На грани чувств

‒ Ирин, ну не говори только, что ты тоже не передумала! ‒ воскликнул он почти обиженно.

‒ Да нет, нет, пойдём, я не собираюсь сидеть в гостинице и упустить шанс погулять ещё разок по вечернему городу! ‒ она улыбнулась, быстро подняла на него глаза и снова отвела взгляд, немного смутившись.

‒ Тогда вперёд! ‒ скомандовал Валентин.

Они вышли из гостиницы и пошли подниматься наверх по тротуару, через сквер, в сторону Большой Покровской улицы.

Было ещё совсем светло, погода наконец перестала терроризировать противным дождем, хотя ещё утром грозилась испортить вечер. Повсюду блестели лужи, но на улице было хорошо. По бордюрам и мокрым дорожкам сквера то тут, то там ползли неторопливые виноградные улитки, даже не подозревая, что рискуют быть раздавленными чьим-то ботинком.

Предзакатное солнце окутывало тёплым светом, ветра почти не было, они брели неспешно по булыжной мостовой. В уличных кафе было уже довольно много народу, зажигались потихоньку вывески.

‒ Давай в сувенирку зайдём, я обещала сыну магнитик какой-нибудь притащить, ‒ предложила она.

‒ Давай.

Валентин повёл её в один магазин, и, пока Ирина исследовала витрины, он подумал, а не поужинать ли им сейчас где-нибудь. Честно, есть хотелось, было уже почти семь.

‒ Ирин, а ты как относишься к кавказской кухне? ‒ спросил он, когда они вышли обратно на улицу.

‒ Очень даже люблю! А что?

‒ Ну, тогда приглашаю оценить её изыски во-он в том ресторанчике, ‒ он показал рукой на веранду со столиками у угла следующего здания. Там неплохое место, и, надеюсь, ещё не всё занято. Считай, это часть нашей культурной программы.

Сейчас она почему-то не чувствовала неловкости, хотя они и были всего второй раз в жизни наедине. Но именно сегодня у неё было такое ощущение, что она знает его давно-давно, и они вот так совсем не впервые проводят время вдвоём. Ей было хорошо рядом с ним, спокойно. Она чувствовала, что он не из вежливости предложил прогулку, а потому что тоже что-то подобное испытывал сейчас.

Места в кафе были, и они решили посидеть на уличной веранде. За ужином они разговорились. Валентин серьёзно посмотрел на неё и попросил:

‒ Слушай, а расскажи о себе что-нибудь!

‒ А что ты хочешь узнать? ‒ она покачивала в руке бокал с вином на тонкой ножке и заинтересованно смотрела на него, ожидая, о чём же ему хотелось бы расспросить. Он пожал плечами.

‒ Спрашивай, спрашивай, я сегодня склонна к откровенной беседе! ‒ полуулыбка и какое-то новое выражение в её глазах, от чего Валентин почувствовал приятное волнение.

Может, новая обстановка, может неспешность и размеренность атмосферы так подействовала, но Ирине казалось, что так легко и так здорово ей давно уже не было. Ощущение было как в юности, когда всё ещё ново, когда ты ещё живёшь в предвкушении чего-то, что вот-вот должно произойти. И это что-то – совсем рядом в само́м воздухе, в запахе после дождя. И его глаза – так близко, так смотрят на неё в ожидании ответа… Ответа на вопрос, который она сама себе задаёт последнее время, пытаясь освоиться с этими новыми для себя чувствами…

‒ Ирин, ты говорила, у тебя есть сын… – голос Валентина вырвал её из размышлений. Голос, заставляющий последнее время чувствовать смятение, ждать его звонка…

‒ А мужа нет, если ты об этом. Мы давно в разводе, ‒ догадалась она, о чём он.

‒ Я так и подумал.

‒ Странно жизнь складывается, правда? ‒ она на минуту задержала взгляд на бокале, в котором причудливыми рубиново-красными отсветами играло в лучах солнца вино. ‒ В молодости делаешь выбор, точнее, тебе только один вариант и видится верным, другие ты просто не рассматриваешь априори. Всё кажется правильным, и ты уже планируешь, а что дальше? А потом тебе вдруг говорят, что всё ты совсем не так придумал, как должно на самом деле быть. Внезапно оказывается, вариантов-то несколько было, а ты где-то не увидел, где-то, наоборот, специально закрыл глаза… ‒ она с сожалением вздохнула.

‒ Жалеешь, что не сложилось? ‒ он понял, что она имеет ввиду.

‒ Ты знаешь, нет… ‒ помедлив, произнесла она, ‒ сейчас уже нет. А поначалу казалось, что страшно: привыкаешь к тому, что постоянно рядом кто-то, а тут одна. Поначалу все ночи напролёт не знаешь, чем занять себя, мысли всякие дурацкие лезут в голову, роя́тся там и мешают заснуть… Начинаешь страдать самокопанием: а если это я не так что-то делала, если это я упустила тот момент, когда всё раскололось?

‒ А теперь?

‒ А теперь мне кажется, как бы человек там себе ни придумывал, какие способы бы ни искал, причины, ‒ если другой захочет уйти, он всё равно уйдёт. И, наоборот, если человек твой, то всё равно рано или поздно ты это поймёшь, – она немного помолчала, собираясь с мыслями. ‒ Наверное, поэтому я всё это время так ни с кем и не встречалась…

‒ Любила его сильно?

‒ Сначала ещё любила, потом перегорела. Наверное, надо было, понимаешь, как бы это объяснить? ‒ она пощёлкала пальцами, стараясь сформулировать. ‒ Надо было перестать пытаться соответствовать чьим-то представлениям, научиться быть собой, понять, что же именно мне лично нужно. В своё время подруга сказала, что я растворилась в заботах о семье, жила только этим и перестала задумываться о том, чего же хочу от жизни…

‒ Помогло?

‒ Помогло. Я постепенно научилась слушать себя. Поняла, что надо меньше жить с оглядкой на чужое мнение, потому что ты живёшь свою жизнь, а не чью-то ещё. Не нравится, идите себе мимо и не лезьте, короче говоря! ‒ рассмеялась она. ‒ С тобой такого не было?

Он немного задумался:

‒ Пожалуй, было. Когда развёлся, стал жить один. Сперва казалось, что некуда это время свободное девать. Потом дошёл до того, что это даже неплохо: можно ж успеть столько всего сделать, что раньше откладывал, из-за того, что элементарно некогда было и не хотелось. Но ты знаешь, последнее время появилось такое чувство, что уже всё пресытило. Поначалу было что-то вроде эйфории: выпустили на волю, на тебе и то, и другое, глаза разбегались! А сейчас… ‒ он пожал плечами, – не знаю, наверное, уже тяготить начало. Исчезло ощущение новизны, что ли… ‒ попытался объяснить он.

‒ Знакомо…

Они немного помолчали. Она скользила взглядом по его лицу, медленно, точно изучая: глубокая морщинка между бровей, светло-голубые глаза, казавшиеся сегодня почему-то почти синими: то ли свет так падал, то ли ещё что. Прямые, широкие плечи, обтянутые льняной рубашкой, расстёгнутой на две верхние пуговицы.

Он сидел, поставив локти на стол, чуть подавшись вперёд, увлёкшись разговором. Длинные пальцы то скрещивались в замок, то снова разжимались.

«Странно, так легко говорить с ним о том, о чём я обычно рассуждаю только сама с собой, даже не с Аней… А с ним почему-то не стыдно быть откровенной…»

Она, сама не замечая, перебирала пальцами волосы, задумавшись, а потом посмотрела на него и вдруг предложила:

‒ Слушай, а пойдём, ты мне покажешь, откуда лучше смотреть на закат, а?

‒ А пойдём! Ты что больше любишь: закат или рассвет? ‒ он подозвал официантку и расплатился за ужин.

‒ Наверное, закат. Я вообще вечер люблю.

‒ Тогда пошли быстрей, а то не успеем, солнце зайдёт! Давай! ‒ он взял её за руку, и они поспешили в обратную сторону. Ирина легко приноровилась к его быстрому шагу.

‒Так куда мы?

‒ Ты знаешь, что Нижний называют «столицей закатов»? ‒ повернулся он к ней.

Она покачала головой:

‒ Неужели здесь настолько красиво?

‒ Ну, для меня здесь, наверно, всегда будет очень красиво, потому что это мой родной город, хоть и живу я теперь в другом месте, а для тебя… сама сейчас оценишь и скажешь, совпали ли твои ожидания с действительностью! Проверим?

И они быстрым шагом дошли до смотровой площадки у Чкаловской лестницы.

Сверху открывался панорамный вид на Волгу. Тихий вечер, гладкая, отражающая горизонт вечернего неба как огромное широкое зеркало, река. Внизу просматривается Нижневолжская набережная, и отсюда кажется, что здесь настолько высоко, что буквально захватывает дух. Ирина восхищённо смотрела на плывущие внизу по реке прогулочные теплоходы, на разливающееся по краю горизонта, кажущееся бесконечным, оранжево-розовое море. Светящиеся полосами облака, которые, казалось, растворяются в воде…

Валентин стоял рядом, не говоря ни слова, ему нравилось, как в её золотисто-русых волосах мелькают блики от солнечных лучей. Тёплый вечерний свет вычерчивал её профиль на фоне закатного неба.

Вокруг было много людей, но им сейчас казалось, что они здесь одни. Голоса и городской шум растворялись где-то там, не долетая сюда, поэтому он невольно шёпотом спросил, будто боясь, что от звука его голоса всё это исчезнет:

‒ Завораживает, правда?

‒ Настолько, что даже слов не хватает! ‒ так же шёпотом отозвалась она, не в состоянии оторвать взгляд от этого вида.

– Я знал, что оценишь!

Она повернулась к нему, на губах была мечтательная полуулыбка:

– А ты никогда не думал, что мы столького вокруг себя просто не замечаем, потому что постоянно куда-то торопимся, спешим, а можно же просто взять и остановиться, оглядеться…

‒ Правда… Люди вечно суетятся, всё впопыхах, кажется, всё уже знаешь, что там такого может быть, чего я не видел? ‒ помедлив, произнёс он. ‒ Всё быстрее, быстрее, а потом вдруг понимаешь, что полжизни-то уже прошло!

‒ Если захотел осмыслить, значит, ещё не всё упущено! ‒ она снова повернулась к перилам, смотря на людей, идущих вверх-вниз по ступенькам лестницы.

Они замолчали на какое-то время. Она облокотилась о перила, подперев щёку рукой, он стоял чуть позади. Закат тускнел, опускались сумерки, потихоньку темнота окутывала город, а они всё смотрели на темнеющую, отдававшую небу последний блик закатного света, реку. Было почему-то хорошо просто молчать.

Неожиданно Ирина спросила, не оборачиваясь:

‒ А ты когда-нибудь за это время задумывался, хочется ли тебе ещё раз связать свою жизнь с кем-то, или, наоборот, слишком понравилось быть одному, самому по себе?

Странно, сейчас она не испытывала неловкости, смятения, хотя, задавая этот вопрос, она, по сути, пыталась дать ему понять, что сама чувствует. Ей просто до чёртиков хотелось сейчас, чтобы он ответил, отозвался, чтобы этот вечер не закончился как тот, после кафе, простой дежурной фразой «до завтра».

Она повернулась и подняла на него глаза. То, что было в её взгляде, такое настоящее, живое, чего он так ждал, так хотел увидеть, почувствовать, пронзило сейчас какой-то острой нежностью к ней.

‒ Задумывался, ‒ тихо ответил Валентин, делая шаг ближе, смотря ей прямо в глаза. В них отражалось то, чего она не решилась произнести вслух, ‒ когда понял, что хочу быть с тобой.

Сейчас он интуитивно осознавал, что нужно не упустить этот момент, иначе больше она не спросит. Такне спросит.

Пару секунд они не отрываясь смотрели друг на друга, словно не в силах разорвать это невидимое притяжение.

‒ Каждый момент с тобой, ‒ его голос звучал мягче, но уверенно, ‒ это не просто случайность…

Он почувствовал её волнение… ещё полшага… Слегка коснулся рукой её талии, её пальцы в ответ скользнули по его плечу, словно проверяя реальность момента…

***

До гостиницы они шли не торопясь, на её плечи была накинута его ветровка, он приобнимал её, о чём-то тихо рассказывая. Дойдя до входа, они помедлили у дверей, стоя почти вплотную друг к другу. И так было хорошо просто от того, что она рядом.

‒ Ужасно хочется поцеловать тебя, ‒ его чуть низковатый, окутывающий её своим волнующим тембром, голос звучал совсем тихо, так что было слышно только ей одной, ‒ но не испорчу ли я о себе впечатление? ‒ лукавство проскользнуло во взгляде и еле сдерживаемой улыбке. ‒ Скажешь, что тороплю события?

Она, уловив это, ответила в том же тоне:

‒ И не подумаю сказать! ‒ потом придвинулась к нему и проговорила: Хочется ‒ целуй!

Они стояли одни на этой полуночной улице, её руки сплелись на его шее, он бережно прижимал её к себе и целовал. Целовал, чувствуя, как её губы поддаются, отвечают ему той же нежностью, чувственностью, волнением. Утопая в этих ощущениях…

Они расстались у дверей её номера. После того, как дверь за ней затворилась, он ещё какое-то время постоял, загадочно улыбаясь, потом медленно побрёл к себе.

Он был абсолютно счастлив, если такое вообще возможно.

…И совсем не хотелось думать, что уже завтра она уедет, а он останется здесь, без неё, на целых три дня…

Глава 5.

«Ну до скорого!», ‒ сказал он, когда провожал Ирину с Борисом в воскресенье. Пока Борис прогревал машину, он отозвал Ирину в сторону.

‒ Ирин, ‒ он слегка замялся, решая, как лучше сказать, ‒ мне было слишком мало одного вечера…

‒ И мне… Приезжай скорей, я буду ждать…

‒ Ты уж прости, но давай обойдёмся без всех этих созвонов-смсок, ну не моё это просто, я лучше вживую с тобой увижусь. Такой вот я антиромантик, наверно, ‒ немного виновато улыбнулся он.

Она легонько коснулась его руки.

– Никакой ты не антиромантик, иначе не повёл бы меня смотреть на такой шикарный закат, – проговорила она с лёгкой грустью в голосе, – а смс-ки я и сама не люблю писать, так что до встречи…

‒ До встречи…

Борис терпеливо ждал, пока они распрощаются, и Ирина сядет в машину. Валентин махнул им рукой, Борис посигналил в ответ и поехал.

Он должен был остаться в Нижнем ещё на несколько дней, а Борис со вторника уходил в мини-отпуск: они всей семьёй уезжали на дачу в деревню, где каждый год с середины весны до октября жила Анина мать, занимаясь выращиванием помидор в теплице и разведением цветов. Деревня была довольно далеко, в той части области, где кругом мшистые леса, тишь и практически полное отсутствие связи, потому что телефон там напрочь отказывался улавливать сеть, так что Ирина оставалась за главную в офисе без особой возможности связаться с шефом. Но это её особо не беспокоило, потому что она сама организовывала всю работу в фирме, и Борис прекрасно знал, что в его отсутствие она вполне справится с директорскими обязанностями.

Работы, на самом деле, была пропасть: вторая половина августа, посыпались «школьные» заказы помимо текучки. Ирина только и успевала разгребать заявки.

Прошла половина недели, по идее, Валентин должен был приехать обратно. Он не звонил, но Ирина пока не придавала этому значения, они же договорились, что он сам заедет, как только вернётся. К тому же, не хотела навязываться. Наоборот, небольшая пауза было необходима, чтобы разобраться со своими мыслями. Пока они провели всего один вечер вместе, толком ничего ещё не определено. Да, вечер был замечательный, им было очень хорошо вдвоём, наконец ушла вся недосказанность.

Но это возникшее между ними чувство было пока ещё слишком хрупким, невесомым, будто прикоснёшься – и растает.

«Он ведь обещал, что заедет, когда вернётся, значит, пока не вернулся, так ведь?» ‒ рассуждала она. И как назло, не у кого было узнать. Борис уехал, и теперь до следующей недели не появится, а у кого ещё спросишь.

Но, с тех пор, как она вернулась домой, всё, о чём она могла думать, так это об их вечере вдвоём, о том, какой у него был взгляд, когда он смотрел на неё, прощаясь у дверей номера, о лёгком, едва ощутимом, но таком волнующем прикосновении его пальцев к своей щеке. О том, каково это, вновь осознать, что с тобой рядом человек, который в этот момент нужен тебе больше всего на свете.

…Прошло уже четыре таких длинных, бесконечно тянущихся, дня. Она сидела на своём рабочем месте, принимая звонки, рассчитывая заказы, отвечая на почту, но делала всё это машинально-отлаженно, а мысли были совсем не здесь. Каждый раз при звуке открывающейся входной двери внутри что-то ёкало, и она быстро оглядывалась в надежде увидеть его, а это был всего лишь очередной клиент или водитель, который привёз расходники и бросал на стойку накладную, чтобы она поставила печать. Всего лишь…

Счастливое предвкушение уступило место тягостному ожиданию. Прошёл четверг, пятница, наступили выходные… Ирина терялась в догадках, что могло произойти, почему он молчит. Может, это она слишком большое значение придаёт всему, а с его стороны всё не так?

«Придумываю себе, а потом разочаровываюсь… ведь ничего такого мы друг другу не обещали, даже ещё не определились толком с тем, что есть, а я уже нарисовала себе в голове…» – Ирина сидела вечером на диване, поджав под себя ноги, с чашкой чая в руках. Она смотрела в экран телевизора, не замечая происходящего в фильме… Поставив чашку на подлокотник, она вскочила с дивана, обхватила себя руками и стала расхаживать по комнате, терзаясь надуманными идеями: «Он же не такой человек, чтобы просто взять и вот так вот, без объяснений, всё прекратить!» ‒ и тут же возражала самой себе: А много ты о нём знаешь? Ты знаешь его с другой стороны. Просто общаться в деловых рамках ‒ это одно, а как мужчину ты впервые узнала его только там, в тот вечер!»

Она вышла на балкон, облокотилась о подоконник, вдохнув ночной посвежевший воздух, и почти вслух произнесла: «Слишком он был искренний, чтобы это было иллюзией. Он не пытался казаться кем-то специально передо мной, не пытался флиртовать, никаких намёков на то, чтобы потом остаться у меня в номере… Я так давно не чувствовала к себе такого отношения… Ему было важно всё, что я говорю, он… Господи, ну что же так тошно-то?» ‒ простонала она.

Неважно, что это были не первые отношения, неважно, что им обоим было далеко не двадцать, а гораздо больше. Да, сейчас это осознанней, ты понимаешь, слишком хорошо понимаешь, что с тобой происходит, что будет, если обманешься в своих ожиданиях, надеждах, но поделать-то с этим всё равно ничего не можешь и идёшь на поводу. И волнительно, и больно-то одинаково, и жалость к себе не меньше, чем в юности, когда после долгожданного свидания, парень, проводивший до дома, целовавший на прощание, вдруг пропадает и не звонит. Или ещё хуже, делает вид, что ничего не было, а для тебя-то это чуть не самое большое горе в жизни.

Ирина прекрасно понимала, что нет ничего проще, чем взять и напрямую спросить и всё выяснить. Но продолжала себя накручивать.

Вот телефон, возьми в руки и позвони! Но словно какая-то сила удерживала её от того, чтобы набрать его номер.

Видимо, прочно в подсознании сидела установка, что женщина не должна делать первый шаг, что это унижение ‒ самой навязываться мужчине. Установка, крепко вбитая в голову многим женщинам их матерями и бабушками. А почему? Ну, просто так не принято и всё. Стереотипы никто не отменял.

***

После того, как Ирина уехала, Валентин чувствовал себя так, словно его выдернули из приятного сновидения и силком вернули в повседневную реальность: настолько огромным было то ощущение абсолютного счастья рядом с ней, что ему казалось, это даже слишком. А ведь ничего особенного между ними и не произошло, но ему этого было сверхдостаточно. Видеть её счастливые глаза, этот взгляд, откровенно говоривший о том, что она чувствует, и одновременно робкий, с надеждой, который был только для него. Её волосы, слегка щекотавшие щёку. То, как она ловила каждое его слово. Это словно пьянило, как, наверное, никогда раньше до этого. Ему одновременно и хотелось, чтобы эта ночь не заканчивалась, хотелось сжимать её в объятиях, чувствовать её, желать. И в то же время он с каким-то благоговейным трепетом, легко, полуприкосновениями дотрагивался до неё, боясь спугнуть напором.

Сейчас он слишком ясно осознавал, что происходит с ними обоими, он жаждал целиком раствориться в этом новом для него состоянии. Он знал, хотя и не говорилось ни слова, что с ней происходит то же самое.

Все три дня до отъезда он представлял, как приедет, зайдёт к ней в офис под самый конец рабочего дня. Она будет там одна, потому что Борис в отпуске, а ей нужно задержаться, чтобы доделать всё за день. Он неслышно откроет дверь и встанет у входа, наблюдая, как она что-то пишет в блокноте, склонившись над столом, придерживая волосы рукой, чтобы не мешали. А потом негромко позовет её по имени, она вскинет глаза – и всё, вот пусть это мгновение задержится.

Он потянулся на диване, улыбнулся и сказал сам себе: «Это же надо в таком возрасте настолько влюбиться, пропасть напрочь, чтобы из головы вылетело всё остальное! Никогда не думал, что буду вот так мечтать о женщине. Мечтать о том, чтобы она просто была рядом, всегда рядом! Такое простое, и оттого, наверное, такое сильное, такое понятное счастье, а не что-то иллюзорное… Антиромантик, куда уж там…»

Глава 6.

‒ Ириш, привет, как у нас дела? ‒ Борис вошёл в офис, бросил ключи от машины на свой стол и огляделся.

‒ Привет, всё, как всегда, замечательно! Как отдохнул у тёщи в гостях? ‒шутливо спросила она.

‒ Шикарно! – ответил Борис с довольным видом. ‒ Ты ж в курсе, моя тёща ‒ золото, никогда не мешает наслаждаться отдыхом. А главное – знаешь что?

Ирина вопросительно кивнула.

‒ Главное, что никто не может до меня там дозвониться и доставать дурацкими вопросами и некстати появляющимися делами! Потому что в нашей глуши такое понятие, как нормальная связь, пока не существует. Там, наверное, какой-то провал или аномальная зона, – усмехнулся он, снимая пиджак и вешая его на спинку кресла, – сотовые волны туда не достигают.

‒ Как Аня, дети? А то я ей ещё не звонила, ‒ поинтересовалась Ирина.

‒ Ой, Анюта у нас всегда самая довольная! ‒ заулыбался Борис. ‒ Выгнала меня с сыном на рыбалку, а сама командовала женским батальоном на грядках. Она ж не умеет спокойно отдыхать, ей подавай активную смену деятельности!

‒ Зато вам обоим никогда не бывает скучно, она всегда придумает, чем тебя занять! ‒ рассмеялась Ирина, хорошо зная супердеятельную натуру своей подруги.

Борис о чём-то на мгновение задумался, потом спросил:

‒ Слушай, а Валентин не заезжал часом?

Ирина вдруг помрачнела и помотала головой.

‒ Странно, должен ведь был… ‒ он потеребил дужку очков. ‒ Пойду звякну ему, а то я с корабля на бал, как говорится, вчера только поздно вечером уже домой приехали, ни с кем ещё не разговаривал.

‒ Иди-иди, позвони! ‒ а сама села и не знала, за что взяться, нервничая и ожидая, что же скажет Борис.

Через несколько минут Борис зашёл обратно в офис. Он медленно опустился на стул, смотря на Ирину. По его бледному лицу, плотно сжатым губам она поняла, что что-то случилось. Нехорошее предчувствие зашевелилось в груди, заставив её слегка вздрогнуть.

На её безмолвный вопрос Борис, выделяя каждое слово, произнёс глухим голосом:

‒ Валька… разбился… на машине…

Ирине показалось, что её грудь словно мгновенно сжало тугим обручем, стало невозможно сделать вдох.

Борис продолжал:

‒ Ехал обратно когда, уже почти рядом с городом на встречку выскочил какой-то придурок, а он не смог увернуться… не успел… ‒ Борис глубоко вздохнул, провёл ладонью по лицу, стаскивая очки. Ладонь была ледяная и влажно-липкая от пота. ‒ Это было ещё в четверг вечером, оказывается, а я сейчас только узнал… ‒ он сам с трудом осваивался с только что услышанными новостями.

‒ Боря, он… он… ‒ она не могла заставить себя выговорить то, что закралось сейчас в сознание и начинало опутывать сжимающим горло паническим страхом.

‒ Нет, Ирин, он жив… ‒ проговорил медленно Борис, ‒ но в реанимации. Машина ‒ в хлам! Его еле вытащили… Операцию сделали, там переломов куча и черепная! ‒ он махнул рукой с отчаянием, не в силах продолжать, настолько это ошеломило его.

‒ Господи… ‒ тихо, совсем почти беззвучно произнесла Ирина. ‒ Почему, почему так? Как же теперь… мы же… ‒ она не могла говорить дальше, потому что по щекам потекли слезы. Тихо, без всхлипов, без рыданий. Она просто не могла ничего с ними поделать и молча смотрел на Бориса, словно ища у него какой- то поддержки.

‒ Самое интересное, у этого, который в него въехал, всего лишь перелом бедра и ушибы! Ну как вот так? Ехал себе человек, никого не трогал, нет, твою мать, кому-то надо было очень спешить и попереться на обгон! ‒ Борис от злости грохнул кулаком по столу. ‒ Если Валька из-за него не выживет, я его сам закопаю! ‒ вскричал он.

Борис вскочил, стал ходить взад-вперёд по залу, взъерошивая волосы и оттягивая галстук, душивший его. Вдруг, глянув на Ирину, увидев её молчаливое отчаяние, он остановился, присел перед ней на корточки, взял за руки и сказал:

‒ Ирин, ты не слушай меня, всё у него хорошо будет, он поправится, вот увидишь! ‒ он несильно сжал ее руку. Она кивала в ответ на его слова, потом её вдруг затрясло, прорвались рыдания, сквозь которые она пыталась сказать: