Сага о Фениксе. Том 1

– Это ты к чему? – удивился Юэн.

– Взрослым стали – вот чего! Вам-то уже пятнадцатый год идёт… Помню, как вы появились впервые здесь. Мистер Джойс радостный был, аж соплями студеными давился!

– Ты, кстати, никогда не рассказывала,

– Ну так чего греха таить! Сейчас говорю, верьте мне или нет, а вам жизни вольной хочется. Сколько наблюдала – так на душе не спокойно. Уедите скоро и поминай как звали! Я ведь держалась только ради вас, а без вас уйду на пенсию, перееду к внукам, дочери с зятьком в Крым!

Вздох, плевок в палисадник, и вновь за причитания.

– Эх, души я вас не чаю, моим внукам до вас как до Луны пешком. Точно вам говорю, клянусь!

Юэна взяли из дома малютки и принесли в Жинсель. С пробиркой:

Имя: Юэн,

Генетико-фактологическая дата рождения: 01.03. 5760 года новой эры.

Генетический тест родства: не установлен – ошибка тестов.

Вес: 3.20, рост:

Магический тест: уровень – не определённый(10 % – референт), гиперфокус в правом полушарии мозга (48 % – вне референта: риск развития аутистического спектра, проделана процедура балансной- когнитивной нейростимуляции).

Генетические, хронические, аутоиммунные заболевания: не выявлены.

– Знаете, что я больше всего люблю?!

– Что?

– Люблю, когда перед вашим днём рождения падает снег. Последний снег в году, в огромных количествах. Вот сколько живу – он всегда идёт…

Какое удовольствие смотреть за падением крупных снежинок за день-два до календарного начала весны: сугробы накроют голые долины, сухая земля утеплится влагой, а пасмурное небо белизной умоется. Кажется, проделки ангелов-кудесников…

– Эх, хватит вам всё думать! Ей богу, аж иногда невыносимо! Вы как столетний старикан…Перестаньте, киснуть!

– Я постараюсь, – посмеялся Юэн. На правду-матку он редко обижается…

– Это дело молодое… Я когда-то тоже от родителей сбежала. Признаться, честно, не жалею….

– Просто, не верится…

– Вот, что я скажу, и покончим. Не бойтесь допускать ошибки! И не наговаривайте на себя! Не смейте!

Спать захотелось. Вот как получается: здоровая беседа залог крепкого сна. Укрою-ка его шалью, в которой его принесли, и оставлю наедине – он, значит, облокотиться о столб парадной веранды, чайку хлебнет и засоловеет, споёт чё-нибудь протяжное, романтик наш.

– А в субботу, махнём в Зелёные пруды: надо на прощание развеяться, как следует, по-нашему.

Улыбается… Что может быть лучше леса, чистого воздуха, запаха грибов и ягод?! Правильно, ничего! Не всё же сидеть и мечтать о жизни. Жизнь – это красота, которая не ждёт время. Она идёт, как кот, который гуляет сам по себе. О так-то!

Марево. В утренней тиши заливается кроткое пение птиц. Капли росы холодно щекочут ступни. Каких-то полчаса, и сонливые лучи солнца поднимаются высоко, над уровнем глаз и жарко слепят – туман рассеивается. Мои любовные чувства к утру неизменны.

По-прежнему, чудиться, что в корзинке платочком укрыты: кипрей, клевер, лютики, одуванчики, из которых получается молочное вино. Теперь сухой воздух требует дыхание отыскать тень. Клара вытирает жирный пот со лба, и просит не выпустить из виду чабрец, который уже давным-давно найден. Как говориться, старость – та ещё радость… В низкорослых ложбинках, вдоль хилых кустов сидят разнузданно семейство сыроежек. Как всегда, Клара ругает «саранчу», – так она обзывает завсегдатаев убивающие грибные места ради лишней копейки.

Вот и мосток, и первый пруд. В тени так и хочется искупаться, прилечь и передохнуть. Я мчусь дальше в свой «лягушатник» – там не глубоко, да и привычно. Я вхожу в воду прямо в марлевой рубашке и штанах, хожу пару кружков, а затем укладываю спину на поляну, заводя руки за голову. Слабенький ветерок, от дуновения которого и думать-то не хочется. Просто лежать себе, да лежать. Так и забывается вся суровость жизни. Есть в каждом уголке мира только два места с такой силой – лес и море. Помню поездку в старый Рим – учителя свозили нас на одно укромное побережье… Давно-это было. Вместо того, чтобы купаться, учиться плавать, я отдалился для созерцаний. Весь в каких-то далях странствовал…Впрочем, ничего так и не изменилось. После такого вяло вериться, что человеческая натура способна меняться – так же, как и сама природа. Человеческая природа – никогда не будет властна над первоисточником – чистым и прозрачным, как свет.

Слышится шелест листвы, и я будто хватаюсь за крыло воздушного змея, и меня уносит, чему легкомысленно радуюсь…

Не забыть прощальный вечер. Клара прорыдала все сборы. Она, как и я не любили вторник, суеверно считали его днём нехорошим. Только вот не помню, почему?!

Вещей понадобилось малость. Самое главное, Юэн, – книги. Это моё утешение. Считай, всю жизнь прожил в художественных мирах. Так хотелось перевезти всю библиотеку, однако я точно знал, что не мог обойтись без реликвийной «Божественной комедии», «Путеводной звезды», чем-то очень похожие между собой, ну и, конечно, драгоценный тонкий том «Соединения судеб» – Клара тоже обожает философию Ноя Ассари. Ну, и ещё старые ракушки, и документы.

Время в такие моменты жизни пролетает мгновенно. На прощание я пел, мне аккомпанировала Адель на фортепьяно. Музыку я обожал, задаток слуха у меня был, но жаль терпение подвело в детстве, поэтому использовал голос. Песня в моём исполнении прослезила дедушку Пекке, живший на соседней улице, но успокоила Клару.

Багрово-сиреневатое небо не пугает при выходе за калитку. Все обнимают, целуют в щёки, желают удачи, а я уже мыслями сажусь в вагон. А Клара? Ну она и в Африке Клара: бухтит, что, мол, я её бросаю. Я смехотворно умиляюсь и обнимаю её в последний раз. Она суёт в дорожную кожную сумку десяток пирожков – те самые, которые она готовила только для меня.

– Вы хоть пишите дурехе, – шутя, обнимала в последний раз она. – Будет, что по вечерам читать, лишь бы не ваши эти романы и истории.

– Я постараюсь при первой возможности сочинить что-нибудь правдоподобное о моей практики в Ильверейн. – Моя улыбка расширяется.

– Ох, как я за вас счастлива!

Напутствия затянулись. Я машу рукой вслед, сознание оборачивается —железнодорожная первая и конечная станция Мирэдейна. Возле перрона толпа зевающих мужчин и стариков, я стою и думаю, как жаль покидать этот городок. Не совсем помню, как зашёл в летний поезд, как стоял час до освобождения места. Мирэдейн исчез за поворотом простеньких равнинных лесов и полей. Дорога не выдалась в тягость. После деревни Смойг рядом подсела молодая женщина, державшая на коленках спящую трехлетнюю дочку. Мы посмотрели друг на друга с мимолётной симпатией.

Врывается ветер, я прижимаю плащ к телу и облокачиваюсь виском о холодную стенку. Глаза, словно кисти, размазывают пейзажи коммуны Лимфреи, куда я больше никогда не вернусь.

Глава 3. Айседаль обетованный

Аврора

Прохладный ветер гудел из туннеля на станции деревни Хельсмир. Растерялся, когда в объятия бросился «утёнок».

– Неужели ты меня поджидал?!

– А сам как думаешь, утёнок?

– Можно одну просьбу?

– Какую?

– Не называй меня так! – насупился «утёнок».

– Как ни проси, увы…

Как же трогает его улыбка за душу – до потери разума.

– Боже, как я счастлив! Ты себе представить не можешь.

– Знаю, ты, словно ветер – непредсказуем. Я знал, что ты согласишься.

– Знаешь, это уже не комплимент! – отходчиво отреагировал «утёнок». – Ну что?! Пойдём? Я сильно-сильно хочу всё узнать.

– У нас вагон времени.

Вниз по крутой лестнице – деревня. Среди обширной долины проходит единственная прямая широкая улица, а вдали от неё в разнобой стоят миниатюрные дома, выходящие на парково-лесную аллею с узкой и пыльной тропой. Старые дубы тянутся вдоль склона; низкорослые темно-фиолетовые реликвы и тархивки выползают змейками из корневищ. Дышится свежо, только комары пристают.

«Утёнок» предложил передохнуть в дороге. Он пошутил— сравнил возрастного мага с людьми, которые вовсе обленились ходить пешком, – и предложил в качестве извинения перекусить пирожком с заваренным в термосе чаем. При первом, втором, третьем укусе не прекращают издаваться сливочные звуки. Ах, что угодно бы отдал ради обеда, приготовленного исключительно Кларой! Слабость к еде в последние года питаю, вот и раздобрел – Юэн говорит, что преувеличиваю, и нахожусь в расцвете сил.

– Льёван, а как ты, будучи магом, оказался в Жинселе?

Ох, уж это любопытство.

– Долгая, непростая история…

– Если можешь, то расскажи. Ты всё обо мне знаешь, а я ничего о тебе.

Не утёнок, а лисёнок…

– Прости, не хочу. Прошлое, кажется таким пустым…

– Ну пожалуйста?!

– Нет, и не проси.

–Думал, я – главная зануда среди нас двоих!

И всё ему надо было знать – сочинять в детализированном воображении истории. Настойчивый, ревнивый… Чем-то Юэн похож на магистра Айреса. Другое дело Джаннет – её стоические принципы-поведения, словно с рождения не выносят копаться в чужих потёмках.

– Ну, чего ты задумался, Льёван?

– Да, так ни о чём.

Юэн пожалеет, конечно пожалеет, о том, что не настоит на своём и не узнает правды, но это дело времени, а оно, увы, не лечит… Что думать? Мы все платим высокую цену, когда отзываем голос интуиции – вспоминаем о её расплате не раз и не два – до конца нашей болезни…. И все же ни горькая правда, ни сладкая ложь – это не лекарство, а яд, который мы вводим добровольно, чтобы испытать себя – умереть в муках или же познать иммунитет всего душевного равнодушия перед миром истины…. Вероятно, каждому не терпеться избавиться от побочных эффектов. Все люди от чего-то зависимы, поэтому они кажутся единственным оплотом продолжать жизнь… , обещанием….

Показалась станция – на ней предались веселыми упоминаниям Клары.

– Может быть это судьба?

Юэн злонамеренно не верил в судьбу. Вот оно – его противоречивое нутро, наверное, с большой брешью, притворствует тому, что он не всегда властен над собой.

– Нет, просто непредсказуемая взаимосвязь, – отрицал он.

– Но признай, были славные времена! Никогда не забуду, как ты прятался только на кухне, чтобы найти повод своровать пирожок Клары.

Ловкий приём: взять и вспомнить что-нибудь смешное!

– Тебе это тоже нравилось, – Доверчиво оправдывается. – Вечно ты ей напоминал о моей хитрости. Она бы и не додумалась…

– Ха-ха-ха!

Внимания – вот чего сполна не могла восполнить Клара, Юэн не чувствовал, что его ценили за что-то, не более…Где-то он опережал сознанием не только сверстников, но критиков жизни, где-то же оставался «утёнком» – маленьким, хрупким созданием, и порой весьма капризным, и даже ветреным. Он враждовал с крайностями – независимостью и неуверенностью. Жаль, что это напрасная трата времени – вести войну с самим собой.

Тишина станции расслабила, только-то Юэн скучал, не мог долго усидеть… Понятное дело, его ломало…

– Ещё чуть-чуть, утёнок!

Пять минут… Долгие пять минут! Они вынуждают Юэна встать и пройтись вдоль высокого не широкого перрона.

Одна минута. Замолкают стрелки. Дыхание затаилось от неудержимости бросится под звук скоростного поезда – время не подвело томящегося ожидания. Юэн оторопело схватил чемодан. Оставалось последовать за ним.

На крутом повороте появился нос поезда в форме огнестрельной пули, прорезавшая воздух – он сиял металлическим блеском и переливался на золотистом свете – словно маскировался. Рельсы сбавили скоростные обороты. За отполированными широчайшими окнами сидят довольные люди. Открылись автоматические дверцы в другое измерение. Юэн бросает неуверенную оглядку по сторонам, но прежде чем войти на борт экспресса.

Юэн взволнованно вспомнил, что специально засунул билеты в потайной карман. Он волнуется, ведь впервые самостоятельно покидает Лимфрею. Зеленая галочка на терминале сканирует кьюар-код с местами и вагоном; искусственный голос просит войти. Входные двери закрываются. «Автора» трогается.

Дорога из горизонтов

К обеду поезд добрался до Византии. Сапфирово-лазуритовые берега Средиземного моря на фоне бледновато-водянистого неба. От солнечной интенсивной безоблачности пена мраморная пена растворялась в скалах.

В глубине республики простирались незамысловатые леса изворотливого кизила и изящного граба на открытых утесах. Незаметно скользили очертания речушек, бродившие на астрагаловых полях меж карликовых гор и садовых плантаций, скрывшие многолюдные побережья Чёрного моря.

Станция «Заповедный лес».

– Ты балбес! – громко буркнула Эмели.

Она круто пихнула Джеймса.

– А ты дура! – Он нёс два её чемодана, и третий в придачу.

– Ты же сказал, что я рыжая бестия?! – не успокоилась она.

Её негодование – признак отменного холерика с нотками пряной истероидности.

– Ой, не возникай мне тут… – цокнул Джеймс.

– А не зачем меня бесить! Сейчас, как дам! – Эмели замахнулась, весьма потешное зрелище.

Издевательская улыбка в ответ её разгневала. Реально, бестия! Таких в жен, как говориться, не берут!

– Скажи спасибо, что я вообще с тобой разговариваю…

Ах, девчонки! Не прекрасный пол, а вечный геморрой! Что за счастье и наказание на мужские головы.

– И нечего глазёнки свои закатывать!

И всё из-за какого-то дурацкого спора. Ну, джентльмен, решил даме дать шанс выиграть в количестве знакомств и поцелуев. А та в пах!

Да, контингент не меняется. Всё те же на манеже! Хоть что-то новенькое бы…Не все же со снобами, недотрогами в молчанку играть, да пилить взглядом студентиков- извращенцев в лацканных костюмчиках. Как же бесят Грейтфельцы, и их копии… Один от политических новостей глаз не отнимает из планшета, другой графики голографические рисует, командировочные отчёты строчат, дамочка-компаньонка крутит-виляет задницей на сидении, и вся такая на минималистичном пафосе: в пиджачке, длинной юбочке, покрытые песком с золотыми крапинками, с изумительным размером, в ящерных каблучках…– перекатывает с одной на другую ножку. Беее…

– Это кто там с мастером Льёваном сидит? – спросил из-за спины Джеймс.

–А тебе какая разница?! Пошли давай, джентльмен удачи!

–Ну, так-то не стыди. Ещё подругой называется!

– Ибо, не надо меня злить…

Ох, уж эти Ванечкины фразочки! Зачем такому учить?! Противная, настырная женщина— хуже нечистого духа…

– Эмели, Джеймс… Вижу у вас, как обычно, дружба крепнет?

Удачная шутка! Слава богу, есть в мире искренние люди, которые не душнят! Мастер Льёван, вот – мужчина, не то, что некоторые….

Рядом с мастером боевых искусств сидел юноша, и такой тихий – притворялся, что читал, а будто рядом никого нет. Вот же скромняга! Таких растрясти, может быть что-нибудь интересненькое узнается.

Эмели и Джеймс выглядели как парочка, которая грызлась словно кошка с собакой. Что может быть ужаснее! Такие шумные… Голова могла разболеться. На удачу, Юэн оказался не из слабонервных. Для него эти двое, как блестящая приманка для рыбки. Вряд ли жизнь умеет глупо шутить – всё-таки она знает кого к кому случайно подсаживать. Эти её случайные комбинации! Не знаешь, чего ожидать… и в каком-то смысле —жизнь интереснее, заманчивее.

Двое новых попутчиков, как оказалось – друзья!

Юэн уклонялся от прямых взглядов, изображал, что до беспамятства погрузился в книжный мир и никак не собирался реагировать на сверстников. Раскусить его приём просто – так он привлекал к себе внимание, и заодно усмирял всезнайство проницательности при описывании портретов «закадычных» друзей.

– Не видали профессора Вильямсона?

– А как же! В соседнем вагоне. Терроризирует болтовнёй профессора Палладия. По делу ему! – бестактно ответила Эмели. Ни капли субординации!

Сдавливает смешок – всё-таки коллега, как ни как, пускай и вредина-педант. Студентом – был обалдуем, помниться…

– Отойду на минутку, поприветствую коллег. Юэн, я скоро вернусь.

На минутку!? Нет, на три часа – не меньше, и это если ещё истории о молодости не пойдут в бой!

Мастер Льёван покинул компанию. Осталось трое. Ну, и сколько мог продержаться Юэн за притворством? Да потери сознания…Подумаешь, больно-то и хотелось пытать сноба.

Джеймс минут так через десять стух – слабак! Тут подход нужен…Стоит двум людям поиграть взглядами – и слов никаких не нужно. Эх, мужчины! Что с них возьмешь! Только на словах и горазды, а как до дела доходит…

В неловких ситуациях Эмели, бестия эта, ворожит под прикрытием – внимательно следит, отводит взгляд, берётся за пилочку для ногтей, и сроит из себя пустоголовую красотку. Вот же лиса Патрикеевна! Юэн тоже – то ещё фрукт, капитан самоочевидность: «Очень настырные и неусидчивые… Силёнок у них маловато, чтобы развязать мне язык…».

– Юэн, а зачем ты едешь с Льёваном, да ещё в Ильверейн?

Вот те раз! Джеймс спросил что-то уместное!

– Мы давние знакомые, а в Ильверейн я еду стажироваться, в качестве престудента.

Стоило видеть внутреннее выражение Джеймса: «Теперь это личико будет нагло пилить своим загадочным взглядом…»

– Предлагаю, тогда познакомиться поближе! Уж не сидеть нам всю дорогу молча!

Ах, как Юэн улыбнулся – такие улыбки, редкость. Искренность никогда не скроешь. Да, ещё когда в рот попадают вкуснейшие пирожки – хоть стой хоть падай. Таким заботливым мужчинам, не грех сердце отдать!

Джеймс, пускай и нахваливал угощение, только задели его эго. Интересно, в каком только месте? Короче, Юэн ему не понравился, а пирожки и образ Клары, наоборот. Зато как он себя нахваливал! Ой, ой… что за грудь хвататься хотелось, и невтерпёж выпалить: «Себя не похвалишь – никто не похвалит»

Джеймс Фастелли – четырнадцатилетний парень с атлетичной внешностью: с крепкой шеей, крупными плечами и мускулистыми руками; смуглый, с густыми бровями, кучерявые чернявые жёсткими волосами; глазные диски орехового цвета мечут бумерангом во все стороны; горбинка на носу у межбровной переносицы – высокий уровень тестостероновых амбиций, самоуверенности в неотразимости и расчётливости. Он —складной, чуть заносчивый, и с хлещущей харизмой, говорит всё, что первым стреляет на ум – девушки, да и в целом, люди вешаются к такого рода весельчакам, лидерам, душе компаний… Вряд ли кто-то способен устоять от заразного чувства юмора, оптимизма и желания быть впереди планеты всей.

Почему Юэн в начале хотел разглядеть внутренность и наружность Джеймса? Всё очевидное – просто! Джеймс – противоположность, к которой стремилась низкая самооценка. К гадалке ходить не надо! Юэн наконец-то приблизился к ответу почему не обзавёлся товарищем или настоящим другом – всему виной, корень зла – гордость одиночки, чьи убеждения считались «выше» и «правильнее» остальных обывателей.

Эмели де Болуа – роскошная девушка, с огненно-рыжими волосами и волнистыми прядями, собранными в единых пушистый-распушистый хвост. Броские зелёные кошачьи глаза, тонкая переносица прямого носа, гладкая и ухоженная кожа с веснушками; хлопающие ресницы очаровывают и обманывают! Она имеет, увы, не хрупкое женственное телосложение, но сколько в ней грации, эталонности и неподражаемости! А самое главное, чихать она хотела на невежественных снобов.

Не часто увидишь среди потомственных граждан столицы Объединённой Республики человеческую раскованность, силу и натуралистичность. Чужда ей элитарная жизнь. Творила Эмели в личной мастерской, правда в бардаке, за что её частенько упрекали – она же филигранно отмазывалась: «У всего есть свои издержки. Красота требует жертв, мальчики…» В сумме всех прелестей – Эмели ещё тот крепкий орешек, к ней в карман за словом не полезешь. Многим парням в Ильверейн, казалось, что она легкодоступная, по итогу каждый наглец, нет, «скунс», мягко говоря, крепко брался за мошонку и публично признавал за ней всё верховенство власти.

Время пролетело незаметно…. Нет, Джеймс и Эмели – люди то что надо, с такими не заржавеешь…

Поезд проехал через Александрийские врата и мчался по небесным рельсам, огибая высокие облачные долины. Солнце стало прозрачного, немного усыпляющего цвета. В самых низинах и обрывах, края плывущих островков отдавали нежной голубизной. Неощутимый страх высоты сковал, когда заглянул вниз – сплошные пушистые развивающиеся плотна из облаков.

– А сколько нам ещё добираться? – спросил Юэн.

– До Айседаля?! Половина пути осталась. – навскидку ответила Эмели.

«Аврора» пролетала Район Открытых летающих островов – заброшенного края с перевернутыми пирамидами угольного блеска: обширные плоские вершины застилались джунглями, блики искусственных водопадов стремились в морскую пропасть. Картинка из документального фильма разделила мир на несколько горизонтов: один – земной, ничем не приметный, а второй – фантастичный, выходивший за границу замочной скважины…

В дали из ниоткуда возникло новое чудо – два танцующих дракона. Их крылья пускали маленькие искорки, чешуя сливалась с чернотой летающих островов: они кружились, словно гимнасты, выполнявшие акробатические трюки, поднимались и плавно опускались, и в конце представления расправили крылья приготовившись уплывать…

– Это огненные ласточки, – Джеймс, как спортсмен и укротитель знал толк в драконах. – Они обожают покрасоваться, а живут за приделами Диких Земель и Земли Драконов.

– Интересное у них название. – пытался опомниться Юэн.

– И не говори! – поддержала Эмели, – Вот, кому известна настоящая свобода! Не то, что этим… – и указала взглядом на остальных пассажиров, вздохнув с упрёком. – Ничем их не удивишь.

Драконы кружили волновыми дугами пару мгновений; разогнались в чистой вышине, и рыбками нырнули в небесные воды. Образовались облачные всплески, а вслед за ними разрывы затянулись.

Время мчалось сквозь ночную пустоту. В окне из-за плотного освещения – только расплывчатые отражения. Юэн уснул. Смена часовых поясов утомила его насмотренность.

– Эй, Юэн, проснись, – будит его Льёван. – Не хочу, чтобы ты пропустил…. Скоро Айседаль.

Снижение. Пассажирский поезд плыл по кромке моря, вдоль необитаемых берегов, вагоны неслись – расступалась пенная линия; на отмели стеклянная вода отражала неоновые перекаты подводных растений; пестрые коралловые рифы выныривали около первой гряды юго-восточных островов. Гигантские роговые скалы и песчаные одинокие береговые линии окружались тёмно-фиолетовой лагуной. Сонливое сияние догоравших звёзд отражалось на обсидиановом морском стекле.

В манящей пустоте уходящей ночи прятался космический корабль «Ифлида»– разрушенный истребитель, напоминание о падении на Землю метеорита, чья ярость покоилась под нескончаемым ритуалом солёного омовения: металлические остатки переливались, трещины блоков и оголенных сетей утопали в глубине гигантской сферы.

Далее сновидение – ярчайшее из возможных не прекращалось…. Взгляд померк и возродился в следующее мгновение – Айседаль.

Чем дальше неслась Аврора, тем страшнее ускорилось время. Бессмертная, беззвёздная пустота расступается – пылает небосвод. Магический огненный шар озаряет горизонт. Морская бесконечность опоясывается золотистой россыпью чешуи дракона. Нежные щеки окатило лучистая теплота, а глаза щурятся от высшего блаженства.

Восходящий солнечный диск гипнотически движется в сторону дисгармоничных побережий, невысоких гор, которые называются сопками. Лучи выныривают из объятий беспорядочных мысов со скалистыми островками – раскаленные кекуры увенчиваются на верхушках мелкими кривыми деревьями из малахитовой хвои. Волнистые хаотичные берега, покрытые холодным пенистым налётом, обрываются, оставляя насыпи из каменных бусин у кромок Тихого Океана.

Глубоководный нырки поезда. В неописуемом крае сочеталось несочетаемое: болотистые пустоши сменялись расстилавшимися массивами тонкоствольных монгольских дубков на сопчатых переправах, редколесьем из каштанов и ясеней или лещины; широколиственная простота переплеталась с таёжной выразительностью: высокими соснами, тисовыми аллеями, елями, пихтами и чёрными берёзами – этот контраст наблюдался в направлении к старинной горной цепи – Сихотэ-Алинь.

Эмели и Джеймс впечатлялись поэтическому взгляду попутчика, который окутал все сознание неизведанным миром проживаемого божественного мгновения. Нельзя было отвлечь его – он узрел воскрешение давней мечты. Юэн, тогда ещё не мыслил, что Айседаль станет тем непостижимым краем на стыке двух временных горизонтов, станет его Землей Обетованной – началом всех начал.

Звёздная ночь

На стволах хилых деревьев разрастался плющ; высокая сорные травы застилали виды дальних ветхих домов, а низкие кусты вдоль железной дороги цеплялись ветвистой паутиной за густые заросли на склонах.

Широкая лесистая дорога. В низине скал протяженного мыса играли морские барабанные дроби. Солнце встало высоко, и беспощадный свет разгонял перистое небо. Утренний ветер доносил равномерным тактом ракушечный шум волн и сбавлял натиск подступающей невыносимой духоты.