Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 — Весна 1962

Мы оба ненадолго замолчали, почтив память мистера Олдриджа. Затем я нарушил тишину:

— Так что же вы все-таки предпочитаете читать? Вы не ответили на этот вопрос утром.

— О, что угодно! Я просто люблю читать. Я ни одной свободной минуты не провожу без книги.

Своей любовью к чтению Сэдди напомнила мне Мэри. Признаться честно, меня всегда привлекали исключительно читающие девушки; пустоголовые никогда не были мне интересны, как бы хороши они ни были собой.

Я невольно начал сравнивать Сэдди и Мэри. Помимо интереса к книгам, между ними было мало общего. Мэри производила впечатление глубокой натуры, но, как правило, была тихой, мрачной и замкнутой в себе. Ее холодность делала ее загадочной и недоступной в моих глазах; завоевать ее внимание было своего рода вызовом для меня. Однако, наше общение зачастую было напряженным, и это утомляло. Сэдди излучала легкость и радушие. Казалось, даже воздух вокруг нее искрился радужным светом. Она слушала заинтересованно, говорила с энтузиазмом. Не пыталась казаться лучше, чем есть, не натягивала маску безразличия, боясь сближаться. В ее голосе не было ни оттенка надменности или насмешки. Впервые за три месяца в Централии, я чувствовал себя так свободно, общаясь с кем-то, не опасаясь, что меня высмеют, поймают в интеллектуальную ловушку или станут нравоучать. Впервые я чувствовал себя на равных.

— Для вас чтение — это возможность убежать от реальности? — спросил я.

— Напротив! Я смотрю на мир как на разноцветный драгоценный камень с множеством граней. Для меня чтение — это попытки разглядеть этот камень с разных сторон. Я бы сказала, я читаю, чтобы познать мир, а не сбежать из него.

— Вот как!

Я чувствовал себя очень свободно, и ее монолог навеял на меня поэтическое настроение. Мне вдруг захотелось процитировать строки из «Смерти Эмпедокла»

— «И сердце открыто отдалось суровой страдающей земле, и часто ночью в священном мраке клялся я тебе»

— «любить ее бестрепетно до смерти, не отступаясь от ее загадок», — закончила она за меня, и я поразился.

— Вы очень точно подметили. Восхищаться тайнами мироздания и искать к ним ответы — это то, в чем я вижу смысл жизни.

— А что вы изучаете в университете?

— Я изучаю историю с дополнительной специализацией в теологии.

— Могу поинтересоваться, каких религиозных взглядов вы придерживаетесь?

— Никаких конкретно. Мне любопытны воззрения разных народов, но я подхожу к ним с научным интересом, без личного пристрастия, и предпочитаю оставаться агностиком.

— Интересная позиция, и я ее уважаю.

— Видите ли, я ничего не могу знать наверняка и не обладаю достаточной самоуверенностью, чтобы утверждать, что какая-то религия более близка к истине, нежели другая. Я не стояла у истоков мироздания, не знаю, ни что было до меня, ни что будет после, и не возьмусь судить, что каждого из нас ждет после смерти. Я могу доверять только тому, что вижу своими глазами и только в данную секунду, потому что память может подводить, а эмоции искажать воспоминания, да и то, что я вижу воочию, может быть оптическим обманом, сном или помешательством. В этой жизни нам не дано ничего знать, остается только одно из двух — во всем сомневаться или принимать все на веру. Приходится верить теологам, верить в достоверность исторических и духовных книг, верить людям на слово, верить науке и ученым, ведь и их открытия приходится принимать на веру, ведь сами то мы большинства экспериментов не проводили, подсчетов не делали. Я просто изучаю все, что попадется под руку, делаю свои выводы, прихожу к каким-то умозаключениям, но никогда не стану утверждать, будто они верны.

Вспоминая ту беседу сейчас, я нахожу, что Сэдди тогда высказала мысль, которую позднее, в 1980 году, очень лаконично выразит Дуглас Адамс в книге «Автостопом по галактике»: «мои глаза и уши — вот моя вселенная».

— Мне лишь только хочется верить в добро, и я смотрю на жизнь как на многогранный чувственный опыт, — продолжала Сэдди, — Если в какой-то религии требуют кровопролития, человеческих жертв, если угнетают женщин, поощряют рабство, ограничивают свободу к познанию и в целом унижают достоинство человека, в это я отказываюсь верить, потому что, будь оно даже истиной, оно того не стоит.

— Мне очень близки ваши взгляды.

— А писательство для вас — форма эскапизма? — задала она мне зеркальный вопрос.

— Пожалуй, тоже нет. Я думаю, в писательстве, мы создаем вымышленные миры не как замену реальному, а как площадки, чтобы исследовать его. Литература — это лаборатория жизни. Вы назвали жизнь многогранным чувственным опытом, но один человек не может испытать все, что мир может предложить. Поэтому мы делимся историями. Письмо — один из самых надежных и эффективных способов коммуникации, который преодолевает пространство и время, а чтение, как вы уже заметили ранее, — это возможность расширить свою картину мира: побывать в местах, которые, вероятно, никогда бы не смогли посетить иначе, и эпохах, которые были задолго до нашего рождения. Узнать все грани человеческого бытия, не переживая каждую самостоятельно.

— Мне нравится, что мы мыслим в одном ключе. Вы достаточно хорошо узнали меня, чтобы доверить мне свои любимые произведения? — она кокетливо улыбнулась.

Ей удалось расположить меня к себя, а я давно уже хотел кому-то открыться и тяготился тем, что никому не мог полностью довериться в этом городе.

— Я готов поделиться с вами не только своими любимыми книгами, но хотел бы показать вам еще одну любопытную вещь. Уверен, как человеку, изучающему историю и теологию, вам будет интересно взглянуть. Я достал из внутреннего кармана пальто дневник Актона и снял с него суперобложку «Возвращения короля».

— Я недавно нашел это, но мне не с кем было обсудить. Это дневник английского мореплавателя, датируемый 15 веком. Я полагаю, что это оригинальный манускрипт. Здесь есть легенды, которые перекликаются с известными мотивами из мифов, как например, сюжет Великого Потопа, но здесь представлена перспектива, которой я не встречал нигде прежде.

Я открыл для нее страницы, где содержалась легенда об Имире и Великом Потопе, а затем поэма «О гневе богов, огненном дереве и изгнании». Она отнеслась к моим словам серьезно и внимательно ознакомилась.

— Это действительно очень любопытно. С вашего позволения, я могу показать эти тексты своим преподавателям по истории и теологии, чтобы узнать их профессиональное мнение. Если они заинтересуются, это даже может стать отличным материалом для исследования, и мы сможем даже провести радиоуглеродный анализ.

— Это было бы превосходно, но я пока не готов передать дневник в чужие руки. Я могу сделать копии этих страниц.

— Этого будет достаточно для начала, — согласилась она.

Я позволил ей пролистать дневник еще несколько раз. Мы сидели в закусочной до полуночи, обсуждая идеи немецких и французских философов, литературное творчество Генрика Ибсена и «Убить пересмешника» Харпер Ли, получившую Пулитцеровскую премию в 1961 году. Она призналась, что у нее все-таки была любимая книга — «Потерянный рай» Джона Мильтона. Однако, она не воспринимала ее буквально, как околобиблейскую историю о противостоянии божественных и дьявольских сил, но видела в ней метафору борьбы, которая происходит в душе каждого человека. «Дух живет сам в себе; он может внутри себя из Неба сделать Ад, и Ад превратить в Небо» — процитировала она.

Я нашел Сэдди весьма интересной собеседницей, но, чем дольше я любовался ею, тем сложнее мне было концентрироваться на диалоге. Я осознал, что у нее было весьма привлекательное лицо: тонкий, аккуратный нос, выразительные глаза и губы. На белоснежной коже пылал румянец. Когда она рассуждала, я заворожено следил за тем, как двигались ее пухлые, алые губы. В какой-то момент, мне показалось, она заметила мое избыточное внимание к ее губам, и слегка смущенно улыбнулась, ничего, впрочем, не сказав. Я заметил, что и она разглядывала меня. Ее взгляд скользил по моему лицу, моим плечам и рукам.

Мы обсуждали сложные концепты, но в ее пересказе философские идеи, носившие невыносимое бремя бытия, вдруг обретали удивительную легкость, становясь лишь любопытными головоломками, призванными развлечь разум. Она казалась совершенно бесстрашной. Неизведанная Вселенная с ее слепыми зонами, темными углами, необъятными просторами и ничтожное место смертного человека в ней не пугали ее. Философия и теология были для нее игровой площадкой. Она очаровательно смеялась, оголяя ровные белые зубки, похожие на блестящие жемчужинки. Я вдруг понял, что невыносимо устал от постоянного надрыва, который наблюдал в душе Хелены, от чопорности и мрачности Мэри. Сэдди привнесла радость простого и открытого человеческого общения в мою жизнь.

Она сидела на краю дивана, наклонившись над столом, стараясь быть ближе ко мне, и говорила мягко и вкрадчиво, словно поверяя секрет. В полумраке ее зрачки были расширены, и глаза блестели как кошачьи. Она проницательно смотрела на меня, но это не ощущалось навязчивым. Веки были расслаблены и полуопущены. Ее взор был мягким и томным.

Она пододвинулась еще ближе к краю дивана, и я вдруг почувствовал, что наши колени соприкоснулись. Я не пошевелился, и она также не стала менять положение.

Мы были так увлечены беседой, что уделяли мало внимания неприязненным взглядам, которые то и дело бросала на нас официантка, демонстративно вздыхая. Наконец, она подошла и нетерпеливо спросила, не собираемся ли мы заказать что-нибудь еще.

Я расплатился и за свой заказ, и за ужин Сэдди, и предложил проводить ее домой.

— Мы так отлично проводим время. Мне еще не хочется идти домой, — заметила она, состроив капризную гримасу.

— Не сидеть же нам здесь всю ночь. Куда ты хочешь пойти?

— Мы могли бы отправиться в Half-Moon.

Я вспомнил, что видел вывеску с этим названием на выезде из города.

— Это же — я замолчал, так как постеснялся озвучить вслух слово «мотель».

В глазах Сэдди лукаво сияло бессловесное, но вполне прямолинейное приглашение. Я никогда не делал этого прежде и волновался, но в то же время не планировал отказываться.

— Жизнь — это чувственный опыт, — напомнила она, — Почему бы не разделить его?