж? Кричит. Рыдает. Падает в обморок. Уоллес? Нет. Он холоден. Осматривает замки. Спрашивает о дверях. Это не шок. Это расчет. Паника виновного, прикрытая маской логики и рассудительности.»

«Показания. Его рассказ о маршруте, о звонке — слишком детален. Выверен до минуты. Как заученная легенда. Настоящий человек, потрясенный трагедией, путается, забывает детали. Он — нет. Он отбарабанил свой урок.»

«Свидетель. Миссис Гловер. Её показания зафиксированы официально. Она видела его у дома взволнованным, незадолго до предполагаемого времени убийства. Это факт.»

Мэсси сделал паузу. «Что мы не имеем? Орудия убийства. Окровавленной одежды. Прямых свидетелей. Но... — он перевел взгляд на Голдмана, — все прочие версии рассыпались. Ограбление? Ценности на месте. Мстящий любовник? Ни следов. Недовольный клиент? Ни одного серьёзного подозреваемого с алиби. Круг замкнулся. Уильям Уоллес — единственный, у кого был мотив, возможность и поведение, выдающее виновного.»

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Эдвардс переводил взгляд с Мэсси на Голдмана. Мэсси знал, что его сводка была манипуляцией. Он взял шаткие предположения и подал их как неоспоримую логику. Он опустил отсутствие крови на одежде Уоллеса, невозможность миссис Гловер видеть дверь, призрачность «пятнадцатиминутного окна». Но Голдман жадно ловил каждое слово.

Внезапно дверь кабинета приоткрылась. На пороге возник Джозеф Торнли. Он был безупречен, как всегда, с лицом, выражающим почтительную озабоченность.

«Инспектор Голдман? Прошу прощения за вторжение. Я просто... хотел узнать, есть ли прогресс. Семья изведена неизвестностью.»

Голдман, вместо того чтобы выгнать его, кивнул. «Мистер Торнли. Как раз подводим итоги.»

Джозеф вежливо выслушал краткий, эмоционально окрашенный пересказ «улик» от Голдмана. Он слушал, не перебивая, его лицо было серьезной маской. Когда Голдман закончил, Торнли вздохнул.

«Как брат Джулии, — его голос был тихим, но весомым, — я, конечно, потрясен. Но как здравомыслящий человек... я вижу лишь одну логичную картину. Улики, как вы их изложили, говорят сами за себя. Горько это признавать, но очевидное... оно и есть очевидное. Правосудие не должно бояться трудных решений. Особенно когда они так... неизбежны.»

Он не сказал ничего нового. Но его слова, произнесенные с ледяной уверенностью, стали последней каплей. Он дал то, чего так не хватало Голдману — формальное «благословение» семьи жертвы. Оправдание со стороны тех, ради кого всё это затевалось.

Голдман выпрямился. Его колебания испарились. Он ударил кулаком по столу.

«Довольно! Доказательств достаточно! Он виновен! Пора заканчивать этот цирк!» — он обвел взглядом кабинет. — «Сержант Эдвардс! Немедленно подготовьте документы для официального предъявления обвинения Уильяму Герберту Уоллесу в умышленном убийстве Джулии Уоллес!»

Эдвардс бросил взгляд на Мэсси, но тот лишь опустил глаза, contemplatively глядя на свою папку с уликами, каждая из которых была теперь не просто пунктом в списке, а кирпичом в стене, которую они сами и возводили вокруг невинного человека. Приказ был отдан. Маховик правосудия, движимый давлением, косвенными уликами и ядовитым шепотом со стороны, начал свое движение.

Кабинет следователя был вылизан до стерильной чистоты. Пахло воском, чернилами и холодным металлом. Свет от голой лампочки на потолке резко выхватывал лица: с одной стороны стола — Голдман и Мэсси, с другой — Уильям Уоллес, между ними — сержант с протоколом.

Уоллеса ввели под конвоем. Он казался постаревшим на десять лет. Одежда висела на нем мешком, руки дрожали, но он пытался держаться прямо, цепляясь за последние крохи достоинства.

«Уильям Герберт Уоллес, — голос Голдмана гремел, как погребальный колокол, нарушая мертвую тишину. — Вам официально предъявляется обвинение в умышленном убийстве вашей супруги, Джулии Уоллес, в ночь на двадцатое января сего года.»

Голдман зачитал пункты, выстроенные накануне. Каждое «улика» звучала как приговор: зыбкое алиби, деньги, холодность при обнаружении тела, показания миссис Гловер. Он говорил громко и уверенно, превращая предположения в аксиомы, намеренно опуская все «но» и «если».

Уоллес слушал, не поднимая глаз. Когда Голдман закончил, в комнате повисла тягучая пауза.

«Это безумие, — тихо, но четко произнес Уоллес. Его голос был хриплым, но в нем не было истерики, только леденящая душу усталость и недоумение. — Я не убивал Джулию. Вы… вы совершаете чудовищную ошибку.»

Но его слова утонули в бюрократической машине. Голдман махнул рукой.

«Ваши слова будут занесены в протокол. Теперь — процедура.»

Наступила очередь мрачного ритуала. Сержант подвел Уоллеса к стене с мерной рейкой. Вспышка фотокамеры ослепила его. Он зажмурился, и на снимке навсегда остался запечатленным не тихий клерк, а испуганный, виноватый человек. Затем — черная краска для отпечатков пальцев. Его руки, тонкие и бледные, с нервно вздувшимися венами, грубо прижимали к листу бумаги, пачкая чернилами кожу. Каждый палец, каждое движение фиксировалось с холодной, бездушной точностью. Он не сопротивлялся, лишь смотрел на свои испачканные пальцы с каким-то отстраненным ужасом, будто понимал, что они теперь навсегда принадлежат не ему, а делу № такой-то.

Атмосфера была гнетущей. Не было места эмоциям, только процедура. Звяканье ключей, скрип пера по бумаге, тяжелые шаги конвоиров. Это было страшнее любого крика. Машина правосудия запущена, и он был всего лишь винтиком, который она перемалывала.

На улицах Ливерпуля новость разнеслась со скоростью пожара. Еще до того, как вечерние газеты легли в киоски, мальчишки уже выкрикивали на перекрестках, размахивая свежими экземплярами: «Арестован Уоллес! Читайте сенсацию! Страховой агент — убийца своей жены! Специальный выпуск!»

Город ахнул. На рыночных площадях, у трамвайных остановок, в душных пабах — люди собирались в возбужденные кучки, горячо обсуждая новость. Воздух трещал от сплетен, каждая из которых обрастала новыми чудовищными подробностями.

«Тихий Уоллес? Да не может быть! — ахала миссис Бирнс, соседка с Кромвель-стрит, прижимая руку к сердцу. — Он же такой спокойный, вежливый… Никогда бы не подумала! Каждый четверг он мне почту забирал, если дождь!» В её голосе звучало неподдельное недоумение и страх от того, что монстр мог быть так близко и так хорошо замаскирован.

Но тут же находились и другие голоса, более громкие и уверенные.«Я всегда знал! — с самодовольным видом заявлял какой-нибудь мастеровой в пивной "Уловка", стуча кружкой по стойке. — Странный он какой-то. Взгляд бегающий, исподлобья. И к нам, коренным ливерпульцам, никогда не шёл на контакт. Чужакам тут не место! Видали, какой у него пиджак был? Поношенный, но старается выглядеть важным птицеловом. Лицемер!»

«А я слышал, — вступала в разговор рыжеволосая женщина с овощного лотка, понижая голос, — что он её годами тиранил. Тихие-то они тихие, а за закрытыми дверями… Бедная Джулия, все соседи слышали, как она по ночам плакала. И на фортепиано играла грустное… это он её, наверное, заставлял, чтобы шума не было.»

Молодой клерк, поправляя котелок, вторил им: «Говорят, в шахматы играл как маньяк. Всегда до победного, без жалости. Это о многом говорит, знаете ли. Холодный, расчётливый ум.»

Страх и сенсационность витали в воздухе, густея с каждым часом. «Идеальное убийство… прямо среди нас… Маньяк… — перешептывались люди у газетных киосков. — Газеты пишут — запертая комната, никаких следов. Умный, значит, чокнутый. Говорят, он химикалии в подвале хранил, яды всякие.» Образ Уоллеса в массовом сознании быстро превращался из невзрачного страховщика в хладнокровного, расчетливого злодея-интеллектуала.

Однако город разделился. В читальных залах и на ступенях ратуши звучали и другие мнения, более тихие, но упрямые.«Полная ерунда, — качал головой пожилой учитель в очках. — Уильям? Убийца? Да он мотылька не обидел бы. Это полиция ищет крайнего. Не могут найти настоящего преступника — вот и повесили всё на первого попавшегося тихоню. Стыд и срам.»

«А вы читали, что брат её, этот… Торнли, из Честера? — подхватывала его спутница. — Такой благообразный, правильный. Мне кажется, он тут не просто так крутится. Слишком уж он рьяно настаивает на вине Уоллеса. Может, у него свои счёты?»

Для одних Уоллес стал олицетворением самого страшного кошмара — предательства и скрытой жестокости за маской благопристойности. Для других — жертвой спешки, полицейского произвола и предубеждений. Но для всех без исключения дело Уоллеса стало главной темой, затмив все другие новости — политику, кризис, спорт. Ливерпуль замер в ожидании следующей главы этой кровавой драмы, уже чувствуя себя её соучастником. Город говорил, судил и выносил свой вердикт на улицах и в пивных, задолго до того, как это предстояло сделать суду.

Давление на полицию мгновенно изменило свой вектор. Вчерашние крики «Раскройте уже это дело!» сменились требовательным гулом: «Докажите его вину!». Общественность, еще недавно сочувствовавшая арестованному, теперь жаждала зрелища — суда, признания, наказания. Машина, запущенная Голдманом, получила мощнейшее ускорение. Остановить её теперь было практически невозможно.

Ступени полицейского участка превратились в импровизированную сцену. Едва дверь закрылась за арестованным Уоллесом, как на Голдмана и Мэсси обрушился шквал вспышек фотокамер и криков репортёров. Но главным действующим лицом стал не он.

Вперёд плавно выступил Джозеф Торнли. Он занял центральное положение, подставив лицо под свет ламп и объективы. Его осанка была безупречной, пальто застёгнуто на все пуговицы, а на лице лежала идеально отрепетированная маска — смесь неизбывной скорби и праведного, сдержанного гнева. Он поднял руку, и толпа стихла, жадно ловя каждое слово.

«Леди и джентльмены, — начал он, и его голос, ровный и звучный, нёсся над головами собравшихся. — Сегодня свершился первый, трудный шаг на пути к справедливости для моей бедной сестры, Джулии.»

Он сделал искусную паузу, давая фотографам сделать свои кадры.

«Я, как и вся наша семья в Честере, до сих пор потрясён чудовищностью этого преступления. И долгим, мучительным ожиданием этого момента.» — Его взгляд скользнул по лицам собравшихся, встречаясь с камерами. — «Но мы верили. Верили в закон! И сегодня мы видим, что наша вера не была напрасной.»

Он говорил не как взволнованный родственник, а как государственный обвинитель, констатирующий факты.

«Улики, собранные полицией, неумолимы. Они ясно и чётко указывают на человека, которому она доверяла свою жизнь, которого называла своим мужем. Его арест — это не торжество, это акт суровой, но необходимой справедливости.»

Завершил он, опустив голову, вкрадчиво и ядовито:

«Теперь мы можем лишь молиться, чтобы суд подтвердил эту горькую истину и наконец даровал моей сестре, Джулии, вечный покой, которого она так заслуживает.»

Подтекст витал в воздухе, густой и неоспоримый: Он виновен. Мы, семья жертвы, в этом уверены. И суд должен это подтвердить.

На следующий день его лицо не сходило с газетных полос. Он дал пространное интервью «Ливерпуль Ивнинг Экспресс», сидя в гостиничном номере, с портретом Джулии на столике рядом — идеальная композиция для съёмки.

Он говорил осторожно, тщательно подбирая слова, но каждое из них било точно в цель.«Вы знаете, я старался не вмешиваться, — говорил он с мнимой усталостью. — Но видя, как разворачиваются события… Финансовые трудности в их доме были, мягко говоря, отчаянными. Это не секрет. А его поведение в ту страшную ночь… Такая ледяная, нечеловеческая холодность… Всё это складывается в одну ужасающую, но единственно возможную картину.»