Проклятие книжного бога. Город Ирий

Пол под ногами — гладкий, отполированный до зеркального блеска. Она шла, слыша собственные шаги как удары сердца. Пульс в висках. Мягкий гул в ушах.

В конце коридора — массивная стойка, сделанная из полированного дерева, чёрного как ночь. За ней — девушка. Очень бледная, с прямыми белыми волосами, убранными в безупречный пучок. Её взгляд был холодным, изучающим, внимательным. Глаза не отражали света — как лёд.

Она не улыбнулась. Только чуть склонила голову.

— Добро пожаловать, — сказала она. Голос был ровным, безэмоциональным, почти механическим. — Мы ждали тебя.

— Сдайте кольцо, — холодно произнесла девушка на ресепшене, даже не поднимая взгляда.

М медленно подняла руку. Металл кольца будто стал тяжелее, словно сопротивлялся — не хотел отпускать. Оно всегда было с ней. Память. Связь. Боль. Голос отца, уже забытый, шептал где-то на грани восприятия. Но М ничего не сказала. Лишь сняла его — движение далось с трудом, будто сдирала кожу, — и положила в открытую ладонь ресепшенистки.

Та приняла кольцо, как хирург принимает инструмент перед операцией: точно, безэмоционально, почти без звука. Поднесла к вмонтированному в стол считывателю — тонкая стеклянная пластина, гладкая и тёплая на вид. Раздался короткий звон — пронзительный, будто лезвие коснулось струны.

Из динамика, встроенного в стену, раздался механический, глуховатый голос:

— Идентификатор активирован. Класс доступа: Δ. Добро пожаловать в ряды.

Свет на ресепшене замерцал зелёным. Тени на стенах на мгновение пришли в движение — или это показалось?

Девушка на стойке подняла глаза. Теперь в её взгляде появилось что-то большее, чем равнодушие — лёгкое, едва уловимое уважение.

Она достала из выдвижного ящика ключ — матовый металл, на нём выгравирован номер: Т-37.

— Вот ключ от твоей комнаты, — коротко сказала она. — Всё остальное — твоя ответственность. Завтра первый день.

Её голос вдруг стал строже:

— Но думать придётся самой. Здесь ошибки не прощают. Ты готова?

М кивнула. Не потому что была уверена — а потому что выбора и правда больше не существовало. Пальцы сжали ключ так сильно, что он впился в кожу. Её сердце билось часто, но в этом ритме уже не было только страха. Там было… ожидание. Смешанное с отчаянием и искрой того, что когда-то звали волей к жизни.

Комната оказалась непривычно простой. Даже чересчур.

Грубые глиняные стены были неровными, кое-где просвечивались следы древней штукатурки, потрескавшейся, как старая кожа. В углах — тёмные пятна плесени, похожие на древние символы, будто оставленные чьим-то забытым страхом. Потолок поддерживали тяжёлые деревянные балки, потемневшие от времени и влаги, над которыми, казалось, могло прятаться нечто, что не любит свет.

В центре стояла узкая кровать с железным каркасом — чёрным, облупленным, с едва слышным поскрипыванием при каждом шаге. На ней — тонкий матрас, словно жёсткий лист, не обещающий покоя. Подушка была слишком плоской, будто вынуждая лежать настороже. Ни покрывала, ни излишеств. Всё — только необходимое. Только то, что не даст забыться.

На полу — тусклые доски, кое-где прогнувшиеся. Шкафа не было. У стены — стол с гравировками, потемневшими от времени, и чернильница без пера. Пустой. Как предупреждение.

Тишина.

Она заперла дверь. Медленно. Почувствовала, как стены сжались. Этот мрак не просто окружал — он вползал внутрь.

Подойдя к окну, она распахнула бумажные створки.

Они слегка зашуршали — сухо, как пергамент. Снаружи — ничего.

Только густая вулканическая дымка, вязкая и тёплая, как дыхание чудовища. Где-то сверху, через жерло, пробивался лунный свет — мутный, изогнутый, как будто сама луна смотрела на неё сквозь воду. Ни домов, ни улиц. Только мрак и пар, в котором пульсировала жизнь города, скрытого под землёй.

М легла на жесткую кровать, чувствуя, как холод железного каркаса медленно пробирается сквозь тонкий матрас. Она закрыла глаза, не надеясь уснуть, скорее — чтобы не видеть, чтобы не признавать, что пуста.

Когда я жила в подвале,

Тень была моим единственным другом. Единственным голосом.

Она приходила, даже если я не звала.

Она знала мои страхи, гнев, стыд. Она говорила за меня, когда я не могла.

И каждую ночь пыталась заглушить мою волю, вплести в мои мысли чужое, в ухо — ложь, в грудь — яд.

Но всё равно возвращалась.

Снова и снова.

Словно была… привязана к моей душе.

Может, и была.

Я не знала, зачем. Не знала, почему.

Но в том подвале, среди мокрых стен, среди плесени, шорохов и гнили…она была единственной, кто слушал.

Кто отвечал. Кто видел меня.

А теперь я одна. Я звала её.

Мысленно, сквозь боль. Сквозь страх. Шёпотом.

Звала, как когда-то в детстве звала мать,которая не приходила.

— Вернись, — шептала я.

— Скажи что-нибудь. Обозначься. Хоть как-то. Ударом в грудь, шепотом в черепе. Хоть чем-то.

Ничего. Ни голоса. Ни дрожи. Ни тени. Словно она ушла. Словно город её изгоняет. Что-то здесь не так.

Место, в котором стены дышат, но не слышат.

Где даже свет лунный кажется мёртвым, где тьма не живая — а стерильная.

Это место… без неё.

Я не знала, кто я — без Тени.

Без того, что шептало мне ночью.

Без той, что давала силу, и забирала человечность взамен.

Кто я теперь?

Просто тело? Просто оболочка, принятая в строй?

Чья? Зачем?

Я думала, что буду бояться, когда она появится.

Но оказалось, страшнее, когда она не приходит.

Я лежала,и тьма не пела. Не шептала.

Не царапалась с внутренней стороны черепа.

Не дышала рядом.

Просто тишина.

Холодная, правильная, глухая.

Я бы предпочла крик.

Но была только я.

Одна.

Впервые.

По-настоящему. Впервые.

И, странным образом, это пугало сильнее всего.

Я когда-то ненавидела её.

Тень.

Эту липкую, навязчивую сущность, что просачивалась в мысли, искажала голос, вызывала кошмары.

Она появлялась, когда мне было хуже всего.

Когда я не могла дышать от страха.

Когда я кричала в подвале, а в ответ — ни одного звука, кроме её.

— Ты слаба, — шептала она. — Но ты будешь сильной. Со мной.

Я боролась. Кричала в себе. Закрывалась.

Пыталась оттолкнуть. Выгнать. Уничтожить.

Я мечтала, чтобы она исчезла.

И вот. Она исчезла.

А я…

Не чувствую облегчения.

Сначала я думала — это свобода.

Мир без неё — будто снять с плеч мешок с камнями.

Мир, где мысли — мои.

Решения — мои.

Тишина — настоящая.

Но тишина быстро становится оглушающей.

Ты начинаешь вслушиваться.

Ты ждёшь, когда она напомнит о себе.

Когда просочится трещиной в реальности.

Когда на стене появится её силуэт.

Когда она хмыкнет, как обычно, прежде чем сказать:

— Слабая. Но ты моя.

Но…ничего.

Я закрываю глаза и зову.

Не вслух.

Шёпотом внутри, как раньше.

— Где ты? Вернись.

— Скажи, что я не одна.

— Что это всё — не иллюзия.

И тут приходит осознание: Я скучаю. По тому, кого считала врагом. По голосу, от которого хотела избавиться. По злобе, которая всё равно была рядом, когда все остальные уходили.

Она была со мной,когда никто не был.

Когда отец смотрел мимо.

Когда мать молчала.

Когда я кричала в пустоту.

Когда я горела —она шептала: — Вставай.

— Горение — это только начало.

— Мы станем пеплом, а потом поднимемся.

Тень не спасала меня.

Но и не предавала.

Я не понимаю, кто я — без неё.

Собственная тишина — чужая.

Свобода — как пустой зал без эха.

Мне казалось, я боролась за себя.

Но, может быть, всё это время я жила через неё?

Может, я — это мы?

Она не помнила, как встала. Просто пошла. М едва касалась пола босыми ступнями, будто боялась разбудить здание, в котором всё, казалось, спало. Кроме неё.

Ванная располагалась на самом конце этажа. Одна на всех. В эту ночь — только её.

Дверь скрипнула от слабого нажатия, медленно отворяясь внутрь. Пахло железом, затхлой водой и чем-то почти стерильным — как в старых лечебницах. Она вошла, не включая свет, нащупала выключатель — и щёлк. Лампа, висящая на длинном проводе, дрогнула и ожила. Тусклый, колеблющийся свет нарезал помещение ломанными тенями.

Она подняла глаза на зеркало.

Сначала — просто мутное стекло, покрытое старыми пятнами. Похоже на сон. Или на остаток воспоминания.

Затем — она сама.

Образ, почти чужой.

Большие глаза, слишком живые. Кудрявые тёмные волосы, влажные от пота. Бледное лицо, вытянутое, почти болезненное. Под глазами — глубокие тени. Настоящие. Не её Тень, а тени усталости, голода, страха.

Она выглядела… маленькой. Хрупкой.

Словно её лепили из стекла, а потом забыли закончить. Семнадцать. Но выглядела на пятнадцать. Может, даже меньше.

Слишком тонкая шея, угловатые плечи, кости — будто прижаты к коже изнутри. Никакой мягкости, ни одной линии детства.

Она всматривалась в себя, и чем дольше смотрела — тем сильнее дрожала внутри. Губы дрогнули. Грудная клетка судорожно вздымалась. Где-то в изгибе скулы мелькнула мать. А в линии бровей — отец.

Почти неуловимо.

Как эхо их лиц, застывшее в её собственном.

И тогда боль обрушилась.

Не в теле — в чём-то глубже.

— Я осталась одна… — сорвалось с губ. Сначала шёпотом. Потом — почти беззвучно.

— Даже она ушла…

М шагнула ближе, уткнулась лбом в холодное стекло. Зеркало звенело её дыханием.

— Тень… — прошептала.

— Где ты?..

— Я тебя звала. Столько раз…

— Почему ты не придешь?

Она не понимала, когда Тень стала нужной.

Сначала — страх, потом борьба, ненависть…

Никого, кто бы смотрел из зеркала в ответ.

М схватилась за край раковины, ногти впились в фаянс.

— Я не хочу быть собой… — Голос сорвался.

— Я не знаю, кто я.

— Я не знаю, как быть без неё. Свет мерцал. Лампа дрожала. А в отражении — только она.

Та, от которой больше нельзя спрятаться.

Отражение расплывалось в слезах. Свет бился в капли, стекал по щекам, по подбородку — и терялся в тишине комнаты.

М не сдерживала рыданий. Не громких, не истеричных. Они были тихими. Сдавленными. Почти детскими.

Как у тех, кто давно разучился плакать вслух. Кто плакал тогда, в подвале, шепотом — чтобы не слышала Тень. А теперь плакал потому, что она не слышит.

Слёзы были солёными, как вода из тех старых труб, из которых она пила, когда не было ничего, кроме сырости и одиночества. И всё же… там кто-то был.

Сейчас — никого.

Она соскользнула вниз, опустилась на холодный кафель, подогнув ноги, обхватив себя за плечи. Как будто могла удержать себя — от распада. От исчезновения.

Так сидят дети в темноте, надеясь, что кто-то откроет дверь.

Но дверь не открылась.

Она осталась так — одна — на холодном полу ванной комнаты.

Мир замер. Никто не пришёл.

Ни за утешением, ни за ней, ни изнутри.

Тень не появилась.

М просидела долго.

Время здесь не имело привычной формы — оно текло вязко, будто через вату. Может, прошёл час. Может, два. Она почти задремала, уставившись в пустоту напротив. Не решаясь встать.

Одиночество.

Она снова одна. Совсем.

И только тогда, в этой полной, нечеловеческой тишине, зародилась мысль — злая и нежная:

«Я хочу её вернуть.»

Глава 7. Новобранцы

Она больше не плакала. Слёзы высохли, оставив на лице солёные дорожки, будто шрамы. Тишина в ванной стала слишком громкой, и тело ныло от холода и истощения. М еле поднялась с пола. Ни одной мысли. Ни одного шепота. Только пустота и тусклый свет.

Она вернулась в комнату медленно, как сквозь вязкий сон. Дверь за ней захлопнулась глухо, как крышка старого сундука. Никто её не ждал. И никто не остановил.

Она просто легла на узкую железную кровать. Не накрывшись, не переодевшись, даже не разуваясь. Её тело словно растворилось в жёстком матрасе, в глиняных стенах, в затхлом воздухе этой чужой комнаты. Закрыла глаза — и провалилась в темноту.

И впервые за семь лет — ничего не приснилось.

Только абсолютная тьма.

Холодная. Безликая. Пустая.

А ведь раньше… раньше кошмары были её единственным способом чувствовать.

Сначала всегда приходило светлое.

Сквозь мутный полумрак её снов пробивалось солнце — мягкое, почти нереальное. Она стояла босиком на деревянном полу. В комнате пахло пылью, травами и чем-то давно забытым, будто из чужого детства. Там были чьи-то шаги позади. А потом — прикосновение. Осторожное. Не пугающее. Руки, что ложились на её плечи, и касание лба к затылку. Кто-то гладил её волосы. Кто-то был рядом. По-настоящему.

Её обнимали. И не за силу. Не за тайну. Не за что. Просто так.

Как будто она была достаточной.

Как будто она заслуживала.

М не могла видеть его лица. Оно каждый раз расплывалось, словно туман или вода заслоняли черты. Она не знала, был ли он мужчиной или женщиной, была ли дочь или мать,отец или сын ,был ли он человеком вообще. Но чувствовала — отчётливо, до боли в сердце — любовь.

Такую, о какой она не смела даже мечтать наяву.

Тёплое дыхание у виска. Ладонь, что убирала её волосы за ухо.

Она не помнила слов — только ощущение, что эти слова значили всё.

М не знала, что это за чувство. Потому что наяву она никогда его не испытывала.

Мать была далека, словно жила в другом измерении — её ласка приходила редкими вспышками, как мерцание далёкой звезды. Иногда, когда М было особенно холодно и одиноко, мать вдруг тихо подходила, обнимала за плечи — и в эти мгновения казалось, что весь мир становится чуть теплее. Но чаще она словно растворялась, уходила в тишину, и М оставалась с этой холодной пустотой, которую не могла ни понять, ни принять. Её прикосновения были лёгкими, нерешительными, как будто боялась причинить боль, но причиняла именно своей отстранённостью.

Отец — он был другим. Он любил её по-своему, но это была любовь, окрашенная страхом и требовательностью. Помнит, как в детстве он брал её за руку и водил по склонам рядом с домом — тогда казалось, что весь мир принадлежит им двоим. Он смеялся, и его глаза на мгновение смягчались. Но потом наступала тишина, и его взгляд становился холодным, строгим. Он говорил, что лучше бы её не было, и эти слова врезались в душу, как холодный нож. Но даже в этом было что-то — он был рядом, он не уходил. Он мог быть добрым, мог подойти и гладить по голове, когда М была грустна, но доброта быстро сменялась суровостью и отчуждением.

Для М эта семья была всем, что у неё было — идеальной в своей несовершенности. Она не могла просить больше, не могла представить иного мира, где любовь — это что-то иное, чем то, что она знала. Даже когда внутри всё рвалось на части от одиночества и боли, в глубине души она цеплялась за эти редкие моменты тепла и принимала их как драгоценность.

Она не знала, как это — быть по-настоящему любимой. Никогда не испытывала того, что сейчас называют любовью — безусловной, тёплой, полной безопасности. Но семья — это был её маленький, хрупкий островок, где можно было дышать, где можно было быть собой, пусть и с трещинами и шрамами. И она дорожила этим больше всего на свете.

Когда отец начал пить и бить, в доме воцарилась новая, зловещая тишина — ту, что предшествует буре. Именно тогда М и мама научились читать друг друга без слов, будто между ними возник невидимый сигнал тревоги.

Если отец возвращался домой в плохом настроении, мама едва заметно сжимала пальцы М на руке или тихо касалась её плеча. Иногда это был едва слышный шёпот, иногда — едва заметный взгляд. Эти маленькие знаки были как спасительный код, предупреждающий: «Сейчас нужно прятаться». Они знали — если промедлят, случится непоправимое.

М часто пряталась под столом на кухне, под кроватью в своей комнате или в тесном шкафу, где едва помещалась, затаив дыхание и стараясь не издавать ни звука. Это были её маленькие убежища — тихие островки безопасности в море хаоса. С этого момента мама и М словно обрели невидимую связь — мама была не просто родительницей, она стала её щитом. И М это давало хоть какую-то надежду, хоть какую-то силу в этом разбитом мире.

Так же помнила, как однажды в семь лет впервые влюбилась — если это можно было так назвать. Мальчик старше, добрее, чем остальные. Он дал ей яблоко, когда она упала. И она неделями хранила огрызок, как сокровище. Но когда она попыталась заговорить с ним снова — он только посмотрел на неё с брезгливым испугом.

Как будто она была не человеком.

А чем-то... странным. Сломанным.

Все её попытки быть рядом с кем-то оборачивались отказом. Молчаливым. Уничижительным. Холодным.

И постепенно она перестала пытаться.

Но потом в ее снах,после моментов ощущения любви и счастья,— всегда, всегда — что-то ломалось. Как и в жизни.

Кровь. Крики. Стены, залитые грязью и ужасом.

Она убивала. Или её убивали.

Мир рушился. И всё, что она чувствовала — исчезало.

И она просыпалась. Вся в поту. С дрожащими руками. С ощущением, будто на секунду жила.

Эти сны были как зеркало её жизни — обманчивые и жестокие. Тень показывала ей, что счастье — это лишь мгновение перед падением в бездну. И именно эта бездна, эта неизбежная тьма всегда ждала её, чтобы затянуть снова.

И вдруг — резкий стук в дверь. Он выдернул её из поверхностного сна, оставив на грани сознания и забвения.

— Подъём. Новобранцы. — Голос был мужским, коротким и без всякой интонации, словно скомандовал механизм, а не живой человек.

Она открыла глаза. Лицо казалось бледным, волосы спутанными, а взгляд — пустым, словно давно потерянным в тумане воспоминаний. Тело наконец отдохнуло, но душа — нет.

— Инструктаж. В шесть ровно. Через сорок минут. — голос повторил холодно и отчётливо.

Медленно, с трудом, М приподнялась на узкой железной кровати. В теле всё ломило, словно всю ночь её били, хотя память хранила мрак и молчание.

За окном уже начинал светать — ранний осенний рассвет медленно расползал по горизонту, окрашивая небо в бледно-серые и холодные розовые тона. Холодный ветерок пробирался сквозь щели оконных рам, напоминая, что даже новый день не принесёт тепла и покоя. Влажный воздух был пропитан запахом сырости и затхлости — будто сама осень шептала о приближающейся зиме и непрерывной борьбе за выживание.

Когда вчера ей вручили ключ от комнаты, девушка на ресепшене коротко обмолвилась на сумку у стены — ту, что шла в комплекте с комнатой. Но М проигнорировала её слова.

Слишком много было шума внутри — её собственные мысли, стершиеся воспоминания и боль, слишком усталая, чтобы распаковывать что-либо.

Она просто легла прямо в том, в чём пришла: в бежевом камуфляже, потёртом, выцветшем, будто он принадлежал не одному поколению до неё. И он ей подходил — изношенный, бесформенный, чужой.

Но теперь, стоя в утренней тишине перед рассветом, проникающем из жерла наверху, она вдруг почувствовала — запах чужого тела, пыли, сырости и крови, впитавшихся в ткань, которой касалась кожа всю ночь. Это была не одежда, это было орудие пыток.

М взглянула на сумку — та стояла у двери, как будто всё это время терпеливо ждала, когда на неё наконец посмотрят.

Она подошла. Села рядом. Открыла молнию.

Внутри лежала аккуратно сложенная новая форма, плотная и свежая, с чёткими складками, словно её никто никогда не носил. Красный берет. Несколько пар нижнего белья. Гигиенические принадлежности. Штучки. Мелочи для выживания. Бумажный буклет с чёрным заголовком: «Правила для новобранцев. Прочитать немедленно.»

Она провела пальцами по буклету, но пока не открыла. Слишком прямолинейная инструкция. Слишком громкая.

Зато форма — она казалась правильной.

Стерильной. Чистой.

Как защита. Как новая кожа.

Она не хотела выделяться. Не хотела, чтобы от неё шарахались, как это было раньше — слишком острый взгляд, слишком тихий голос, слишком странная тишина, и люди отступали. Теперь она хотела раствориться. Стать невидимой. Не «девочкой с чем-то внутри», а просто частью системы. Песчинкой в безликой толпе.

И потому — она встанет.

И переоденется.

И будет такой, как надо.

Она надела тёмную, выданную ей униформу: ткань странно впитывала свет, как будто сама была соткана из сумерек. Выйдя в коридор, М направилась в ванную комнату. Стены были исписаны древними рунами — не такими, как в туннеле, но похожими. Эти светились еле-еле, будто дышали. М остановилась, коснулась одной из них. Она была тёплой, как кожа.

За углом — тяжёлая деревянная дверь с эмблемой орла и ока на ней. За ней — звук голосов, эхом отдающийся в голых плитах ванной.

Она толкнула дверь.

Пар из душевой ударил в лицо — тёплый, но какой-то удушающий. Запахи мыла, ржавчины и… чего-то болотного. Как будто вода в этом месте текла не из обычных источников, а из сердца подземной реки, что когда-то была проклята.

Вдоль стены — старые раковины, над которыми были натянуты треснувшие зеркала. У некоторых зеркал стояли фигуры.

Первой бросалась в глаза высокая светловолосая девушка. Короткая стрижка, идеально ровные локоны, подчёркивали скулы и ясный — слишком ясный — взгляд. Её голос разносился по комнате звонко, как смех в заброшенной церкви:

— …и что, ты серьёзно думаешь, что они будут ставить нас на задания сразу? Не смеши, они сначала вживят каждому по жучку.

Рядом с ней стояла другая девушка, ещё выше ростом — с чёрными короткими волосами и мощным, пышным телом. Она казалась настоящим гигантом, но в её глазах был какой-то странный свет: искренний, простой, как у школьной подруги, которая всегда первая вступится в драку. Она громко рассмеялась:

— Пусть вживляют, я вообще люблю технологии. Чем больше, тем лучше.

М скользнула взглядом дальше.

У одной из раковин стояла третья фигура — девушка невысокая, но с поразительно крупной грудью, что казалась неуместной в этом маленьком теле. Её чёрные как смоль волосы свисали на тонкие плечи, как паутина. Лицо было почти прозрачным от бледности. Брови — тонкие, выщипанные в ниточку. Она молчала, расчесывая волосы тонкими движениями, и её взгляд был будто провален внутрь черепа. От неё шёл слабый запах… цветов? Но мёртвых. Сухих.

И, наконец, парень. Один. Среднего роста, в очках с толстёнными линзами, которые делали его глаза похожими на насекомьи. Он то и дело озирался, пытался встать ближе к кому-то из девушек, но оставался на отдалении. Он как будто знал, что не вписывается, и не пытался.

М стояла у раковины, ледяная вода стекала по её шее, и с каждым вдохом ей казалось, что внутри замирает что-то древнее, что-то, что раньше дышало вместо неё. Она снова взглянула в треснувшее зеркало. В отражении — те же люди, та же тусклая лампа под потолком, капающая ржавая труба…

И всё же, среди этого странного ансамбля фигур, одна казалась… другой.

Девушка с винно-красными волосами.

Не алыми, не пылающими — а будто увядшими, ближе к цвету густого гранатового сока или крови, запекшейся на алтаре. Волосы ложились мягко, в лёгкие волны, касаясь плеча. На лице — лёгкая, почти непринуждённая улыбка. Та, которую рисуют на себе люди, уставшие, но не сломленные.

Когда её взгляд пересёкся со взглядом М — там не было настороженности. Не было холодного сканирования, как у остальных. Наоборот. Её глаза будто сказали: «Ты здесь не случайно. И тебе не нужно бояться».

Она на мгновение кивнула, как старый знакомый, и мягко тронула парня в очках за плечо. Тот, казалось, ожил. Его напряжённые пальцы разжались, губы дрогнули в полуулыбке. Он шагнул ближе к ней, и она не отстранилась.

— Раф — обратилась она к нему с мягкой интонацией, — Ты ведь знаешь, что они нас не сразу на полигон отправят.

— Не из-за этого, — пробормотал он. — Просто… это место. Оно как будто пульсирует.

— Я знаю. — Она коснулась его руки. Коротко, но явно не случайно.

Этот жест — тонкий, почти неуловимый — сразу изменил атмосферу. М уловила это с первого взгляда. Между ними что-то было. Тихое, сдержанное, но настоящее. Что-то, за что они оба держались, как за единственную опору в городе, где даже свет луны казался чужим.

Парень снова скользнул взглядом по М, уже чуть спокойнее. Девушка с винными волосами чуть наклонила голову:

— Ты новенькая, да? Я — Рада. А это Раф. Если что-то случится — ищи нас. Не всё здесь такое страшное, как кажется. Только не слушай воду. Вода всегда врёт.

Последнее прозвучало шёпотом. И когда она сказала это — взгляд её потемнел. М показалось, будто из угла её глаза скользнул отблеск тени, как дым, но исчез сразу, растворившись в свете лампы.

М кивнула молча, ощущая, как напряжение в ней стало чуть мягче, но не исчезло. Рада была дружелюбной. Почти слишком дружелюбной. А значит — всё это нужно было воспринимать с двойным дном.