Централийская трагедия. Книга вторая. Зима 1961 — Весна 1962

— Мистера Олдриджа не стало? — она удивленно вскинула брови, и ее глаза наполнились печалью. — Я не знала этого.

— Вы были знакомы? Как же я не видел вас в книжном прежде?

— Я учусь в Пенсильванском университете и приехала только на праздники. Послезавтра возвращаюсь в Филадельфию. Когда я в Централии, я всегда заглядываю в магазин мистера Олдриджа. Мы не были близки, но он казался приятным человеком.

Мы оба ненадолго замолчали, почтив память мистера Олдриджа. Затем я нарушил тишину:

— Так что же вы все-таки предпочитаете читать? Вы не ответили на этот вопрос утром.

— О, что угодно! Я просто люблю читать. Я ни одной свободной минуты не провожу без книги.

Своей любовью к чтению Сэдди напомнила мне Мэри. Признаться честно, меня всегда привлекали исключительно читающие девушки; пустоголовые никогда не были мне интересны, как бы хороши они ни были собой.

Я невольно начал сравнивать Сэдди и Мэри. Помимо интереса к книгам, между ними было мало общего. Мэри производила впечатление глубокой натуры, но, как правило, была тихой, мрачной и замкнутой в себе. Ее холодность делала ее загадочной и недоступной в моих глазах; завоевать ее внимание было своего рода вызовом для меня. Однако, наше общение зачастую было напряженным, и это утомляло. Сэдди излучала легкость и радушие. Казалось, даже воздух вокруг нее искрился радужным светом. Она слушала заинтересованно, говорила с энтузиазмом. Не пыталась казаться лучше, чем есть, не натягивала маску безразличия, боясь сближаться. В ее голосе не было ни оттенка надменности или насмешки. Впервые за три месяца в Централии, я чувствовал себя так свободно, общаясь с кем-то, не опасаясь, что меня высмеют, поймают в интеллектуальную ловушку или станут нравоучать. Впервые я чувствовал себя на равных.

— Для вас чтение — это возможность убежать от реальности? — спросил я.

— Напротив! Я смотрю на мир как на разноцветный драгоценный камень с множеством граней. Для меня чтение — это попытки разглядеть этот камень с разных сторон. Я бы сказала, я читаю, чтобы познать мир, а не сбежать из него.

— Вот как!

Я чувствовал себя очень свободно, и ее монолог навеял на меня поэтическое настроение. Мне вдруг захотелось процитировать строки из «Смерти Эмпедокла»

— «И сердце открыто отдалось суровой страдающей земле, и часто ночью в священном мраке клялся я тебе»

— «любить ее бестрепетно до смерти, не отступаясь от ее загадок», — закончила она за меня, и я поразился.

— Вы очень точно подметили. Восхищаться тайнами мироздания и искать к ним ответы — это то, в чем я вижу смысл жизни.

— А что вы изучаете в университете?

— Я изучаю историю с дополнительной специализацией в теологии.

— Могу поинтересоваться, каких религиозных взглядов вы придерживаетесь?

— Никаких конкретно. Мне любопытны воззрения разных народов, но я подхожу к ним с научным интересом, без личного пристрастия, и предпочитаю оставаться агностиком.

— Интересная позиция, и я ее уважаю.

— Видите ли, я ничего не могу знать наверняка и не обладаю достаточной самоуверенностью, чтобы утверждать, что какая-то религия более близка к истине, нежели другая. Я не стояла у истоков мироздания, не знаю, ни что было до меня, ни что будет после, и не возьмусь судить, что каждого из нас ждет после смерти. Я могу доверять только тому, что вижу своими глазами и только в данную секунду, потому что память может подводить, а эмоции искажать воспоминания, да и то, что я вижу воочию, может быть оптическим обманом, сном или помешательством. В этой жизни нам не дано ничего знать, остается только одно из двух — во всем сомневаться или принимать все на веру. Приходится верить теологам, верить в достоверность исторических и духовных книг, верить людям на слово, верить науке и ученым, ведь и их открытия приходится принимать на веру, ведь сами то мы большинства экспериментов не проводили, подсчетов не делали. Я просто изучаю все, что попадется под руку, делаю свои выводы, прихожу к каким-то умозаключениям, но никогда не стану утверждать, будто они верны.

Вспоминая ту беседу сейчас, я нахожу, что Сэдди тогда высказала мысль, которую позднее, в 1980 году, очень лаконично выразит Дуглас Адамс в книге «Автостопом по галактике»: «мои глаза и уши — вот моя вселенная».

— Мне лишь только хочется верить в добро, и я смотрю на жизнь как на многогранный чувственный опыт, — продолжала Сэдди, — Если в какой-то религии требуют кровопролития, человеческих жертв, если угнетают женщин, поощряют рабство, ограничивают свободу к познанию и в целом унижают достоинство человека, в это я отказываюсь верить, потому что, будь оно даже истиной, оно того не стоит.

— Мне очень близки ваши взгляды.

— А писательство для вас — форма эскапизма? — задала она мне зеркальный вопрос.

— Пожалуй, тоже нет. Я думаю, в писательстве, мы создаем вымышленные миры не как замену реальному, а как площадки, чтобы исследовать его. Литература — это лаборатория жизни. Вы назвали жизнь многогранным чувственным опытом, но один человек не может испытать все, что мир может предложить. Поэтому мы делимся историями. Письмо — один из самых надежных и эффективных способов коммуникации, который преодолевает пространство и время, а чтение, как вы уже заметили ранее, — это возможность расширить свою картину мира: побывать в местах, которые, вероятно, никогда бы не смогли посетить иначе, и эпохах, которые были задолго до нашего рождения. Узнать все грани человеческого бытия, не переживая каждую самостоятельно.

— Мне нравится, что мы мыслим в одном ключе. Вы достаточно хорошо узнали меня, чтобы доверить мне свои любимые произведения? — она кокетливо улыбнулась.

Ей удалось расположить меня к себя, а я давно уже хотел кому-то открыться и тяготился тем, что никому не мог полностью довериться в этом городе.

— Я готов поделиться с вами не только своими любимыми книгами, но хотел бы показать вам еще одну любопытную вещь. Уверен, как человеку, изучающему историю и теологию, вам будет интересно взглянуть. Я достал из внутреннего кармана пальто дневник Актона и снял с него суперобложку «Возвращения короля».

— Я недавно нашел это, но мне не с кем было обсудить. Это дневник английского мореплавателя, датируемый 15 веком. Я полагаю, что это оригинальный манускрипт. Здесь есть легенды, которые перекликаются с известными мотивами из мифов, как например, сюжет Великого Потопа, но здесь представлена перспектива, которой я не встречал нигде прежде.

Я открыл для нее страницы, где содержалась легенда об Имире и Великом Потопе, а затем поэма «О гневе богов, огненном дереве и изгнании». Она отнеслась к моим словам серьезно и внимательно ознакомилась.

— Это действительно очень любопытно. С вашего позволения, я могу показать эти тексты своим преподавателям по истории и теологии, чтобы узнать их профессиональное мнение. Если они заинтересуются, это даже может стать отличным материалом для исследования, и мы сможем даже провести радиоуглеродный анализ.

— Это было бы превосходно, но я пока не готов передать дневник в чужие руки. Я могу сделать копии этих страниц.

— Этого будет достаточно для начала, — согласилась она.

Я позволил ей пролистать дневник еще несколько раз. Мы сидели в закусочной до полуночи, обсуждая идеи немецких и французских философов, литературное творчество Генрика Ибсена и «Убить пересмешника» Харпер Ли, получившую Пулитцеровскую премию в 1961 году. Она призналась, что у нее все-таки была любимая книга — «Потерянный рай» Джона Мильтона. Однако, она не воспринимала ее буквально, как околобиблейскую историю о противостоянии божественных и дьявольских сил, но видела в ней метафору борьбы, которая происходит в душе каждого человека. «Дух живет сам в себе; он может внутри себя из Неба сделать Ад, и Ад превратить в Небо» — процитировала она.

Я нашел Сэдди весьма интересной собеседницей, но, чем дольше я любовался ею, тем сложнее мне было концентрироваться на диалоге. Я осознал, что у нее было весьма привлекательное лицо: тонкий, аккуратный нос, выразительные глаза и губы. На белоснежной коже пылал румянец. Когда она рассуждала, я заворожено следил за тем, как двигались ее пухлые, алые губы. В какой-то момент, мне показалось, она заметила мое избыточное внимание к ее губам, и слегка смущенно улыбнулась, ничего, впрочем, не сказав. Я заметил, что и она разглядывала меня. Ее взгляд скользил по моему лицу, моим плечам и рукам.

Мы обсуждали сложные концепты, но в ее пересказе философские идеи, носившие невыносимое бремя бытия, вдруг обретали удивительную легкость, становясь лишь любопытными головоломками, призванными развлечь разум. Она казалась совершенно бесстрашной. Неизведанная Вселенная с ее слепыми зонами, темными углами, необъятными просторами и ничтожное место смертного человека в ней не пугали ее. Философия и теология были для нее игровой площадкой. Она очаровательно смеялась, оголяя ровные белые зубки, похожие на блестящие жемчужинки. Я вдруг понял, что невыносимо устал от постоянного надрыва, который наблюдал в душе Хелены, от чопорности и мрачности Мэри. Сэдди привнесла радость простого и открытого человеческого общения в мою жизнь.

Она сидела на краю дивана, наклонившись над столом, стараясь быть ближе ко мне, и говорила мягко и вкрадчиво, словно поверяя секрет. В полумраке ее зрачки были расширены, и глаза блестели как кошачьи. Она проницательно смотрела на меня, но это не ощущалось навязчивым. Веки были расслаблены и полуопущены. Ее взор был мягким и томным.

Она пододвинулась еще ближе к краю дивана, и я вдруг почувствовал, что наши колени соприкоснулись. Я не пошевелился, и она также не стала менять положение.

Мы были так увлечены беседой, что уделяли мало внимания неприязненным взглядам, которые то и дело бросала на нас официантка, демонстративно вздыхая. Наконец, она подошла и нетерпеливо спросила, не собираемся ли мы заказать что-нибудь еще.

Я расплатился и за свой заказ, и за ужин Сэдди, и предложил проводить ее домой.

— Мы так отлично проводим время. Мне еще не хочется идти домой, — заметила она, состроив капризную гримасу.

— Не сидеть же нам здесь всю ночь. Куда ты хочешь пойти?

— Мы могли бы отправиться в Half-Moon.

Я вспомнил, что видел вывеску с этим названием на выезде из города.

— Это же — я замолчал, так как постеснялся озвучить вслух слово «мотель».

В глазах Сэдди лукаво сияло бессловесное, но вполне прямолинейное приглашение. Я никогда не делал этого прежде и волновался, но в то же время не планировал отказываться.

— Жизнь — это чувственный опыт, — напомнила она, — Почему бы не разделить его?

Глава 17. Odd Fellows

Соединенные Штаты Америки, штат Пенсильвания, Централия.

Вторник, 2 января 1962 года.

События ночи я опущу, так как не могу придумать ничего более пошлого, чем описывать в мемуарах первый секс. Наутро я проснулся рядом с Сэдди в мотеле Half Moon. Простыни плохо пахли. Я поднялся с постели. Сэдди открыла глаза и улыбнулась.

— Доброе утро!

— Я проспал открытие магазина, — заметил я. — Мне пора идти. Когда ты уезжаешь?

— Завтра утром.

— Увидимся сегодня вечером? Я принесу копии страниц дневника.

— В том же месте, в то же время?

— Да.

— Договорились.

Я в нерешительности топтался у порога. Я не знал, как себя вести. Следовало ли мне поцеловать ее на прощание или поблагодарить за прошедшую ночь?К счастью, заметив мои колебания, она избавила меня от мучений.

— Ну же, иди! — снисходительно рассмеялась она, — Я не жду никаких сантиментов. Это было весело, и мне понравилось. Ступай же!

Я улыбнулся и махнул ей рукой на прощание.

Прежде чем отправиться в книжный магазин, мне нужно было зайти домой, чтобы переодеться. В поместье пахло беконом и черничными кексами. Из столовой доносились приглушенные голоса.

— О, здравствуйте, мистер Бауэр! — обратился ко мне раскатистый, слегка хрипловатый и весьма заискивающий бас, когда я проходил мимо столовой через холл. За столом сидели Пэгги и Хелена.

— Здравствуйте, миссис Бёрджесс!

— Соболезную вашей утрате. Мэри очень тяжело переживает уход мистера Олдриджа. Хотите ей что-то передать?

— Н-нет, — ответил я неуверенно.

Я вспомнил черные, блестящие от слез глаза Мэри, когда она прощалась с мистером Олдриджем, сидя у кровати умирающего, а затем на его похоронах, а потом перед моим мысленным взором предстало лицо Сэдди с пылающим румянцем на щеках, с опущенными веками и чувственными губами. Мне стало не по себе. Я хотел было поспешно удалиться, но все же добавил:

— Передайте ей, что для нее всегда найдется место в книжном магазине. Я буду рад, если она продолжит заниматься там, как прежде.

Я долго стоял под горячим душем, терзаясь муками совести. Я чувствовал себя подлецом. Мне казалось, что я предал что-то очень чистое и святое — нашу связь с Мэри, выкованную совместным трудом и общей утратой. От этого липкого, гнусного чувства невозможно было отмыться.

Переодевшись, я отправился в офис Dalberg-Acton Coal Company. Я сказал Джону, что хочу воспользоваться ксероксом. Тот ушел на обед, так что я смог свободно сделать копии из дневника Актона. Я отксерокопировал страницы с легендой об Имире и Потопе и поэмой об Огненном Ясене, а также страницы с описанием прибытия кораблей Актона на остров и его впечатления от возвышающегося из жерла вулкана дерева. Черным маркером я скрыл имена всех исторических личностей (если этот текст можно было считать достоверным): самого лорда Актона, его родных и подчиненных, оставив только упоминания мифических героев: первочеловека (по представлениям имирийцев) Имира, гномов Двеорха и Нибелунга, эльфа Эля, великанов Ада и Шелеха, мудреца Хрейдмара и дракона Фафнира. Ссылки на них помогли бы вписать этот уникальный миф в уже известные космогонические представления разных народов, а имя Актона, как мне показалось, не было важным для исследования этого текста и могло привлечь ненужное внимание к семейству Дальберг-Актонов.

Когда я пришел в книжный магазин, первым делом я убрал тираж «Предсмертных записок» в подсобку, оставив только несколько экземпляров на полке стеллажа с художественной литературой. Мне казалось нелепым и даже неприличным вот так выставлять напоказ свое творчество. Какое право имел Томас Бауэр стоять в центре зала, когда кругом на полках скромно стояли Томас Манн, Томас Гарди, Томас Гоббс, Томас Мор, Томмазо Кампанелла и Фома Аквинский.

Я вернул стол, за которым раньше занималась Мэри, обратно к окну. Поставил турку на плитку мистера Олдриджа в помещении типографии и сварил себе кофе. Затем вернулся в торговый зал и продолжил читать дневник Актона, сидя за кассой. Далее в его записях шел рассказ о том, как всего за несколько недель он и его люди захватили власть на центральном острове архипелага.

Когда мы прибыли в Хлидскьяльв, главный город, находящийся у подножья вулкана, я обнаружил, что его жители были беззлобными и бесхитросными, подобно детям. На протяжении тысячелетий от всех человеческих невзгод их укрывал купол, поэтому среди них не развилось изворотливых в гнусных делах умов. У них не было денег, торговли, им были чужды мелочные мещанские проблемы, с которыми ежедневно сталкивался каждый англичанин. Их поселения не были густо населены, на их улицах не было толп и грязи. Все выглядели здоровыми и сытыми, из чего я сделал вывод, что ресурсов у них было больше, чем людей, и распределялись они разумно. Живя в атмосфере справедливости и достатка, у них не было нужды осваивать военное дело.

Я понял, что мог легко их подчинить. Я провозгласил им, что моя фамилия Актон, я дитя этих земель и потомок Имира, и если они не станут служить мне, на них обрушится божественная кара и с неба пойдет огненный град. Они не поняли о чем я говорю, и я велел своим людям дать пушечный залп с кораблей по пустой скале. Одно пушечное ядро попало по одному из парных каменных колоссов, возвышающихся с двух сторон высокого водопада, и правый бок статуи рассыпался кварцевой крошкой. Громоподобный шум взрывов поверг имирийцев в ужас, они падали на колени, склоняя головы к земле и закрывая их руками.

Мы заняли самое крупное здание в их поселении и стали достраивать из него цитадель, привлекши к работе лучших строителей из имирийцев, которые охотно отдавали свои силы и ресурсы на возведение укрепленного оплота для людей.

Мое внимание рассеялось, и я поймал себя на том, что уже некоторое время плохо слежу за текстом. Мысли вернулись к утренней сцене в поместье. Означал ли визит миссис Бёрджесс, что Хелена снова куда-то с ней уедет? Я размышлял об этом, как о возможности совершить очередную вылазку в шахту. У меня был дубликат ключа от спуска в шурф, но не было маленького ключа, по-видимому, отпирающего дверь в тоннеле шахты. Повезет ли мне сегодня проникнуть в спальню Хелены и снова взять тот ключ, чтобы повторно сделать слепок? Я решил, что мне не следовало надолго задерживаться с Сэдди и нужно было поспешить домой, чтобы это выяснить.

Я закрыл магазин в пять и отправился в Joes Diner на встречу с Сэдди. Она сидела за тем же столом, что и в прошлый раз. Я отдал ей ксерокопии дневника, и мы поужинали вместе. Она дала мне номер телефона университетского общежития, на случай, если я захочу с ней связаться, а я сказал, что она может звонить мне в дом Дальберг-Актонов.

— Ты живешь в этом жутком доме напротив кладбища?

— Жутком? — я даже слегка оскорбился — Чем же он жуткий?

— Не знаю… — она немного замялась. — Он выглядит так, словно вышел со страниц повестей По или Ширли Джексон.

— Я никогда не смотрел на него так… Я нахожу его довольно изящным.

Она пожала плечами и примирительно улыбнулась.

Я поглядел на нее, и меня охватило глубокое двойственное чувство, в котором смешались радость от знакомства и тоска от того, как недолго оно продлилось. В нем не было никакого подвоха, никакой загадки, только чистый, искрящийся восторг простого и искреннего человеческого взаимодействия. Я подумал, увидимся ли мы с ней еще раз, и задал этот вопрос вслух.

— В следующий раз я вернусь в Централию во время летних каникул, — ответила она. — Но у меня есть предчувствие, что мы больше не встретимся. А если и встретимся, это будет короткая и прозаичная встреча.

Ее предчувствие не обмануло ее.

— Тебе не тоскливо от этого? — спросил я.

— Разве что самую малость. Не все встречи должны быть судьбоносными и не все выливаются в продолжительный любовный роман или многолетнюю дружбу. Некоторые небесные тела имеют совершенно разную траекторию движения; они могут пересечься в одной точке, но затем каждое продолжает свой индивидуальный путь.

***

Вернувшись в поместье, я, первым делом, убедился, что Хелены не было на первом этаже: ни в гостиной, ни в столовой. В детских комнатах ее также не было. Я помнил, что в прошлый раз, когда она уезжала с миссис Бёрджесс, она заперла дверь в свою спальню. Не надеясь на успех, я все же дернул за ручку двери, и внезапно обнаружил, что она была отворена. Хелены не было также и здесь. Пользуясь случаем, я тут же направился к трюмо за ключом от потайной двери, но, к моему удивлению, его не было на месте. Я вытащил все содержимое ящика, но не нашел его. В соседних ящиках его также не было.

Вдруг ход моих мыслей принял любопытное направление. Я вспомнил, что шурф шахты у дома и приют Святой Батильды были соединены подземным ходом, и в потайную комнату под землей можно было также попасть из кладовки приюта. И вот сейчас Хелена уехала с владелицей приюта, а ключ пропал из трюмо. Любопытство брало верх над страхом, и мне нестерпимо хотелось спуститься в шахту. Но теперь я был один, без союзника в лице Марка, и мне нужно было проскочить мимо «сторожевого пса». Выглянув из окна отцовской спальни на задний двор, я обнаружил, что во флигеле Гарма горел свет, а также оттуда доносились приглушенные звуки музыки. Я выключил свет, и стал приглядываться и прислушиваться. Окно флигеля и освещенная желтым пламенем свечи каморка за ним резко выделялись в темноте ночи. Мне хорошо было видно, что Гарм сидел за верстаком и что-то мастерил. Я напряг слух и разобрал, что из портативного радиоприемника раздавался соль-минорный квинтет Моцарта. Уже отыграли первое аллегро и менуэт, а Гарм продолжал что-то усердно изготавливать, ссутулившись над верстаком. Когда началась кульминационная надрывная часть адажио, старик оставил свое рукоделие, уперся локтями в столешницу и опустил на ладони голову. Я подумал, что он утомился и потому склонил голову. Я надеялся, что он скоро отправится ко сну. Вдруг я увидел, как его плечи затряслись, и понял, что он плакал.

Спустя несколько минут он поднял лицо и грубыми и резкими движениями смахнул слезы. Он взял небольшую вещицу, над которой работал весь вечер (я не мог разглядеть, что это было), резко поднялся и вышел из флигеля. Он свернул за угол дома, и я уже больше не мог его видеть из окна отцовской спальни. Мне стало интересно, куда он отправился в такой поздний час. У меня был выбор: спуститься в шахту, пока Гарм отлучился, или последовать за ним. Я тихо прошел по коридору к лестнице и прислушался. В доме было тихо. Я спустился и осторожно отворил входную дверь. В темноте ночи я увидел удаляющуюся фигуру дворецкого. Я поспешил за ним, впрочем, держась на расстоянии и стараясь не привлекать внимания. Он прошел немного по Фаргейн-стрит, перешел дорогу и вышел на 2-ю улицу, в конце которой находился вход на кладбище Odd Fellows. Ночью вход на кладбище был закрыт. Гарм подошел к будке у ворот, и из маленького окошка показалась голова сторожа. Я узнал его — это был тот самый старик, которого я первым встретил в Централии и спросил у него дорогу до дома Дальбрег-Актонов, а затем он обратился ко мне в закусочной, спрашивая про какую-то женщину на красной машине.

Гарм обменялся со стариком парой слов, и тот впустил его на кладбище. Сомневаясь, что сторож впустит и меня, я обошел кладбище кругом, и следил за Гармом через прутья забора. Он прошел в самый дальний и неприметный угол кладбища и опустился на колени. Руками он принялся копать маленькую ямку и вложил в нее предмет, который принес с собой. Он поспешно засыпал свой тайник землей и некоторое время еще сидел над ним и снова плакал.