Проклятие книжного бога. Город Ирий

Алтарь вспыхнул. Свет погас. Только один экран загорелся перед ними — синий, с серебрениями линиями, как вены на белой коже.

Зазвучал металлический голос. Сначала как эхо под землёй, потом — чётче.

—Инициация шести единиц завершена. Анализ ДНК: начат.

[01] Кей

•Номер агента: K-221

•Родитель: Агент K-β221

•Совпадение ДНК: 99%

•Проклятие: Отсутствует

•Мутации: Нет

•Уровень доступа: Δ

•Эмоциональный статус: стабильна

•Совместимость с командой: 9.2 / 10

[02] Ками

•Номер агента: K-312

•Родитель: Агент K-β312

•Совпадение ДНК: 75%

•Проклятие: Нет

•Мутации: Повышенная физическая активность, регенерация I уровня

•Уровень доступа: Δ

•Эмоциональный статус: пониженная устойчивость, склонность к реактивной агрессии

•Совместимость с командой: 7.3 / 10

[03] Рада

•Номер агента: R-148

•Родитель: Агент R-Δ148 (погиб в 2017 г.)

•Совпадение ДНК: 93%

•Проклятие: Не обнаружено

•Мутации: Расширенная эмпатия, сенсорная восприимчивость

•Уровень доступа: Δ

•Эмоциональный статус: сбалансирована

•Совместимость с командой: 9.6 / 10

[04] Раф

•Номер агента: R-203

•Родитель: Агент R-β203 (пропал без вести в 2009 г.)

•Совпадение ДНК: 68%

•Проклятие: Следы нестабильного контакта (дезактивированы)

•Мутации: Усиленная обработка данных, повышенная концентрация

•Уровень доступа: Δ

•Эмоциональный статус: скрытая тревожность

•Совместимость с командой: 9.1 / 10

[05] Ди

•Номер агента: D-000

•Родитель: Данные зашифрованы.

•Совпадение ДНК: <неопределено>

•Проклятие: Латентное. Под наблюдением.

•Мутации: Психосенсорная нестабильность

•Уровень доступа: Δ

•Эмоциональный статус: нестабильна

•Совместимость с командой: 5.6 / 10

[06] М

•Номер агента: T-037

•Родитель: Агент T-Δ037 (самоисчезновение)

•Совпадение ДНК: 74%

•Проклятие: Активное. Контроль неустойчив.

•Мутации: Симбиотический след, нерасшифрован

•Уровень доступа: Δ

•Эмоциональный статус: пограничная диссоциация

•Совместимость с командой: 6.5 / 10

Алтарь вновь зашипел. Голос машины сменился. Теперь он звучал ниже, глуше, будто его говорили сквозь воду:

— Целостность командного ядра: подтверждена.

— Резонанс — выше порогового.

— Уровень отклонения: допустимый.

— Ожидаемая потеря единиц — не превышает допустимого порога.

На этих словах все вздрогнули.

"Ожидаемая потеря?" — прозвучало в головах, но никто не осмелился переспросить.

— Следующий этап: потеря идентичности.

— Стирание памяти. Подготовка к симуляции.

Голос машины стих, оставив за собой тяжёлое, звенящее молчание. Алтарь втянулся в пол, и оттуда, будто расступилась сама земля, открылся проход. Он не вёл куда-то — он вёл отовсюду. Не тоннель, не дверь. Это был поглощающий зев, рваная пустота, в которую падали лучи света и исчезали, не отражаясь — черная дыра.

На верху, на потолке, над головами — символ Δ. Внутри — шесть капель крови, одна из которых, словно живая, дрогнула при взгляде М.

Её сердце ухнуло.

Словно внутри что-то оборвалось.

Словно та часть её, которую она всё это время искала — больше не смотрела ей в спину. Не шептала. Не дышала рядом.

— Командная инициация, — прошептала Рада. — Это значит…

— Что они не уверены в нас, — хмыкнула Кей, хрустнув шеей.

— Или, — задумчиво поправил Раф, — что мы слишком нестабильны поодиночке.

Ди ничего не сказала, но её глаза — тяжёлые, холодные, будто пропитанные свинцом — снова уставились на М.

Кольцо на пальце М всё ещё тлело. Тонкий дымок поднимался из крошечной трещины — как ожог на коже, но изнутри.

— Готовы? — спросила Ками.

— А у нас есть выбор? — Кей сжала кулак.

Рада шагнула первой. Тьма коснулась её лица — и на мгновение оно стало чужим, вырезанным из камня. Остальные последовали.

М осталась последней. Перед ней зиял проход — глухой, чернильный, как раскрытая пасть зверя, чья утроба дышала чем-то тёплым и сухим, почти родным. Шаги остальных уже затихли за порогом. Воздух вокруг стал гуще, будто сама тьма остановилась, дожидаясь её решения.

Пальцы подрагивали. Ноги словно налились свинцом.

В голове — тишина. Давящая. Мёртвая. Безысходная.

Такая, которой она прежде не знала.

Раньше там кто-то был.

Он шептал. Он смеялся. Он смотрел через её глаза и говорил вместо неё, когда она не могла. Тень.

Но теперь — ничего. Ни шороха, ни эха, ни невидимой тяжести в висках.

Он ушёл.

Не попрощался.

И, может быть, его никогда и не было.

Она выдохнула, хрипло. В горле першило. На глаза наворачивались слёзы — не от боли, не от страха. От пустоты. От одиночества, которое теперь жило в ней, как в заброшенном доме.

«Нет дома. Нет матери. Нет отца. Нет тени. Даже себя — нет».

Она прикоснулась к кольцу. Его холод обжёг.

Это было единственное, что напоминало ей о прошлом.

О том, что она была кем-то. Когда-то. С кем-то.

Она смотрела в проход и понимала — за ней нет ни тепла, ни света. Только следующая клетка. Следующий уровень. Следующий приказ.

Но другого пути не было.

«Если я не шагну — я исчезну. Растворюсь. Как они. Как те, кто сгорел, кого я не спасла. Как отец. Как мать. Как я сама».

Организация — это всё, что у неё осталось. Эти стены. Эти люди. Эти алгоритмы и сканеры. Этот город под вулканом.

«Хоть кто-то. Хоть что-то. Пусть держит меня. Пусть использует. Но держит».

Она сжала кулаки.

— Я иду, — прошептала она. Никому. Только себе.

И шагнула.

Прошла через порог.

И за её спиной мгновенно опустилась тишина.

***

Когда они вошли в ту дверь, воспоминания исчезли.

Не яркой вспышкой.

Не обрывом.

Просто — не встали с ними вместе.

Они очнулись не сразу.

Да и слово «очнулись» было бы неправильным.

Просто… стали жить.

Шестеро только закончили школу. Во время летних каникул они всегда проводили время в деревне. Всё было естественно. Каждый день — будто под копирку.

Утро. Завтрак. Смех. Вечер. Звон колокола. Темнота.

И снова — солнце. Только тени не двигались. Они замирали, когда никто не смотрел.

М жила у бабушки. По улице Луговой.

Небольшой, перекошенный дом. Она проснулась не сразу. Сначала — тепло. Оно обволакивало всё тело, словно мягкое одеяло. Потом — аромат дерева. Не больничного пластика, не стерильного металла. Живого, настоящего дерева: смолистого, старого, сухого от солнца. Её пальцы коснулись покрывала — простого, хлопкового, с вышивкой по краю.

Комната была ей до боли знакома. Каждая трещинка на досках, каждое одеяло, каждый стул — будто она прожила здесь целую жизнь. И правда… она же и жила здесь всегда, разве нет?

Сквозь лёгкие занавески тянулся мягкий солнечный свет. Он рисовал на полу узоры, тёплые и колеблющиеся от дыхания ветра. За окном пели птицы. Без пауз, без напряжения. Не было ни тревоги, ни контроля, ни ощущения слежки. Только звук листьев и лёгкое позвякивание чего-то далёкого — будто память колокольчика.

Стук в дверь вернул её в тело. М вздрогнула. Сердце на миг ускорилось, не от страха, а от чего-то… неясного. Как будто где-то внутри неё что-то не срасталось, будто пазл, собранный не по тем линиям. Но эта мысль исчезла так же быстро, как и пришла.

— Подъём, ты обещала помочь с пирогами! — послышался голос Кей из-за двери.

— Сейчас!

Этот голос — близкий. Не приказ. Не код доступа. Просто голос…человека.

Она села, провела рукой по волосам. Кожа была влажной, но не от страха — от жары. Пахло хлебом. Дымом из трубы. Пылью, осевшей на деревянном полу.

На улице всё было спокойно — как всегда. Тот же двор, тот же склон, те же солнечные пятна на траве. Где-то дальше кричала корова.

М не помнила, когда в последний раз задавала себе вопрос: а что было до этого утра? Она просто просыпалась — каждый день — и жила. Не было ощущения потери. Было… как будто всегда так и было. Кей всегда была рядом. Рада, Раф, Ками, Ди — все они были. Всегда. Сколько себя помнит.

Она вышла на крыльцо. Закатное солнце медленно опускалось за горизонт, заливая деревню нежным золотым светом. Воздух был наполнен ароматом цветов и молока, а вдалеке слышалось ровное, размеренное пение птиц — те даже ночью, казалось, не прекращали. Собаки тянулись на цепях. Куры бегали по двору. Где-то хрипло кричал петух — слишком поздно, чтобы будить, но вполне вовремя, чтобы просто быть.

Колокольня ударила. Ровно. Один удар, за ним другой. Как будто сердце самой земли отмеряло время. В этом было что-то необъяснимо правильное. Успокаивающее.

М остановилась на крыльце, вглядываясь в горизонт. Всё казалось… идеальным. Слишком идеальным. На миг её охватило странное чувство — будто в этой картине что-то не сходится. Словно кто-то заклеил кусочек окна, и она смотрит не наружу, а в чью-то подделку.

Но мысль ускользнула, как вода сквозь пальцы.

— Ты что, задумалась? — Кей уже стояла рядом, вытирая руки о фартук. — Всё хорошо?

М повернулась к ней и кивнула. Она улыбнулась — медленно, по-доброму, искренне. В груди было тихо. Спокойно.

— Всё отлично, — ответила она. — Просто… странный сон приснился.

Кей хмыкнула.

— Тогда тебе точно пора на кухню. Реальность пахнет корицей. Они пересекли небольшую калитку и вошли в соседний дом . Деревня дышала за окнами — как будто бы всегда была, и всегда будет.

Дом пах печёными яблоками, тёплым тестом и чем-то пряным — будто детством, которого она не помнила, но знала на вкус.

На кухне было многолюдно, но спокойно. Ди, сидя на подоконнике, перебирала орехи и бросала их в миску, изредка съедая по одному. Рада месила тесто обеими руками, щёки у неё были розовыми, как у того, кто действительно счастлив. Раф натирал морковь с преувеличенным усердием и жаловался на терку, которая «сожрала ему палец». Ками чистила яблоки, быстро и точно, как будто резала воздух.

Все были… здесь. Все были её друзьями. Были всегда.

— А вот и сонная наша, — фыркнула Ди, поднимая голову. — Сейчас опять сделаешь вид, что помогаешь, а потом сбежишь к пруду.

— Неправда, — тихо возразила М, неуверенно улыбаясь. — Я... сегодня помогу.

Она почувствовала, как Кей мягко дотронулась до её спины,такое мягкое и приятное прикосновение,которое всегда давало уверенности и успокаивало в трудные минуты, оно было обыденностью для них,они всегда так делали и будут делать. Кей подтолкнула М внутрь. Комната была наполнена звуками жизни — стук ножей, шорох ткани, плеск воды, смех.

Вдруг скрипнула дверь — и в комнату вошла бабушка Кей. В деревне все называли её иначе, по-старому: Тётушка Лина. Пухла как яблоко, статная, с двойным подбородком и глазами цвета дождя. На ней был длинный, потёртый передник, вышитый символами, которые М не умела читать.

— Ну что, мои зайцы, всё готовим? Праздник-то уже на носу, — сказала она с улыбкой, но взгляд её скользнул по всем строго, как будто вымеряя, кто уже справился, а кто ещё ленится.

М замерла, в груди что-то дёрнулось. Она вдруг поняла, что… не знает, что за праздник. Не помнит, как он называется, что в нём делают, почему они к нему готовятся. Странно.

— А… какой именно праздник? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

Тишина накатила, будто кто-то на мгновение убавил звук.

Раф хмыкнул.

— Ну как же… тот самый. Как всегда. — Он пожал плечами, будто ответ очевиден.

— Мы его каждый год отмечаем, — вставила Кей, не поднимая глаз.

— Ну… — Ди бросила ей яблоко. — Ты что, голову утром в муку уронила?

Смех прокатился по комнате, но М не смеялась. Всё выглядело, звучало и пахло правильно… и одновременно — нет. Слишком правильно. Словно репетиция того, что должно было казаться настоящим.

Она кивнула, сжав губы.

— Ага. Конечно… Праздник.

Где-то внутри неё, тихо, почти неощутимо, шевельнулась не память. А ощущение, будто что-то не так.

Кухня дышала летом. Окна распахнуты, шторы колыхаются, на столе — яблоки, сахар, мука. Воздух — густой, сладкий, с запахом корицы и горячего теста. Кей замешивала пироги с таким сосредоточением, будто от них зависел порядок во всей деревне. Рада ловко лепила края, щипая их пальцами. Ди сидела на столешнице, болтая ногой, и подбрасывала в воздух орехи, ловя их ртом.

М стояла у раковины, вытирая руки. Всё казалось... настоящим. В этом доме было так спокойно, будто никто и никогда не знал, что такое страх. Кей кивнула ей, не глядя:

— Подай ещё яблок. Только аккуратно, без фанатизма.

— Осталась одна проблема, — заговорила бабушка Лина, появившись в дверях. Она держала старую деревянную ложку, как скипетр. — Без родниковой воды пироги глухие выйдут. Надо бы из колодца набрать.

— Я схожу, — сразу сказала Ди. — Мне нужна передышка. Маш, пойдёшь со мной?

М удивлённо посмотрела на неё. Почему-то ей показалось, что Ди сказала это не в шутку. Да и разве раньше у неё не было другое имя? Как будто ей нужно было пойти с М, а не просто уйти от муки. Но она всё равно кивнула:

— Конечно.

— Только не задерживайтесь, — кинула Кей. — Если тесто перекиснет — вся магия уйдёт.

— Какая ещё магия? — усмехнулась М, хотя почему-то не рассмеялась.

— Кулинарная. Самая древняя, — ответила Кей, и на её лице на мгновение промелькнуло что-то... странное. Слишком серьёзное.

Они взяли вёдра и вышли из дома. Летний свет был мягким, почти мёд стекал по листьям. Воздух дрожал над тропинкой, залитой солнцем. М шла, опуская пальцы в высокие травы. Птицы щебетали непрерывно, и даже этот звук казался частью ритуала — одного и того же дня, повторяющегося снова и снова.

— Хорошо, что ты пошла, — вдруг сказала Ди, и её голос нарушил иллюзию тишины. — Ты… правда стала немного живее.

— Что?

— Просто… ты раньше была как вялая. Теперь у тебя глаза снова блестят. Это здорово.

М ничего не ответила. Ей хотелось верить, что она и правда меняется. Что всё это — настоящая жизнь. У неё есть друзья. Бабушка. Тепло, еда, безопасность. Она счастлива.

Они подошли к колодцу. Старый, каменный, обвитый мхом, он казался живым. Изнутри тянуло прохладой, и над ним звенела муха, кружа по кругу, будто привязанная к невидимой нити.

— Крутишь ты или я? — спросила Ди.

— Я.

М взялась за ручку, начала опускать ведро. Оно с плеском ушло вглубь, ударившись о воду.

Оборот. Второй. Натяжение. Она начала поднимать. В нём — прозрачная вода. И...

...чья-то рука.

Бледная. Лишённая ногтей. Она медленно прижалась изнутри к стенке сосуда. Как будто цеплялась. Как будто смотрела.

Сердце рванулось в горло. М моргнула — и всё исчезло.

Просто вода. Прозрачная, холодная. Ничего. Ни крови. Ни руки.

— Маша? — Ди подошла ближе. — Всё хорошо?

— Диляр, всё в порядке… — сказала она сдавленно. — Наверное… показалось. Тень от крыши, наверное.

Ди посмотрела в её лицо, потом в воду.

— У тебя бывает, да? Будто что-то не то, но ты сама решаешь не смотреть.

М сжала губы. Хотелось сказать, что она ничего не решала, что всё это просто случайность. Просто нервное. Но… что-то в этих словах было ужасающе точным.

Она выпрямилась, отводя взгляд.

— Я просто… счастлива, Диль. У меня есть вы. Бабушка. Мне хорошо здесь. Я не хочу забывать это. Но иногда… если где-то внутри что-то шепчет, что всё... не так, я стараюсь убедись себя в обратном.

Ди кивнула.

— Иногда, так действительно бывает и чтобы остаться собой, надо не смотреть глубоко. Правда.

Они пошли обратно, и ветер снова зашептал в кронах деревьев. М чувствовала, как будто солнце смотрит ей в спину. Присматривается.

А в небе птица полетела против ветра. Одна. И никто этого не заметил.

Вечер шёл на спад, но жара не спадала. Воздух был тяжёлым, как простуженное дыхание.

Друзья сидели на веранде. Бабушка Лина напевала, укрывшись в плетёном кресле, в её руках — нитки, спутанные в странный узор.

Кто-то лепил фигурки из теста, кто-то чинил ветхую корзину, кто-то просто смотрел вдаль, где деревья медленно шевелились на закате. Всё было будто бы мирным — но слишком одинаковым, как картинка, застывшая слишком надолго.

Рада тихо сказала:

— Кажется, нас выбрали.

М подняла глаза от чашки с компотом. В груди сжалось.

— Кто выбрал?.. — спросила она. — Зачем?

Рада не сразу ответила. Только улыбнулась, глядя на ускользающее солнце.

— Сельчане, конечно. Как всегда. Ты же помнишь. Мы участвуем.

— В чём участвуем? — тихо, будто не дыша, спросила М.

— В Великом Возвращении, — сказала Рада.

Слова звучали обыденно. Но от них пахнуло сыростью и чем-то чужим.

—… праздник? — М нервно сглотнула.

Рада посмотрела на неё — пристально, с лёгкой жалостью.

— Ты странная сегодня. Мы его всегда отмечаем. Всегда выбирают шестерых. Это… естественно.

Ди добавила с ленивой усмешкой:

— Пироги, танцы, праздник, как всегда. Чего ты так испугалась?

— Я… просто забыла, наверное.

Она не помнила. Не могла вспомнить. В ней всё сопротивлялось. Но никто даже не заметил этого. Никто, кроме неё самой.

Утро было тёплым, липким, будто растёкшимся воском.

Солнце висело в небе неправдоподобно ровно, без бликов и теней, как нарисованное. Воздух пах травой, дымом — и чем-то ещё. Чем-то липким и сладким, как засахаренное гниение.

М проснулась рано, слишком рано. Не от звуков — их почти не было. А будто бы кто-то толкнул её изнутри.

Села на кровати. Накинула халат.

Спустилась вниз. Всё — будто бы в полусне.

На столе стояла миска с ягодами. Тёмно-синие, почти чёрные. Мягкие, как будто начинали бродить. Она даже не вспомнила, как начала есть. Только позже заметила, что пальцы — в синих разводах, и губы саднят.

Ягоды были... странными.

Но вкус — как у чего-то знакомого из детства.

Или из сна.

Рядом лежала записка.

Старая бумага, исчерченная тонким каллиграфическим почерком:

"Милая, я ушла к дубу — готовить праздник.

Ты помнишь, что сегодня твоя очередь. Сиди дома, не шатайся. Друзья скоро подойдут. Репетируйте, как учили. Я зайду за вами, когда будет время.

Будь умницей. Бабушка Оля."

М перечитала её дважды.

"Твоя очередь."

Где-то глубоко в груди зашевелилось тревожное — как насекомое, пойманное в ткань.

Но пальцы уже убрали записку. Всё казалось нормальным.

Обычным.

День начинался.

И вроде бы всё шло, как должно.

А вроде бы — что-то было не так.

Но пока она не могла понять, что именно.

М сидела у окна, и её пальцы бессознательно теребили подол платья — слишком чистого, слишком белого. Когда в дом один за другим начали входить её друзья — Кей, Ками, Рада, Ди и Раф — что-то внутри замерло. Их лица были серьёзны, и в их движениях не было ни капли случайности.

— Сегодня нам нужно готовиться, — сказала Кей, переступая через порог с корзиной веток, покрытых мелкими, глянцевыми, ядовито-красными ягодами.

Они начали расчищать пол. Быстро, слаженно. Движения — точные, будто отрепетированные. Из веток выложили пиктограмму с шестью углами — равностороннюю звезду, вписанную в круг. В каждый из углов встал один из них.

М — последней. Промедление не обсуждалось. Она просто почувствовала, как ноги сами понесли её на «её» место — между Ди и Кей.

На полу, в вокруг знака, лежали фигурки, сделанные из порванного полотна — сшитые нитками, но с изломанными чертами лиц. Их головы были набиты чем-то рыхлым, похожим на мох. У некоторых были пришиты глаза — бусины, смотрящие в разные стороны.

Самая странная из кукол — огромная, спутанная, вырезанная, словно в спешке, — лежала в самом центре пиктограммы. Она не была похожа на человека — одна, большая кукла. Сложенная из скрученных веток, перевитых волосами и чем-то, что напоминало старую кожу. А лицо,оно — не принадлежало ни одному человеку. Было… обобщённым. Чужим.

Ками достала мешочек — из него, как пепел, посыпался искрящийся порошок, который она щепотками бросала в каждый угол фигуры. Он ложился по линиям, словно знал, куда нужно лечь.

Рада начала петь. Голос — низкий, напевный, язык — чужой. Он вибрировал в стенах, и, казалось, от него дрожит пол.

Ди — молча — передала Ками палку, обмотанную кожей. Похожую на жезл, ритуальную дубинку или… древнюю кость. Ками приняла её с таким видом, будто знала: сейчас — её очередь. Потом — Раф. Потом — Рада. Потом — Кей. И, наконец, палка оказалась в руках М.

Она не знала, зачем это делает. Но рука не дрожала.

Фигурки на полу смотрели в потолок. Из одной — вылез жук. Он заполз в ухо куклы из веток и исчез.

— Это… обязательно? — прошептала она, почти не веря, что голос ещё принадлежит ей.

Раф кивнул. Его очки блеснули.

— Да. Это часть праздника.

М почувствовала, как сердце пропустило удар. Затем ещё один. Всё вокруг становилось… слишком правильным. Слишком привычным.

А ведь она — не знала этих ритуалов.

Не должна была знать.

Но тело помнило, как стоять. Как передавать палку. Как не спрашивать.

Что-то не сходилось.

Но никто больше не говорил.

Словно все они — были не просто друзьями.

А деталями одного, общего тела.

И ритуал — был дыханием этого тела.

А кукла в центре начинала медленно тлеть. Её лицо не имело симметрии: глаза — две сколупленные косточки, одна из которых с трещиной; рот — кусок старой ржавчины, прижатый к тряпичной маске. Из тела торчали сучья, из одного “плеча” — коса из человеческих волос.

Эта кукла... не смотрела. Она наблюдала. И всем нутром М чувствовала — именно она главная. Именно к ней стекалась энергия ритуала, именно её молча признавали остальные.

Палка обернулась по кругу, ритуал завершился. Последние крупицы порошка засыпали пентаграмму. Все шестеро стояли молча.

И тут…

— Ох, как славно вышло, — раздался хрипловатый голос от входа. — Прямо как по писаному.

М вздрогнула. На пороге стояла бабушка Оля. Маленькая, в выцветшем платке и с морщинами, глубокими, как борозды на деревенской земле. Она улыбалась. Но в её глазах что-то было… слишком. Слишком живое. Слишком тёмное.

— Репетицию провели — молодцы. Всё чистенько, аккуратно, прямо душа радуется. — Она прошлась вдоль пентаграммы, заглядывая в глаза каждому. — С веточками не переборщили, Ди?

Ди качнула головой.

Бабушка подошла ближе к кукле в центре. Осторожно коснулась сучка, торчащего из "груди", как нож.

— Ах ты, наша родимая… — пробормотала она и поцеловала куклу в лоб. Губы её оставили след на древесной коже.

М почувствовала, как холод прокатился вдоль позвоночника.

Кей прикусила губу, будто сдерживая волнение.

Раф отвёл взгляд.

— Ну вот, — сказала бабушка, взяла эту уродливую куклу и выпрямляясь. — Всё готово. Пора на поляну. Остальные уже собираются у дуба.

М не пошевелилась. Ни один мускул.

Но ноги сами знали: за бабушкой — нужно идти.

— Давайте-давайте, мои хорошие, — ободряюще сказала она, — вы у нас теперь главные. Вам честь большая выпала.

Честь.

Слово врезалось в череп, как гвоздь.

М обернулась на искажённую куклу.

И ей на мгновение показалось — она шевельнулась.

Немного. Чуть-чуть.

Но достаточно, чтобы внутри вспыхнул тихий, заглушенный ужас.

А потом всё снова стало нормальным.

И они пошли.

Вшестером.

К дубу.

На праздник.

Все было неестественно светлым. Воздух густой — как медленно стекающая смола. Птицы не пели. Лишь гул — постоянный, дрожащий, будто земля внизу содержала сердце, которое вот-вот проснётся.

Трава казалась слишком зелёной. Небо — слишком чистым.

Будто всё вокруг — декорации, которые кто-то тщательно отмыл от грязи и крови.

Дорога вела к полю. Вдалеке уже выстроились люди — по двое, плечом к плечу. Они подняли руки вверх, как будто ждали жертв или молились восходящему солнцу, закрываясь от него, как от пламени.

Они не двигались.

Не дышали.

Только смотрели.

Впереди, в одиночестве, шла бабушка Оля. Пока что — ещё та, знакомая. Только на лице не было ни намёка на привычную ласковость.

Она несла куклу над головой.

Как реликвию.

Как святыню.

Как будто внутри неё — нечто большее, чем тряпки и проволока.

Кукла покачивалась в такт её шагам. Из разорванного бока уже тогда начинало сочиться что-то тёмное, оставляя капли на земле.

Никто не обращал внимания.

Все улыбались.

Когда шестеро прошли мимо первых пар, им накидывали венки — тяжёлые, мокрые, пахнущие травой, потом... и чем-то тухлым.

Кей смеялась — по-настоящему. Глаза сияли, как у ребёнка.

Рада с благоговением прижимала к груди вырезанную из дерева фигурку — оберег, как сказала женщина в толпе.