Именем царя, знаменем царицы

— Что?

— Сам толком не знаю. Лакея отправил разузнать. Говорят, зверя нашли или что-то вроде того.

— Какого ещё зверя?

— Может, он и задрал козлика-то? — спросил князь

— Может. Аркуда, возможно. Самец. Крупный, должно быть.

— Его тушу там нашли? — изумился Дмитрий. — Или что?

— Ай, не знаю. — Юрий махнул рукой. — А впрочем, вы ведь всё равно туда пойдёте. Разузнайте всё для нас, будьте милостивы. Всё равно мой лакей туп, как пень.

А когда Юрий уселся обратно, Дмитрий выбрался наружу. Шаги его в нерешительности обмельчали, да и на воздухе свежем дыхание царевичу и вовсе спёрло. В ярости он стянул атласную ленту с шеи и с силой сжал нательный крест. Пульсировал он огнём в его ладони и не отпускал всю дорогу до флигелька, да только и плотная сутана стесняла его, будто за ночь Дмитрий успел окрепнуть и вырасти. Шерсть воротника жаром стиснула шею, отчего выступили на ней бугристые жилы; плечами Дмитрий и вовсе с трудом мог шевельнуть, дабы шов на рукавах не разошёлся; и в талии, разумеется, ряса крепко сжалась до опояски.

Не разбирая дороги, угрюмый царевич растрепал себе волосы, расстегнул верхние пуговицы и нетвёрдой походкой направился в церковь. Устремился он к кряжистому колоку, старательно прячась в тенях дранок и одиноких дубов, раскидистые ветви которых защищали от палящего солнечного света. Туман лениво растелился вокруг усадьбы пана Мнишека, воздух застыл в зное, да и все пашни вокруг вдруг утонули в загревном мороке.

Дмитрий уже пересёк хлев, как вдруг услышал девичий плач — знакомый. Заглянув внутрь, он обнаружил там Катеньку и плотного стана старуху в платье из рогожи и засаленном переднике. Ему припомнилось, как давеча, во время пьянки, он видел её, мелькающую среди прочих слуг. Кажется, она была ключницей. Лицо старухи, испещрённое злобой ещё пуще, нежели морщинами, бурым пятном нависло над камеристкой. А Агнешка плакала, собирая в ведро кишки убитого козла. Стоило Дмитрию подойти к слугам, как ключница всплеснула руками и помчала к вятшему[6]гостю:

— Досточтимый вершник, чтимый ксёндз, уходите отсюда! — сладостно запела старуха. — Здесь скотиной пахнет.

Дмитрий окинул взглядом окровавленную чёрную шерсть, отмахнувшись от назойливой ключницы.

— Так, может, это не от него.

Катерина, завидев гостя, встрепенулась и поднялась, покорно опустив глаза долу. Лишь нос её продолжал шмыгать. Она, очевидно, старательно прятала лицо.

— А где конюшие? — продолжил царевич. — Разве камеристка должна убирать это?

Ключница стушевалась, отступила на шаг и как-то смущённо оглядела Катеньку. Та же, в свою очередь, глубже усадила голову на грудь и всхлипнула.

— Не плачь! — взвизгнула старуха, шлёпнув девчонку по спине. — Сама виновата! Ещё легко отделалась.

— От чего? — недоумевал Дмитрий.

— Так от буести своей.

— Вот как? Мне потребно знать: чей козёл это был?

— Так хозяина нашего рачительного, уважаемого пана Мнишека, — не раздумывая ответила ключница.

— Понятно, лгунья. А теперь иди отсюда.

— Но, ксёндз Дмитрий...

— Не ксёндз я! Я даже не знаю, что это значит! — Дмитрий в ярости замахнулся и кивнул в сторону выхода. — А теперь убирайся, пока тебя не собрали в ведро вместе с козлом этим.

Ключница мертвецки уронила руки вдоль дебелого туловища, но остервенелый взгляд на Катеньку всё же бросила, прежде чем потопать нехотя к выходу. Дмитрий её внимательно проводил и даже наказал вдогонку пойти покаяться. А когда в хлеве остался наедине с камеристкой, то заметил, как сильно дрожало её худощавое тельце. Она вся сжалась, когда царевич подошёл ближе.

— Это не мой козёл, — пролепетала Агнешка.

— Я знаю. А лгуньей назвал старуху, потому как она на дерзость твою клеветала. — Дмитрий шагнул совсем близко к робкой камеристке, отчего та сжала плечи и зажмурилась. Тогда он поднял её лицо за подбородок и под сенью дырявой крыши наконец рассмотрел появившийся синяк на щеке. — Пан Мнишек от меня не отходил после случившегося. Кто тебя так?

— Упала.

— Не ври. Почему конюшие не убирают тушу? Или хотя бы стремянные, — царевич отпустил Катю и осмотрел козла, задумавшись. — Всех конюших, коих я видел вчера, — аже вольные они? Работают за наклад? Я не видел здесь ни верховых, ни казачков, ни мажордома. Только посудомоек.

— Все они здесь...

— А лакей вчерашний вдруг оказался стольником, как бы низко он чепец на лицо не натягивал. Я узнал его.

Агнешка присела на колени, уткнувшись в окровавленное ведро, дабы не встречаться с проницательным взглядом царевича. Персты её задрожали с новой силой, и она даже в ужасе вскрикнула, когда Дмитрий схватил девчонку за руку.

— Марина тебя ударила, да?

Агнешка развернула серые уста и судорожно шевельнула ими, да только звука Дмитрий не услышал. А когда он стиснул девичьи персты с новой силой, камеристка едва слышно пролепетала:

— Отпустите, пожалуйста.

— За что она тебя ударила? Или за каждого козла тебя бьёт?

"Или с ним колдовала!" — снова раздалось у него в голове.

Когда Агнешка заплакала с новой силой, Дмитрий вдруг опомнился и отпустил её. Заметил он, как потемнели тонкие пальчики, а на двух из них даже выступила свежая кровь. Лишь тогда гость обнаружил, что схватил служанку той же рукой, которой удерживал крест. И снова мозолистую ладонь обдало жаром. В отчаянии Дмитрий выпрямился и, пригладив волосы, попытался унять трепещущее дыхание.

— Я твоего козла сгубил, — порывисто отпустил он и протянул Кате крест. — На, забери его. Забери у меня его немедленно! Вот и душит он меня, потому как не мой он теперь с ночи. Забери! — Дмитрий с силой протянул нательный крест Кате, но та замахала руками и даже от неожиданности упала. — Не глупи! За него получишь целое стадо таких же паршивых козлов, купишь дом матери, найдёшь лекаря столичного.

— Не нужно оно мне!

— Я расписку дам, что добровольно отдал тебе крест. Хочешь, вексель выпишу? — не уступал Дмитрий. — Это если кто упрекнёт, что украла.

— Не нужно, прошу! Просто дайте мне убрать тушу и всё!

— Забери, я приказываю! Не будь дурой, — возмутился гость, когда Агнешка снова отпрыгнула от креста. — Почему не хочешь?

— Так мой козёл не стоил и камня одного на кресте этом. Нечестной сделка будет.

Дмитрий оробел на такое заявление и вновь поймал себя на мысли, что повёл себя, точно одичавший. А всё это тесная сутана выдавала в нём зверя. Он присел возле Кати и заглянул ей в лицо.

— И что, только поэтому его брать не хочешь?

Агнешка кивнула и шмыгнула носом. Дмитрий отступил.

— А что с матерью твоей?

— Хворала она. Болезнь прошла. По матушке моей прошла.

— Это я понял, но чем?

— Оспой. Она вся в буграх, ни глаз, ни рта не видно. Ничего не видит, не ходит. Лежит в постели и никак не умрёт.

— А лекаря к ней водили?

— Пан Мнишек обещал, — устало ответила Агнешка и протёрла окровавленным кулаком лицо. — Лет пять назад.

— А хозяйская дочь?

— Она настойки варит. С молоком мамаша любила их пить. Боль проходит, временами от них маменька даже в себя приходит. — Агнешка приподнялась и не думая схватила Дмитрия за рукав. — Вы не думайте: то, что она лупит меня временами, вовсе не означает, что она злая. Как сударыня меня пестовала[7]— я такого ни от кого другого не видела. — Камеристка, чуть помолчав, решительно кивнула и шепнула гостю: — Забрать её отсюда нужно. Забрать до того, как братья вернутся.

— А покуда останется, тогда что? — удивился Дмитрий.

Камеристка сразу присмирела и, неуверенно кивнув себе под нос, уселась на колени и принялась соскребать козлиные потроха. Царевич столь резкой перемене лишь подивился, да когда зной пуще одолел его в овчарне, поспешил наружу.

Тело его всё сильнее раздавалось в тисках хитона, да в голове отчётливее разносилась мысль: "Заберу. Непременно заберу Марину".

В церковь ноги Дмитрия по разумению пагубного самочувствия не понесли. Да и стоило ли царевичу интересоваться, кто поскоблил церковные стены, если он знал виновника наверно? А быть может, резкая перемена в планах оказалась связана с Мариной — Дмитрия влекло к ней физически, ему нестерпимо хотелось уединиться где-то с ней рядышком, прямо под ушком. Однако сидеть за столом с Юрием и князем ему не хотелось даже сильнее, чем ютиться под храмовым аналоем.

А потому Дмитрий постарался уж так, чтобы никто не заметил его долговязой чёрной тени в кулуаре, и тихонечко проник в свои покои. Плотно закрыв дверь, он торопливо двинулся к окну и открыл настежь ставни. Жгла, невыносимо жгла кургузая сутана. Из-под порога донёсся заливистый смех пана Мнишека, вторил ему — исподволь, но басисто — князь Вишневецкий, и Дмитрий соскалился в пустоту от проникшей злобы. Одолевал его вполне человеческий порок, названия которому придумать сложно, а понять его сущность — легко. Амбиции у царевича были — их оказалось достаточно, чтобы Новгород снова сделать Великим. Московский престол ему, разумеется, тоже взалкался; и каштелян, чтобы шерсть ему на трон подкладывал, как в Европе; золота побольше. И яств дабы было много — достаточно, чтобы о голоде совсем позабыть. А самое главное, чтобы всё это было своим — не обнищавшей шляхты, не посадских людей и не челяди тем более. Сиречь, выражаясь низменно, Дмитрию Ивановичу хотелось мирского. А вот терпеть нерадивого папашу Мнишека, грубого в обращении князя и в походы ходить да боярам угождать, заговаривая всякий раз любую лужу и ложку, будущему царевичу не хотелось. Походы ещё куда не шло, но с прихлебалами миндальничать и колдовать под носом у монашека Вара было совсем уж невыносимо.

В гневе Дмитрий распахнул прохудившуюся сутану и сорвал её с плеч, но так неаккуратно, что шов за плечом с треском разошёлся, оголяя неровную борозду тёмной шерсти. Пока что нищий царевич встрепенулся и с беспокойством оглядел рясу. К собственному удивлению, он обнаружил за грубым волокном пучок чёрных волос. Его пришили прямо внутрь шва кривыми стишками. Волос этот Дмитрий узнал сразу: не только потому что чёрный волос среди хозяйских был только у Марины, но и потому что несло от них первоцветом.

Царевич шагнул к кровати и расстелил на постели рясу. Оглядев неровные швы, он стал отдирать лоскуты ткани друг от друга и в каждом находил по прядке волос. В рукавах, воротничке и поясе — везде по маленькому пучку.

— Как у неё вообще волосы на голове остались? — буркнул Дмитрий. — Вот отчего мне казалось, что хитон на мне сел.

Что Марина добивалась внимания и учиняла свои привороты ему, безусловно, нравилось. Но что ворожея колдовать над ним вздумала, не на шутку царевича разозлило. Он выронил из рук плечики сутаны и отстранился. Лицо его посерело, замкнулось; брови наползли на переносицу, когда он, задумавшись, огляделся. Первым был тщательно изучен таз с водой, затем осмотрен сундук и секретер. Ничего. Тогда Дмитрий, припомнив свой престранный сон, уцепился за одну мысль, что упорно ворочалась дотоле в его голове. Шагнув к постели, царевич опустился на колени и заглянул под кровать. И тогда он убедился...

Весь дощатый пол был исписан непонятными символами, что убористым почерком тянулись полукругом вдоль всей постели. Ошибочно Дмитрий принял его поначалу за латынь, но чуть позже, приглядевшись к угловатым вершкам и тотчас усомнившись в правильности сделанных выводов, всё-таки нехотя пришёл к мнению, что пол был исписан убийцей аккадского языка, поглотителем Востока и изречениями Христа. Языком, который теологические эскулапы, а также всякие обладатели особенно блестящего ума нарекли халдейским. Истинное имя же его звучало как арамейский, и Дмитрий оказался до того потрясён увиденным, что отполз от кровати и вжался спиной в противоположную стену.

Ему вдруг вспомнился один мотив из прошлого, треклятый день, когда он услышал этот язык впервые. Озябли вдруг его плечи, сузились в морозе. Вокруг раскинулась темнота, со всех сторон узилищем обступили сырые церковные стены. Невысокого, сухопарого мальчишку упрятали в кивот, поместив прямо под иконой Богородицы. Сквозь расщелины невысокой дверцы исторгала из себя хладный воздух суровая зима. Щёки у будущего царевича зардели, иглами прошёлся по ним сквозняк, когда дьякон Михаил сильнее толкнул дверку и прямо между молитвой шепнул:

— Тише ты!

За плечами захирелого дьякона открывался вид на всю крошечную скиту с единственным оконцем. А оттуда — вид на краешек стогны с возвышающейся над ней горницей. Весь казавшийся поначалу безмятежный вид угрюмого двора рассекала летающая из стороны в сторону ладанка из тёмной кожи, коею старательно размахивал дьякон. Вокруг неё бороздил по ските морок смерти, а на ней в полумраке поблёскивал сургучный замок с высеченной надписью: "Во имя Христа, Господа и Спасителя, я запрещаю всему злу, что пытается, навредить мне". Вот, когда ладанка улетала в сторону, маленький царевич увидел играющего ребёнка на площади: чернявого, больного, с неестественным румянцем на щеках и окровавленными заусенцами. Дитя дурачилось, прыгало из стороны в сторону и высовывало язык в сторону гостевого дома, точно гаер[8], выступавший с нескладными считалочками. Взгляд царевича скатился от лица мальчишки и приковался к внушительному размера нательному кресту на атласной ленте. Вылитая из золота подвеска на тонкой ребяческой шее потянула мальчишку вниз, когда ладанка вновь подлетела к киоту и заслонила вид. В следующий раз, когда её унесло в сторону, в клубах дыма темнотой укрепилась горница, и там, в высоком окне на втором этаже, царевич обнаружил материнское лицо — хворое и ужасно бледное. Даже сдали было заметно, как сильно дрожала в плечах Мария Фёдоровна; лицо её удивительным образом искажалось за мутной слюдой, кривлялось в потугах. И лишь прищурившись, будущий царевич, наконец, заметил двигающееся за её спиной пятно.

Вот у Пятна этого вылепилась морда с шерстью и единственным глазом — огромным, натянутым почти до скулы, болезненно выпученным. Царевич вздрогнул, вспомнив материнские проповеди о том, что именно глаз выдаст прибывшего в наш мир Антихриста — будет свисать он над лицом, как виноград. У Пятна по одному вырастали в горькие ухмылки пасти: одна прямо под глазом, другая — у подбородка. Спрятанный царевич помертвел от испуга лицом и попытался выбраться наружу, да дверцу снова толкнул дьякон и шикнул. Тогда мальчишка, испустив стенящий хрип, снова предпринял попытку выбраться, и Михаил, отложив в сторону ладанку, грозно на него буркнул:

— Сиди смирно.

— Там моя мама! — крикнул царевич. — С ней чудовище!

— Умолкни, — шёпотом проскрежетал дьякон, — пока тебя не услышали.

В тот же миг через щель царевич разглядел, как единственный глаз у Пятна, дотоле неотрывно наблюдающий за его матерью, вздрогнул, и кровавый, размытый зрачок уставился прямиком на него. Дитя тут же притихло от ужаса, — как ему вообще удалось разглядеть чудовище сквозь такую даль? Тогда Пятно раскрыло свою пасть и впервые в жизни по двору раздался сказочный язык — арамейский:

— Ты мой. И в этой жизни, и в следующих.

Матушка что-то крикнула сквозь плач. Тогда Пятно ответило:

— Abra-kedabra. Сказанному потребно сбыться.

А затем Мария Фёдоровна испустила страшный вопль.

Дмитрий вздрогнул, когда кто-то поскрёбся за дверью, и он услышал скорбный голос Вара:

— Дмитрий, что с тобой? Спускайся к ужину.

Монашек в комнату заглядывать не стал, — а возможно, заглянул, испугался и вышел, — потому не тронул испуганного гостя, прижавшегося всем телом в углу. Дмитрий взопрел, конечности его потряхивало, и, к своему ужасу, он обнаружил, что за окном уже смеркалось. Выходит, у него снова случился припадок, и он крючился так в беспамятстве ещё несколько часов. Взгляд его упал под кровать, к таинственным надписям. Бледные, бескровные губы шевельнулись:

— Люби меня во всех воплощениях и жизнях. И в смерти меня люби, — Дмитрий медленно прочитал заклинание, а затем бездумно спросил сам себя: — Какую же силу хранит в себе Марина? Это не просто ворожея, что, аки травница, делает настойки. Она могущественная колдунья, и ей потребно иметь свой алтарь: талисман и книгу. Книга... Это "Шестокрыл", или что-то куда более могущественное. А привороты она плетёт на языке, на котором говорил Христос, и те, кто его убил, — горько усмехнулся Дмитрий.

Несмотря на всю мощь, которую имела Марина, привороты её не производили никакой силы: ни защитная камея, ни пучки волос, ни заклинание. А всё потому, что вельзевел не был способен на человеческие чувства, такие как страх и, тем более, любовь. И всё же своего колдунье добиться удалось, ведь Дмитрий стал одержим ею — одержим, как только завидел чернявую головку в окне, когда Марина решила подглядеть за прибывшими гостями. Спорно было бы назвать эту самую одержимость любовью. Однако Дмитрий всё равно очарованно прошептал, глядя на заклинание: