Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 — Весна 1962

***

Далее я продолжу рассказ о бытии Имира в свободной форме, повествуя о том, что узнал от местных жителей.

Ноах взял каждого нечистого животного по паре и каждого чистого животного по семь пар, а Имиру пришлось взять меньше животных, чтобы вместить на корабль двух исполинов и их семьи. Полагаю, в этом кроется разгадка, почему на Чертогах Имира нет многих животных известной нам фауны, зато, ввиду благоприятного климата, здесь сохранилось множество удивительных существ, которые на континенте вымерли и были известны человеку только по сохранившимся мифам. Здесь я увидел крылатых коней, именуемых пегасами, коней с рыбьим хвостом, которых греки называли гиппокампусами, говоря, что они были запряжены в колесницу Посейдона, собак с крыльями, которых армяне называют аралезами. Говорят также, что людям на корабле Имира удалось выжить во время Потопа и не быть съеденными ненасытными великанами благодаря тому, что у них была волшебная коза, которая, стоило кому испытать жажду, давала чашу медового молока, и бык, которого приготовляли каждый вечер, но, как только его кости были обглоданы, возрождался снова. Эти коза и бык были благословением Господа за то, что Имир поверил словам Господа о Потопе, реченным через пророка Ноаха.

Эль и Двеорх почитали Имира, так как благодаря смекалке оного им удалось пережить Великий Потоп, и все трое и семьи их жили в мире. Великаны же не желали подчиняться Имиру и потому, как только вода сошла и показалась суша, отделились от него. Ад с потомками его поселился на острове к востоку от земли Имира, Шелех поселился на острове к западу от оного. Несмотря на то что земли были разделены, вся группа островов получила название Чертоги Имира, а Имир на своем острове насадил город Ха-Арец, что означает «земля», потому что Имир думал, что острова, куда они попали, были последними клочками земли среди бескрайних просторов воды. Имир также думал, что Ноах погиб во время Потопа, так как Имир не верил, что Бог закрыл дверь ковчега. Однако это представление было впоследствии опровергнуто, когда на Чертоги Имира стали попадать иноземцы.

Чертоги Имира долго вели обособленную жизнь, не имея контактов с внешним миром, однако редкие мореплаватели находили это место и приносили с собой свои легенды, религиозные воззрения и сказки. Культура имирианцев сохранила древнесемитские языческие корни, а также впитала в себя скандинавские мифы, так как чаще всего их навещали викинги. Под влиянием скандинавской культуры Ха-Арец был впоследствии переименован в Хлидскьяльв, что означает «трон Одина».

Имир был простым человеком. Эль и его потомки своей белоснежной кожей, светлыми волосами и умелой стрельбой из лука были похожи на существ, кого в мифах называют эльфами или альвами. Потомки Двеорха были все невысокого роста и стали называть себя дварфами, иначе – гномами. Потомки Ада стали именовать себя на скандинавский лад муспельхеймцами, то есть пламенными великанами, а потомки Шелеха – нифльхеймцами, инеистыми великанами. Таково описание народов, населяющих Чертоги Имира.

Теперь же я приступаю к легенде, которая сохранилась в народной песне, повествующей о том, как люди, а именно потомки Имира, были изгнаны из этого райского места.

Я отнял глаза от текста и увидел в окно витрины, что у магазина припарковался синий пикап, а на пороге появилось лицо, которого я совсем не ожидал, но был рад видеть.

– Неужто ты! – воскликнул бородач, расплываясь в задорной улыбке. – А я стал разглядывать один экземплярчик из тиража, что мне поручили доставить, и вижу имя автора – Томас Бауэр, и думаю: не тот ли это мальчуган, которого я давеча подобрал на дороге и бросил у Гордона. Вспоминаю: он представился Томом, а я назвал его эгоистичной задницей. Куда прикажете выгружать товар?

Я указал Руди в сторону кладовки. В первую нашу встречу мы не поладили, но теперь я был искренне рад его видеть. Руди, как я ощутил в тот момент, был моей связью с внешним миром, которую я, казалось, уже совсем утратил, будучи запертым в этом неприметном уголке нашей страны. Порой у меня возникало тревожное предчувствие, будто я никогда уже не покину Централию.

Руди по одной заносил коробки с книгами (всего пять коробок по двадцать экземпляров в каждой) и между тем беседовал со мной.

– Так ты совсем тут обосновался, я погляжу? И магазин – твой? Я думал, ты один из тех чувствительных подростков, бунтующих против родителей, вот и сбежал от мамы погостить к отцу. Если бы я знал, что везу Писателя, – это слово он проговорил с такой интонацией, что в нем отчетливо слышалась заглавная буква, – я, может быть, вел бы себя поучтивее, – он расхохотался. – Как твоя мама смотрит на то, что ты остался в Централии? – спросил он между делом.

– Она не против, – солгал я и, когда Руди удалился за очередной коробкой, задумался о том, почему так ни разу не связался с мамой за несколько месяцев пребывания в Централии. Ответ был простым и прозаичным: у меня не сформировалось естественной привязанности к ней, ей было неоткуда взяться. Мама была более озабочена своим внешним видом, своими собственными делами и налаживанием своей личной жизни, нежели заботой обо мне. Я не скучал по ней, и мне было комфортно вдали от нее, так что я даже нечасто о ней вспоминал и, признаться честно, не испытывал за это вины. Я скорее винил ее за то, что она не дала мне той любви и принятия, которые являются необходимыми условиями для формирования глубокой эмоциональной связи между ребенком и родителем. Повзрослевший ребенок может вернуть родителю только то, что он получил от родителя в детстве. Нелепо не уделять ребенку внимания, а затем требовать внимания к себе. Я любил мать ровно в той степени, в какой было необходимо любить, чтобы не чувствовать себя мерзавцем и эмоциональным маргиналом. Моя любовь к ней основывалась не на искреннем душевном чувстве, но на рамках приличия и общественного долга.

– Вот еще странная вещь, которую я видел на дороге, – заметил мимоходом Руди, занося очередную партию книг. – По пути от Гордона сюда, не так далеко от города, на обочине стоит машина, покрытая толстым слоем снега. Снегопад был три дня назад, то есть стоит она там уже трое суток как минимум, а то и дольше. Кто же бросает вот так машину на обочине междугородной трассы? Ума не приложу.

Какое-то тревожное чувство зашевелилось во мне. Я вспомнил слова старика в закусочной.

– Красная машина?

– Да, а ты почем знаешь? – Руди удивленно вскинул брови.

– Предположил, – пожал я плечами. – Последнюю коробку оставьте здесь, у стола.