Фильтр Сахарная весна

– Д утро. Работа кипит. Завтра на форум поеду. Развеюсь хоть.

Нина сначала расхохоталась, а потом едва не заплакала. Она перечитала текст еще раз – нет, никакого обмана зрения не было, он написал именно «д утро», не иначе. Интересно, что полезного он сделал за те пару секунд, которые сэкономил на слове «доброе»? Вероятно, лишний раз посмотрел в зеркало на свое прекрасное отражение или подумал, как он блистателен, занят и хорош. Нине стало нестерпимо тоскливо. Если он даже поздороваться нормально не может, о каких отношениях она вообще думает? Он пожалел для нее слово «доброе», разве поделится он с ней своими вечерами и выходными, своими увлечениями, своим окружением, своей жизнью? Нет, у нее определенно нет Руслана и, вероятно, никогда не было. А поцелуй – так в современном мире ничего не значит даже секс, даже несколько месяцев отношений, чего уж говорить о невинном поцелуе, пусть и в губы. Нина с новой силой ощутила свое бесконечное одиночество. Она представила, как сейчас поедет в Москву на электричке – одна, вернется в свою квартиру и проведет вечер – одна, завтра поедет на работу, где целый день будет производить расчеты в своем кабинете – одна, возможно, пару раз ее вызовет к себе начальник, чтобы выставить очередные нереалистичные требования, а потом она отправится домой – одна, и вечер ее точь-в-точь будет похож на предыдущий. Нина подумала, что могла бы порадовать себя внеочередным тайским массажем и вкусным ужином в хорошем ресторане, но от этой мысли стало еще более тоскливо. Чтобы не разрыдаться прямо в своей детской комнате, почти в присутствии мамы – и тем самым признать свое поражение – она открыла соцсеть и стала листать ленту, едва различая летящие один за другим посты. И вдруг взгляд ее остановился на объявлении – в турецком Бодруме, прямо на побережье, в пяти минутах от моря, на весь май сдавалась светлая уютная квартира. Нина проверила количество денег на своих банковских картах, написала владельцу квартиры, что готова ее снять, а заодно и начальнику, что отработает две недели и уходит по собственному желанию. Утро действительно было добрым.

Глава вторая. Попытка замориться

Бодрум в начале мая казался Нине райским местом. Было солнечно, но не жарко, а временами даже свежо. Солью и свободой дышало море. Эта бескрайняя ласковая зелено-голубая бездна с детства вызывала у Нины приятный волнительный трепет. Абсолютное неподдельное счастье разливалось внутри, когда она, спускаясь с горы, издалека примечала полоску городского пляжа. В первые дни Нина, как завороженная, брела на соленый запах Эгейского моря сквозь сетку узких мощеных брусчаткой улочек, мимо белоснежных домиков с черепичными крышами, утопающих в кипарисах и цветах. Она садилась у самой воды и забывалась на час, два, три. Вся ее московская жизнь казалась в эти мгновения пустой и незначительной, а настоящее разворачивалось здесь – среди кипарисов и скал, под гипнотизирующий шум волн, под успокаивающие крики чаек. Она старалась не думать слишком много. А вернее сказать, она бы по привычке и хотела задуматься о будущем, осознать наконец, что, уволившись, лишила себя стабильного дохода и что непонятно, чем будет заниматься через месяц, когда настанет время возвращаться в Москву. Но странным образом все тревожные мысли, проникнув в голову, немедленно оттуда выветривались, что было совсем не свойственно ее глубоко рефлексирующей натуре. Нина грешила на легкий бриз, который приносил с середины моря успокоение и запах свежеразрезанного арбуза.

В первые дни путешествия ее больше волновали вопросы приземленные и насущные, например, где пообедать на этот раз: съесть морской салат в полюбившейся забегаловке на пляже, или добрести до уютного ресторанчика в центре города, или купить креветок прямо на улице у добродушного пузатого турка, который при встрече щедро осыпал ее комплиментами, и самой что-нибудь из них приготовить. Беспокоило ее и то, какое сегодня надеть платье из десятков купленных в Москве, но так и не выгулянных на летних верандах. Они, эти недешевые платья, приговоренные, как висельники, к заточению в шкафу, может быть, превратились бы в труху, если бы не майский сказочный Бодрум! Погружаясь в него, Нина все дальше уходила от привычного уклада жизни и наконец отдалились настолько, что даже звонки матери начали ее раздражать, хотя признаваться в этом самой себе было и неловко. Она вообще старалась как можно меньше разговаривать с окружающими, чтобы вдруг не расплескать это внутреннее спокойствие – с горячими турецкими мужчинами, то и дело пытающимися завести с ней короткое знакомство на улице, с соседкой по лестничной клетке, лет пятидесяти, милой, некогда красивой, но состарившейся раньше срока под беспощадным солнцем турчанкой, которая все время хотела угостить ее домашней стряпней, даже с русскими релокантами, с утра до вечера торчащими за ноутбуками в европейского типа кофейнях. Однако прошла неделя, обстановка стала привычной и в первый же свой турецкий понедельник Нина проснулась с таким привычным понедельничным чувством – липкие лапы одиночества обхватили ее горло и мешали дышать.

А в Москве в начале мая шел холодный, совсем осенний дождь. Об этом Нине рассказала мама – с утра она уже успела съездить в поликлинику, а после позвонить дочери и устроить привычный допрос на тему, когда та планирует возвращаться и приводить в порядок свою жизнь, прежде всего личную. Прибегнув к последнему аргументу – о том, что она взрослая и сама разберется, Нина положила трубку, встала с кровати, приняла душ, села за стол на просторной светлой кухне и уставилась в окно, из которого открывался волшебный вид на Эгейское море. Она смотрела на красные макушки домов, на неспешно прогуливающихся по нарядным улицам людей, на манящую бесконечную воду – а видела свою московскую квартиру, мрачный и мокрый типично пиковский двор, переполненное народом метро и очередь к кофе-машине в теперь уже бывшем офисе. Все это вдруг показалось безопасным и родным, а Алла Сергеевна – до обидного правой. «Зачем же я приняла такое импульсивное решение, все разрушила и притащилась черт знает куда, если мне все так же грустно? — вслух ругала себя Нина, взгромоздившись на стул и по-детски обхватив руками колени. — Не логичнее ли было тосковать в Москве и продолжать делать то, что у меня получает, то, что должна? Нужно было уже начать пить антидепрессанты, как советовал психотерапевт, а не пускать под откос свою жизнь». Нину охватила тревога. Подталкиваемая немедленным желанием что-нибудь изменить, она судорожно начала планировать отъезд в Москву. Нине было бы стыдно признаться, но она даже думала, что бы такого соврать владельцу квартиры о своих безотлагательных обстоятельствах, чтобы тот вернул хотя бы половину суммы аренды. В ту самую секунду, когда она уже готова была купить билет, в дверь позвонили. Это была улыбчивая соседка-турчанка. Нина, понятное дело, ни слова не говорила по-турецки, а та не знала ни английского, ни русского, хотя местные нередко владели базовым набором русских слов. Женщина держала в руках пакетик с пахлавой. Нина утерла слезы и вымученно улыбнулась. Турчанка, ее звали Сельма, не отрывая черных, как две маслины, добрых глаз от Нины, проговорила что-то телефону, а тот ответил неживым женским голосом:

– Милая, что у тебя случилось?

Нина последовала ее примеру и воспользовалась переводчиком.

– Я соскучилась по Москве.

– Москва очень красивая?

– Да, но иначе, чем Бодрум.

– Там есть море?

– Нет, – улыбнулась Нина.

– Растут ли там кипарисы?

– Тоже нет.

– А гранаты и апельсины?

– Нет, Москва – это северный город. Сейчас там довольно прохладно.

– Холодно? Брррр, мы уже пережили зимний холод, – скривилась турчанка. – Тогда чего же ты плачешь? Поживи здесь, насладись нашей красотой, теплом и потом езжай домой.

– Я даже не знаю, что вам ответить, Сельма. Я чувствую себя одинокой.

– Ты не одна, девочка. Подумай хорошо, сколько в мире людей любят тебя. Первая – твоя мать.

— Мама и другие родственники — это не так уж и много, — горько заметила Нина.

— Зря ты так говоришь! У кого-то нет и этого. И я к тебе привязалась, как к своей доченьке. Я очень по ней соскучилась, а ты мне ее напоминаешь. Радуешь мое старушечье сердце.

— Ваша дочь живет в другом городе?

— Нет, милая. Я надеюсь, что моя девочка в лучшем из миров. Я знаю это.

Нина испытала неловкость, какую испытывает всякий человек, без предупреждения столкнувшийся с чужим горем.

— Простите, я не хотела вас расстроить своим вопросов.

— Почему же ты извиняешься, все в порядке. История моей дочери — часть меня. Когда ей было 18 лет, ее отец решил выдать ее замуж за человека, которого она не любила. В сущности это был неподходящий ей человек, старик, а она – первая красавица на всем Эгейском побережье. Но он помог моему мужу сохранить бизнес, и Онур пообещал, что отдаст ему нашу девочку. Моя ненаглядная не выдержала такого несчастья, не смирилась с волей старших и однажды на рассвете ушла в море. Я не осуждаю ее, хотя она и ослушалась отца, и покинула меня. Сейчас ей было бы 28 лет. Ты так напоминаешь мне ее, поэтому не сердись, что я таскаю тебе свою стряпню. Вот пахлава, выпей чаю и не вздумай плакать. Нет такого горя, которое невозможно пережить.

– Спасибо большое, – смущенно улыбнулась Нина, приняла благоухающую выпечку и пригласила Сельму войти. Та замотала головой.

– Мне нужно идти к сыну, пообещала побыть с внуками, пока он с женой съездит в Анкару за документами. Но я обязательно забегу к тебе еще и проверю, не вешаешь ли ты нос! – Сельма по-матерински нежно улыбнулась и легко, как девочка, игнорируя лифт, побежала вниз по ступенькам. А Нина вернулась на кухню растерянной и растроганной.

Не такое уж и горькое ее горе, думала она, вспоминая глаза женщины, потерявшей дочь. Она жива, здорова, живы и в безопасности ее близкие, а работа еще найдется, мало ли кому в Москве нужны финансисты! Найдется и смысл жизни, надо только немного успокоиться, пережить непонятные времена. Откусывая самую вкусную в мире пахлаву, приготовленную заботливыми руками неунывающей Сельмы, Нина думала и о том, что сменить обстановку было не таким уж плохим решением, а откровенно говоря даже хорошим. Ведь было же ей легко и спокойно все эти дни, как давно не было в Москве. Она просто слишком изолировала себя от людей, даже милой Сельмы сторонилась – а как оказалось, совершенно зря. Нина сама не понимала, почему так много тепла пробудила в ее сердце эта женщина. Глубоко тронули ее и жизнелюбие турчанки, и как будто бы готовность пребывать в радости вопреки горестям и проблемам. Нина заметила, что это было общей чертой всех местных жителей, а может быть, южных людей вообще, вынянченных и обласканных морем. Вдохновившись Сельминым примером, она решила непременно напитаться турецким солнцем, как-нибудь угостить соседку ужином, а еще познакомиться наконец с россиянами, которые безвылазно торчат в кофейнях. И хотя она считала бесперспективным предприятием искать друзей после 30-ти, это было лучше, чем сорваться в Москву, игнорируя все экономические факторы, например, проплаченную на месяц вперед роскошную квартиру, или плакать, глядя на манящее море, пока другие вокруг веселятся, или, чего доброго, уйти в него, как Сельмина красавица-дочь.

Самым русским местом во всем Бодруме была кофейня российской сети SUP Coffee. Там собирались дизайнеры и дизайнерки, авторы и авторки, копирейтеры и копирайтерки – в общем релоканты всех полов и мастей, трудящиеся удаленно на благо российской экономики на турецкой земле. Нину как финансиста и человека от природы практичного всегда несколько возмущало, что они берут один или два кофе, но сидят в кофейне минимум полдня. «Да, много, наверное, владельцы заработают с такими клиентами», – ехидно кривилась она, глядя на эту картину. Обычно из-за таких удаленщиков она едва находила местечко, чтобы присесть, а чаще брала кофе с собой и уходила в город. Но на этот раз нужно было остаться.

В небольшом помещении кофейни ожидаемо были заняты все столы. Нина окинула взглядом переполненный зал, выбирая, к кому бы присоединиться, и к великой радости в самом углу у большого распахнутого окна обнаружила знакомую девушку. Они не то чтобы подружились, но при встрече в городе любезно обменивались парой дежурных фраз. Девушка, ее звали Саша, вероятно, сидела в компании своих друзей. Она выделялась среди ребят длинными, пшеничного цвета, как у принцессы Рапунцель, волосами, и заливистым заразительным смехом. Нина подумала, что будь она в свои 25 лет такой же легкой и воздушной, как эта тонкая и звонкая девчонка, жизнь ее, и в первую очередь личная, могла бы сложиться иначе. Но легкой и непринужденной она не была ни 10 лет назад, ни сейчас. Нина буквально толкала себя по направлению к этому столику. Она вообразила, как железной хваткой вцепилась в ворот собственного платья и тянет сопротивляющееся тело к группе незнакомых и заведомо неприятных людей. Ей казалось, что сандалии ее превратились в железные кандалы, и поэтому каждый шаг дается с таким усилием. За те пару минут, что Нина преодолевала пространство кофейни, она успела мысленно переместиться в кабинет своего психотерапевта Алины Евгеньевны. Та мягким успокаивающим голосом уже советовала ей вспомнить, кто такой важный отверг ее в детстве, что ей теперь так страшно первой идти на контакт с людьми. «Не помню я, кто меня отверг! – как будто отвечала ей Нина. – Вечно вы все проблемы ищете в детстве. Ну, разве что мальчик Рома в детском саду. Вы же помните, я рассказывала? Впервые я пошла в детский сад уже в пять лет, в старшую группу. Все ребята давно сдружились, а я была новенькая. Совсем как сейчас. Но Рому я знала, а он знал меня – он жил по соседству с моей бабушкой. Я пошла к нему, решила начать, скажем так, смолл-ток, сказала, что моя старшая сестра учится в одном классе с его братом, а он ответил: “Ну и что. А ты вообще без майки”. А я действительно была без майки!». «Ниночка, – продолжал мягкий голос Алины Евгеньевны. – Ты уже взрослая, Рома больше не обидит тебя. Вообрази, что ты купила себе самое красивое на свете платье, надень его и снова подойди к этому мальчику»

Но прежде чем Нина успела натянуть на себя воображаемую одежду, она оказалась у того самого столика. Кроме Саши, за ним сидели четверо. Прежде всего в глаза бросалась прическа Леши, программиста из Саратова. Если бы Нину попросили описать ее парой слов, она бы назвала это бунтом против шампуней и расчесок — и вообще против всех достижений цивилизации. Леша, суетливый, то и дело поправляющий на переносице очки, вполне отвечал стереотипам про людей своей профессии и нарочитой неопрятностью невыгодно выделялся на фоне местных мужчин. Рядом с ним сидела Майя из Санкт-Петербурга — полная девушка, густо покрытая татуировками. Тату были даже на ее красивом от природы, идеально овальном и гладком лице. Особенно в глаза бросались два распластавшихся кота на месте выбритых бровей — пожалуй, самое странное решение, с которым Нине когда-либо приходилось сталкиваться в жизни. Даже брак ее лучшей подруги с безнадежным изменщиком и нарциссом на этом фоне не казался таким уж нелогичным. Напротив Майи, сцепившись пальцами, сидели москвичи Настя и Антон. Про таких парней, как Антон, в женских романах пишут, что скулы у них выточены ветром, а губы — будто бы благоухающие бутоны роз. А про Настю с ее острым подбородком и носом-крючком злые языки в чатах из трех подружек брызжут что-нибудь ядовитое – вроде того, что у нее бедная генетика, но богатый отец. И тем не менее эти двое выглядели по-настоящему влюбленными. Нина даже подумала, что ей непременно нужно подружиться с этой девушкой, чтобы выведать секрет, как задерживать рядом с собой таких красавцев. «А может, нужно просто быть хорошим человеком? Может, она интересная и добрая, а ты просто устала и видишь во всем подвох?» — в голосе Алины Евгеньевны появилась непривычная твердость, словно она решила не сглаживать углы.

Нина вглядывалась в незнакомые лица, пытаясь угадать, с кем можно начать разговор, а они тем временем увлеченно обсуждала политическую ситуацию в мире. Кто-то горячо жестикулировал, кто-то кивал, соглашаясь, и все были так заняты друг другом, что совсем не обратили на нее внимание.

– Все – театр. Власть – режиссер, а мы массовка, – с нарочито серьезным видом завершил Леша пафосную речь, а потом заправил за уши непослушные волосы и по привычке проверил, на месте ли очки.

– Может и так, но хотя бы мемы смешные можно наделать, – ответил Антон, не выпуская руки своей возлюбленной.

– Опять этот токсичный позитив, – возмутился его товарищ.

Он, вероятно, был настроен как следует поспорить.

– Короче, политика — это кринж, лучше и правда мемы обсуждать, – включилась в разговор Майя. – А вы задумывались вообще о том, что ИИ лет через пять отберет всю нашу работу?

– Но пока пусть делает арты в стиле аниме, – не унывал Антон.

– Ну, если чатик GPT станет президентом или хотя бы премьер-министром, станет повеселее, – не сдавался в свою очередь Леша.

А вот Нине было не до веселья. Примерно в тот момент, когда молодые люди стали обсуждать аниме, она ясно осознала, что лучше бы ей найти друзей постарше, и уже собиралась тихонько развернуться, как вдруг ее заметила Саша.

– О, Нина, – она радостно приподняла брови и подалась вперед. – Привет, красотка! Как дела?

– Привет, Саша! Все хорошо, все отлично! Как ты? – она выдавила улыбку и тут же принялась теребить край блузки, надеясь за этой мелкой возней спрятать волнение.

– И у меня тоже хорошо. А ты как здесь оказалась?

– Я тут зашла за кофе, а мест нет, – Нина перевалилась с ноги на ногу и обратно. – Можно с вами присесть? Если вы, конечно, не против.

– Вообще-то против, – неожиданно резко отрезала Настя и еще крепче сжала руку своего спутника. – Мы тут своей компанией сидим, обсуждаем дела.

Нина обомлела. Вероятно, эта девушка была не самым милым человеком на свете, и их с красавчиком Антоном отношения на этом фоне становились еще большей загадкой. Как вам такое, Алина Евгеньевна?

– Простите, что побеспокоила, – тихо сказала она и направилась было к выходу, но мягким прикосновением ее задержала Саша.

– Что ты, садись, конечно. Ты нам не помешаешь, – сказала Александра и, выразительно взметнув бровь, измерила взглядом недовольную Настю. Та лишь хмыкнула и отвернулась.

В другой раз Нина обязательно ушла бы оттуда, где ей не рады или рады не все, но так как она твердо решила завести новые знакомства, отступить под давлением этой наглой девчонки с крючкообразным носом было бы трусостью. Она заказала капучино, придвинула стул и приготовилась слушать разговоры про мемы из Тик-тока, однако, сама того не желая, вызвала неожиданный интерес у новых друзей.

— Сколько тебе лет? — спросила Майя, сощурив и без того маленькие глаза.

Нина ответила не сразу. У нее вдруг возник соблазн списать себе лет пять или даже семь, чтобы хотя бы в каком-то смысле приблизится к этим ребятам, которым самое большее было по 25. Но потом она вспомнила выражение лица маминой подружки Анны, когда та узнала ее настоящий возраст. От этой картинки внутри все сжалось, а потом распрямилось в гордый протест против эйджизма. Нина подняла голову и произнесла твердо, почти с вызовом:

— 34, но день рождения уже через несколько месяцев.

— Ну ничего себе! А так и не скажешь, — выпалила Майя, и крошечные глаза ее, хотя это казалось невозможным, округлились, сделавшись похожими на две черные бусины. — Ты хорошо выглядишь для своих лет.

«Конечно, хорошо, я ведь не сбрила брови и хожу несколько больше, чем от дома до ресторана быстрого питания», — обиженно подумала Нина, едва заметно поджав губы, но вслух сказала только «спасибо».

– А чем ты занимаешься? – спросил Леша и подозрительно долго на нее посмотрел.

– Я работала финансистом в небольшой строительной компании. Мы строили быстровозводимые коттеджи в Подмосковье. Но буквально неделю назад я уволилась и приехала сюда. Сейчас просто отдыхаю, собираюсь с мыслями, – Нина пожала плечами и отпила кофе.

– То есть ты не работаешь? – снова удивилась Майя.

– Нет. Но это всего на месяц. Потом я вернусь в Москву и буду что-нибудь искать.

– Понятно. Офис – новый завод, только с бесплатным кофе и выгоранием. Но вам, миллениалам, не понять, вы почему-то очень любите страдать и все время всем что-то доказываете, – на этой фразе Майи ребята засмеялись, Нина тоже улыбнулась, слегка качнув головой:

– Да, это правда. Где-то читала, что у каждого миллинеала, когда он видит старый разваливающийся дом, возникает желание его восстановить.

– А вот почему? – искренне поинтересовалась Майя, подавшись вперед.

– Не знаю! Возможно, у людей нашего поколения внутри некий надлом, и мы эту пустоту все время пытаемся заполнить. В детстве нам говорили: «Если будешь сначала хорошо учиться, а потом старательно работать, непременно придет успех». Но в реальности, став экономически взрослыми, мы столкнулись с несколькими кризисами. Мы стараемся и зарабатываем больше – но не успеваем за инфляцией и в результате топчемся на месте. Мы скучаем по дискам и кассетам, но ненавидим заполнять бумажные документы. Мы мечтаем о свободе, но изо всех сил держимся за стабильность, даже если она в сущности не стоит вообще наших сил и времени. И мы очень хотим обрести свое место, свой дом, пусть он даже и едва держится на этой земле, – Нина остановилась, осознав, что ее понесло уже слишком далеко, и слегка отвела взгляд.

– Так а почему ты уволилась? – едва не с насмешкой спросила Настя, скрестив руки на груди.

– Я, кажется, просто устала, – Нине было лень что-нибудь сочинять, поэтому, вздохнув, она выдала всю правду: – В Москве, знаете ли, люди бесконечно работают, загружены проблемами и заботами и иногда у них нет времени даже «доброе утро» сказать другому человеку. Здесь же, у моря, я наконец почувствовала себя живой. Мне кажется, каждому нужно иногда замедлиться и заземлиться, как сейчас модно говорить. Модно еще вообще? – отшутилась она и по очереди посмотрела на каждого из ребят, рассчитывая найти в их лицах одобрение.

– Замориться, – сказал Антон, протянув как следует букву «о», сам первый порадовался своей шутки и звонко засмеялся. Искренне рассмеялась и Нина:

– Да, именно что с ударением на «о». У меня бабушка из Ростовской области, там говорят «заморИться». Это значит устать.

– Мы все здесь сначала замОрились, а потом как заморИлись, – продолжал философствовать Леша, откинувшись на спинку стула. Он перевел взгляд на Нину, и глаза его, желтые, а от этого как будто хитрые, подозрительно заблестели. – Чем ты здесь вообще занимаешься?

– Отдыхаю в полном смысле этого слова, – старалась быть как можно более доброжелательной Нина. – Всю неделю гуляла, изучала город, наслаждалась природой. А теперь, признаться, немного затосковала. Даже хотела вернуться в Москву. Но решила дать Бодруму еще один шанс.

– Бодрум прекрасный, оставайся! Я здесь уже три года и не хочу назад в Россию, – оживилась Саша. – А пойдем с нами сегодня в Summer Garden? Это их самое тусовочное место. Будут какие-то модные диджеи из Стамбула и куча алкоголя.

Нина замялась. Она тысячу лет не была на вечеринках подобного рода. Откровенно говоря, она вообще не любила такой досуг и даже в 20 лет с трудом вела ночную жизнь, чем отчасти в минуты слабости объясняла свое теперешнее одиночество. Но сейчас ей снова вспомнилось море, при этом ночное, темная волнующаяся бездна, и она отчетливо представила, как в эту холодную воду от своих земных горестей уходит Сельмина безымянная дочь. Нина решила, что не сдастся так легко, по крайней мере не сейчас, и, улыбаясь широко, может быть, даже чересчур, торжественно произнесла:

– Да, я в деле!

Глава третья. Кто не знает капитана Елагина

Клуб Summer Garden представлял собой открытое пространство, хаотично заставленное декоративными растениями, арками, аквариумами с маленькими акулами, столиками, барными стойками и диджейскими пультами. Переливаясь то синим, то зеленым, то фиолетовым цветом, на танцполе, который по большому счету занимал весь так называемый сад, под оглушительную музыку копошилась толпа. Через нее с ловкостью акробатов взад и вперед сновали официанты, и гигантские подносы в их сильных руках, казалось, готовы были рухнуть под тяжестью наполовину недопитых коктейлей. Нина застыла у входа, словно натуралист наблюдая за этим муравейником, и не решалась войти. В обед в кофейне ребята попрощались с ней, так и не договорившись о чем-то конкретном, бросив лишь туманное «найдемся». Это «найдемся» тяготило Нину весь день. Оно испортило обычно приятный поход на пляж; отравило пасту с морепродуктами в полюбившемся ресторанчике в центре; вид из окна на море из-за липкой расплывчатости этого слова и вовсе стал каким-то блеклым; несколько часов отдыха в квартире превратились в мучительное ожидание вечера, а легкий ужин из тоста с креветками и творожным сыром встал поперек горла. Нина ненавидела неопределенность и обожала контроль. Вернее привычка контролировать все возможные процессы стала ее способом выживать. Просыпаясь, она должна была непременно знать, где и как заснет. Завтракая утром, планировала, что съест на обед и ужин. Собираясь на встречу – несколько раз подтверждала время и место. Задав вопрос – продумывала все возможные реакции собеседника и подготавливала ответы на каждую из них. В Бодруме Нина искренне пыталась побороть желание бесконечно просчитывать варианты, и поначалу это даже получалось, но теперь, в стрессовой ситуации, когда не было оговорено даже время встречи, она сдалась и, как заезженную пластинку, остаток дня прокручивала в голове одни и те же мысли: «У меня ведь нет номера Саши, как я их там найду? Конечно, не найду никого! А помнят ли они вообще о нашей договоренности? Наверянка пригласили меня из вежливости. Я же видела, как эта Настя вцепилась в руку своего Антона, когда я пришла. Смешные! Нет, они точно не отнеслись ко мне серьезно. Потащусь туда и буду стоять одна, как дура, хлопать глазами. А если кто-нибудь еще пристанет? Ведь обязательно прицепится какой-нибудь горячий парень. Как буду отбиваться? Господи! Это невыносимо! Идти мне или нет? Не пойду». Нина принимала какое-нибудь решение, а через пять минут находила аргументы в пользу противоположного, и так продолжалось на протяжении многих часов.