Полная версия
Сова сидела на кровати, окровавленная рука трупа выглядывала из-под завала книг и бумаг, а Константин сидел на коленях. Правой рукой придерживал рану внизу живота, а левой пытался дотронуться до собственного лба. Горячий и потный? Замечательно...
Значит, живой.
Константин медленно поднялся на ноги.
Ветер бил прямо в лицо. Ледяной и такой жуткий — словно не из этого мира. Он почувствовал, как тело начало каменеть от холода, пальцы на руках перестали слушаться, а на ногах словно вообще давно отвалились. Мороз залез под кожу, мелкая дрожь била тело священника. Он подошёл к окну, чтобы его закрыть. Однако… на глаза ему попалась очередная странность.
Дело в том, что Константин — впрочем, не только он — каждую зиму плотно-плотно закрывал все окна. А как же иначе? Иначе невозможно! Зимы в их краях снежные и холодные, а окна сделаны — если на чистоту — ни то, чтобы лучшим из образов. Окна в домах имели лишь одну функцию — чтобы пропускать дневной свет. Однако не всем жителям этот самый свет был так уж и нужен. Вот Константину, например, вообще не нужен! Окон у него было всего два — одно крошечное около лестницы внизу, и второе наверху — побольше — возле письменного стола. Он бы, может, вообще окна не стал ставить… однако его мнения при строительстве не спрашивали — было это дело очень давно. В общем, окна Константин, если можно так сказать, не любил. Даже летом открывал редко. А зимой, как и все остальные, плотно-плотно закрывал — чтобы не дули. Внизу занавешивал маленькое окошко плотным ковром, а наверху попросту заколачивал — подкладывал ткань, а сверху забивал ненужными деревяшками. Мог бы и здесь ковёр повесить, но… лишнего ковра, на самом деле, не было, да и в любом случае свет не помешает, тем более у стола. А теперь…
Теперь Константин уже не сомневался в том, что дома у него кто-то был, и нет, речь не о Косте. Какие бы силы — дьявольские или божьи — только что не сводили его с ума странными звуками, физически они бы не притронулись. Ну, по крайней мере, Константин так думал. А вот окно кто-то трогал определённо — иначе оно бы так легко не открылось. Он закрыл его, но далеко не ушёл. Задумался о произошедшем… Было бы неплохо, конечно, понять, откуда здесь взялся труп, но… Константин осознавал, что это уж слишком сложная дума — надо начать с простого. Некая сила здесь была… неважно: послышался ему голос или нет, что-то точно здесь было! Эта странная барабанная дробь, ездившая по комнате кровать, стол… нечто хотело ни то напугать, ни то предупредить. Но что? Он обернулся к сове.
— Ты же… тоже всё это видела, да?
— У…
Он поджал губы. Ладно… разговор с Костей, пожалуй, случится позже. А пока… он опять открыл окно. Выглянул вниз, и заметил очередную зацепку — снег был так сильно смят под окнами, что даже без дневного света можно разглядеть. Он долго всматривался в странный крупный след. Сам себе кивнул, и закрыл окно обратно. Поднял с пола дощечки, достал молоток, и прибил вместе с тканью. Обратился к Косте:
— Кто-то здесь был, верно?
— У?
— Нет-нет… Я не про Юрку. Вряд ли он кого-то убил. Хотя… — сердце сжалось от внезапного подозрения, — Подожди, Костенька… ты же не хочешь сказать, что это…
Он медленно сел на край кровати, — Это… он убил?! — словно с вызовом в голосе спросил священник.
— У? — сова подлетела ближе, и села к нему близко-близко, словно хотела помочь. Но хотела ли?
Она прижалась крылом, головой коснулась плеча, легонько потёрлась, и Константин мигом забыл обо всём в мире. Убийства, странные явления, голоса… разве может быть что-то важнее, когда рядом такое чудо? Он тепло улыбнулся, и приобнял сову одной рукой. Слегка наклонился, и потёрся щекой о мягкие перья.
— У? — подала вопросительный голос она.
— Не знаю, милая, не знаю… странно это. — ответил он, — Всё-таки не думаю, что это Юрка. Маленький он слишком! Даже если бы хотел, то не смог. Но он точно не хотел — я его хорошо знаю.
Сова склонила голову на бок. Константин разогнулся, и повторил движение за ней.
— Ты права… — сказал он, — нужно что-то сделать. Так… ты видела, кто здесь был? Чьё это… тело? Кто убил его? И почему?
— У…
— Ох… — он поджал губы, — Точно… не «его», а «её»! Тело-то в юбке. Это… женщина. Но какая?
Он встал, стащил бумаги и книги с трупа, и опять его осмотрел.
Сердце кольнуло, а глаза его мигом намокли.
Что тут гадать… сначала он не обратил внимания, но теперь знал наверняка. Эта юбка… эта старая шерстяная юбка! Тамара носила её столько, сколько Константин себя помнил. Слеза медленно скатилась по щеке. Он упал на колени, и разрыдался.
— Тамарочка… я не хотел… за что?!
Почему он плакал сам — не понимал. Чувствовал свою вину в её смерти. Начиная с того момента как они пошли в лес искать крест всё пошло наперекосяк! Константин — хотя и мысленно — позволял себе говорить о Томе всякое… но он же не знал, что её так скоро не станет! Он же не желал ей зла! Да, думал о ней что-то гадкое, но ведь это… лишь мысли.
Или..?
Константин рыдал. Он опустил голову к её ногам, кровавую руку обхватил ладонью.
— Прости…
Невыносимый стыд пожирал священника. Он поцеловал руку мёртвой старушки и поднял голову. Потом подскочил, вытащил из шкафа большую ткань — простыню — и накрыл тело. Видимым осталось лишь лицо. Лицо…можно ли это месиво назвать лицом? Губ более не было, один глаз лежал рядом, другой пропал, открытый рот наполнился кровью, зубы бесследно исчезли. Лишь платок на голове напоминал, что Тамара — есть Тамара. Константин, быть может, даже засомневался, что перед ним именно она, однако рост, телосложение, волосы и одежда выдавали старушку с потрохами. То есть… буквально с потрохами. Он поцеловал её в лоб, и накрыл до конца тканью.
— Кто способен на такую жестокость?! Тома ведь была права! Завёлся демон! Он это и сделал!
Костя взмахнула крыльями, — У…
— А кто ещё?! Никто из наших на такое не способен. Нет! Не способен! Никогда не поверю! Я учил их добру и миру, состраданию и заботе! А это…
— У?
Внезапно Константин вновь ощутил этот вкус во рту. Вязкий, сладковатый, гнилой. Он коснулся губ краешками пальцев. Обернулся на накрытый тканью труп, подошёл ближе, и… как странно. Он медленно поднял глаза на Костю.
— Знаешь… — проглотил первое слово он, — У меня странное ощущение, что я… как будто бы я…
— У?
— Словно я это… ел.
Сова в ответ взмахнула крыльями. Константин встряхнул головой, и опять подошёл к окну. Ну дела…Казалось бы, совсем недавно он поставил перед собой большую цель — очистить репутацию птиц, познакомить мир с Костей! Но теперь… разве есть у него на это время?
Что оно, вообще, такое — это самое время?
Движется ли оно на самом деле?
Он посмотрел на небо. Тучи сгущались, и было сложно определить, когда наступит рассвет. Взгляд упал на смятый снег, и догадка слабо коснулась его головы.
— Кость… — позвал он, — Тот, кто убил Тамару… он… как сюда зашёл?
— У?
— Я имею в виду, что убийца… он же не мог пролезть через окно, правда?
— У-у…
— Ну, подожди! Если мог, то выходит, подозреваемый у нас один — Юрка! Но я не думаю…
— У?
— Я хочу сказать, что убийца зашёл через дверь внизу… убил Тому, а вышел он… через окно?
В этот раз Костя не ответила.
— Но… кто это был?! И почему? Зачем?! А как Тамара сюда вообще попала?! — он выругался, — Юра сказал, что дверь была заперта изнутри… Кто-то заманил Тамару, убил её, и убежал через окно. Но… кто? Тому все любили… А здесь был только Юрка, и…
Взгляд его помрачнел, и он обернулся к Косте. Сова склонила голову, и подлетела к валяющемуся на полу «совьему дому». Ткнула в него лапой, словно попросила поднять.
Константин поднял.
Посмотрел, как она села, и продолжил мысль:
— Здесь был лишь Юрка ты и… я?
Костя в очередной раз не ответила. Тело всё сжалось, руки задрожали, он поджал губы, и убежал вниз. Полететь за ним вслед сова не посчитала нужным. Она устроилась на своём новом «совьем доме», и закрыла глаза.
Интересно, могут ли совы говорить с людьми? А если могут, то, как часто себе это позволяют?
Следы
Константин повесил все иконы обратно. Он поднял с пола амвон, аккуратно разложил товар по полкам. Подмёл. Создалось ощущение, что пока он был наверху здесь был самый настоящий шторм, а то и того хуже. Хотя… уж лучше это был шторм — Константин хотя бы понимал его природу. Но здесь… неужели такой сильный ветер? Но как же он сюда проник, если дверь заперта? А заперта ли?
Он подошёл к окну около лестницы и плотно-плотно его закрыл. Занавесил обратно ковром. Немного подумал, внимательно рассматривая, и прибил к ковру пару досок — чтобы наверняка. Следом он вышел на свежий воздух. Константин отчётливо слышал, словно кто-то стучался в храм, — и не просто «стучался», а долбил по двери руками, ногами, и всем, чем только может долбить. Однако когда он вышел… новых следов на снеге не обнаружил. Обошёл храм, и встал прямо под окном на втором этаже. М-м… как будто кто-то, и правда, спрыгнул? Но… кто? Навязчивые мысли он от себя отмахнул. Это… да нет! Ну, точно такое невозможно! Да, и не Юрка это. Тот, кто из окна прыгал, куда крупнее. И вообще-то Константин сам видел, как Юра домой уходил. Тут что-то не то… Он отошёл в сторону, и вдруг понял, что должен делать. Точно! Раз удалось разглядеть следы, то, может, выйдет посмотреть, куда после прыжка пошёл неизвестный? Он поднёс свечку ближе к снегу, и попробовал найти дальнейший путь убийцы. А путь его вёл в лес… Интересно, кто в последнее время был в лесу? Он вдруг почувствовал нарастающую панику, и чтобы выпустить эмоции принялся елозить ногой по снегу — так, чтобы уничтожить следы. Зачем он это делал — не думал. Просто так… надо? Он вернулся в тепло. Подкинул последние дрова, и поднялся наверх.
— Я планировал уж спать лечь… — признался он сове, — Но раз у нас тут… такое… придётся и утром службу пропустить. Не нужно никому знать, что с Тамарой стало. Пока мы не выясним, кто это сделал. Верно?
— У?
— Костенька… — он подошёл к «совьему дому», и встал перед ней на колени, — Скажи… ты же… это же не ты, да? Ты же не могла? А если могла, то… Тома напала на тебя, да?
Сова не ответила.
Он опустил голову, проглотил подступившие слёзы, и поднялся, — Ладно… Думаю, нужно с телом что-то сделать. Отпеть бы Томочку нашу, да похоронить по-людски… с мужем рядом!
— У-у! У-у-у! — взбунтовалась сова.
Константин отшатнулся, — Ты… чего? Думаешь, не стоит?
— У-у-у-у-у!!! — крылья её расправились, а перья встали дыбом.
— Ох…
Неужели Бог с ним через сову разговаривает? Гневается… видимо, что-то не то сделала Тамара при жизни, раз сам Бог так реагирует… Константина передёрнуло, и следующая мысль ему не понравилась. А не оправдывает ли он… убийство? А не оправдывает ли он Костю? А не оправдывает ли он… сам себя?
Он дал себе звонкую пощёчину, и скомандовал:
— Ладно! Потом решим, что дальше делать, но пока рассказывать никому не будем. Надо вынести отсюда Тому, и вынести как можно быстрей!
Отец
Юра лежал в кровати даже не стараясь подняться. Может, если сделать вид, что уснул, отец уйдёт? Хотя зачем обманывать… никогда не получалось. Отец всегда злился, если его разбудить, но сам он спать никому не давал — в частности, когда перебирал с брагой. Когда он забрал Юрку с кухни, сразу же отвёл в детскую. Уложил в кровать, и принялся что-то говорить. Говорил-говорил-говорил… Задавал вопросы, но ответа на них не дожидался — продолжал рассказ. Где-то путался, по несколько раз повторял одно и то же, некоторые из историй откровенно выдумывал на ходу, и никогда не замолкал. Юра такие вечера не любил. Полюбить такое, конечно, сложно.
В целом, даже громкий голос отца не помешал бы Юре уснуть, однако самому папе сон сына был далеко не на руку. Он лишь делал вид, что укладывает мальчишку спать, на деле же ему нужен был собеседник. А когда Антон был в таком состоянии… ну, разве нужен прямо-таки «собеседник»?
Скорее лишь чужие уши — не более! Когда Юра засыпал, отец его тут же будил, и продолжал говорить.
— Ты чё?! — возмутился он, — Ты… не дослушал!
— Я слушаю… — шёпотом сказал Юра, — Просто устал сильно.
— М-м… Так… что я говорил? Ах, да… было то лето жаркое-жаркое. Люди у нас все голые ходили! И я тогда такую рыбу поймал… матери твоей принёс. Мы её потом вечность целую ели!
— Голые? — уточнил Юра, ведь понимал, что это уже не самое правдоподобное преувеличение.
— Ага. Так вот. Я той зимой…
— Пап… — Юра взял его за руку, — Мне так спать хочется…
— Ну конечно! Так ты… — он икнул, — Спи… то есть дослушай мою сказку сначала, а потом и это… уснёшь. Так лучше спится!
— Я бы очень хотел дослушать… — соврал Юра, — Но я так устал…
Сил на то, чтобы переживать, что отец обидится, не было. Юра сжал его широкую ладонь, отпустил, и отвернулся, зарывшись лицом в подушку. Он услышал, как тяжело вздохнул отец, и как после вздоха сделал пару глотков самогона из бутылки. Сейчас уйдёт… ещё немного, и…
— Эй! — голос отца прогремел сиреной, — Это что такое?!
Юра обернулся, и от страха поджал под себя ноги, — Ч-что?
— Что у тебя в голове?
— А… — он аккуратно коснулся макушки, — Я… голову разбил…
— Сам?! Или помог кто? А-то смотри… я разберусь! Ты мне только скажи, кто тебя обидел!
Юра замер. Он смотрел в мутные глаза отца, отчётливо видел, как вздымалась от нарастающего возбуждения грудь, и так же отчётливо чувствовал запах бражки… В основном когда отец пил, он… он просто любил поговорить. Кто же не любит, верно?Однако иногда случалось и подобное — будучи пьяным, Антон становился… отцом. То есть, настоящим — он
интересовался сыном, укладывал спать, общался с женой… жаль, что в трезвые периоды всё это испарялось. Но иногда он переходил всякие черты… иногда доходил до того, что только и искал, с кем бы поскандалить. Ему нужен был лишь повод — только повод… В прочем, именно поэтому сейчас он разговаривал с сыном — даже жене уже надоело слушать весь этот бред. А тут… когда он заметил кровь… освирепел, словно не человеком был, а пираньей.
— Что с твоей головой?!
Сердце Юры бешено колотилось. Рассказать, что видел в храме? И тем самым подставить Константина? А можно ли это назвать именно что подставой? Если Константин как-то причастен к той кровавой куче… он ли это? И что там была за птица такая большая? А связан ли со всем этим… Бог? Целовал ли Бог Юру или же священник это придумал? Думать нужно быстрее — пока папа в таком настроении. Как бы то ни было, но Юре было приятно, что хотя бы отец так за него переживал — даже учитывая, что чувства те не отцу принадлежат, а выпитому самогону.
— Я… упал…
— Как?! Где?!
— В храме…
— А священник там на кой-хрен сидит?! Почему он не уследил?! Ну… — он поднялся на ноги, пошатнулся, и плюхнулся обратно, — Ну… сейчас мы с этим раз…
— Пап… — Юра сел, — Ты, наверное, не слышал, но сегодня кое-что случилось… В храме дверь заклинило, и… батюшка меня попросил помочь.
— Че-его?! — кажется, Антон действительно недопонял, — А сам он что?
— Нужно было… нужно было в окно залезть, чтобы изнутри открыть. Он бы сам не смог — не влез бы! Вот я и залез. А там… там…
— А… — он нахмурился и почесал макушку, — А… что там?
— Ну… сначала я упал, но потом…
Отец всё-таки сумел подняться на ноги, и, отдать ему должное, сделал это уверенно. Он прохрипел:
— Плевать! А-ну поднимайся, и пойдём с ним поговорим — с этим твоим святошей. А-то чего он… а-то… чего он?! Вставай, и собирайся!
Юра натянул на себя одеяло, — Ну… может, не надо? Я же сам упал… я про другое хотел рассказать!
Но Антон больше не слушал — махнул рукой, и вышел — хотя и не с перового раза — в коридор.
Сердце
На упаковку тела — именно так он это дело и назвал в своей голове —Константин потратил почти все свои вещи. Первым делом в ход пошли чистые простыни и пледы, потом пришлось схватиться вообще за всё подряд — свитера, кофты, рубахи. Он расстелил самый большой плед по полу, и перекатил на него тело. Тамарино тело…но, опять же, в своей голове было удобнее называть тело телом — а чьё оно как будто и неважно… Ну, почти. Хотя отдать Томе должное: перетащить её было довольно просто, старушка почти ничего не весила, а тело оставалось... податливым. Константин принял это за хороший знак — Бог помогает сделать всё грамотно, с божьей помощью Константин избавится от тела легко. Он перекатил её на плед, немного подумал, и спросил сову:
— Костенька, послушай… Ты случайно не знаешь, дошёл ли до Тамары её крест?
— У-у?
— Я же крест ей не отдал… Марье в руки передал, а та должна была с ягодами Томе отнести. Или… — он схватился за сердце, — Или к тому моменту Томочка уже… уже была… такой?
Теперь сова не просто «не ответила», — она отвернулась. Константин почувствовал подступающие к горлу слёзы. А если бы он вовремя крест освятил… была бы Тамара сейчас жива? Мысль оказалась слишком болезненной — он протёр ладонями лицо, и вернулся к делу. Из груды вещей вынудил кое-что личное — шерстяные детские штаны, которые когда-то Тамара сшила для него. Он в них, разумеется, давно не влезал, но не выкидывал — хранил как память. Но теперь Тамары нет… Нужна ли она — та самая память? Или может лучше забыть о ней, ведь душа её уже где-то далеко? Он помял в руках штанишки, и положил их Тамаре на грудь — прикрыл ими торчащие рёбра с запёкшейся кровью. Следом накрыл её простыней, укутал, и оценил работу. Увидев выступавшую даже через два пледа кровь, обложил тело вещами. Потом перетянул всё это дело веревками, и… был готов.
— Ох, Костя… сколько дел у нас ещё! Надо бы здесь прибраться! А-то мало ли кто зайдёт?
— У?
— Думаешь, пока оставить, и просто никого не пускать? В этой двери замка нет… как же не пущу? А если не послушают… Хотя… — он почесал затылок, — Ладно. Давай для начала от тела избавимся. Хоронить её ты не хочешь, верно?
— У-у! У-у!
— Я понял, милая. Выходит… нужно её где-то… спрятать? Но где?
Сова взлетела, и села на подоконник. Повернула голову к окну, и вытянула лапу — ту, что была с повязкой — указывая куда-то вдаль. Константин подошёл ближе.
— Ты права… нужно нести её в лес.
Он обернулся на плотно упакованное тело. А так и не скажешь, что тело — просто кучка старых вещей. Он поднял её на руки, подошёл к двери, и… спина его заболела, а голова закружилась. Лёгкая Тамара или нет — Константин, всё-таки, сильно устал. Он бережно положил её на пол. Сова словно спросила:
— У-у? У-у-у? — она подлетела, и села на Тамару сверху.
— Сил нет… Боюсь, по лестнице не спущу. Надоело туда-сюда бегать…
Костязамотала головой, но Константин понял, что это был, скорее, кивок. Она взмыла к потолку, подлетела к кровати, и… передала Константину кровавое сердце. Он брезгливо вытянул руку вперёд — боялся обидеть. Теперь он стоял в дверях, под ногами лежал труп, а в руке у него было ледяное склизкое сердце.
— Ты… — зашептал он, — Ты просто напомнила мне, да? Что вместе с телом стоит вынесли и… останки?
— У.
Константин и не сомневался, что это «у» означает твёрдое «нет». Голова закружилась сильнее, а в мыслях появилось чёткое осознание — Костя хочет, чтобы он это съел.
Антон
— Ты куда?! — Ева — мама Юры — цеплялась за плечи мужа, — Куда ты собрался?! Что случилось?
Антон уже был в коридоре. Он натянул на себя уличные ботинки, но ватник надеть не удавалось — он никак не мог найти рукав.
— Я… Ой…
Антон пошатнулся, и с грохотом ударился о стену.
Ева схватилась за голову, — Не смей никуда ходить. Не смей меня позорить!
— Не-е-ет… Я не оставлю это… это не оставлю… так!
Он дёрнулся, и отпружинил от стены. Теперь стоял на ногах. Попробовал объяснить, но… на самом деле и сам не понял, куда шёл. Вернее понял — шёл он в храм. Но зачем?
— Сына нашего обидели! — объявил он.
— Никто его не «обижал»! Не неси ты эту чушь! Ты, как всегда, хочешь скандала! Плевать тебе на сына!
— Не смей… — свирепо прошипел он.
— Я говорю правду! — на глазах Евы выступили слёзы, — Тебе давно плевать на него. Плевать на нас! Тебе просто скучно! Кулаки у тебя чешутся! Не смей Юрой оправдываться!
— Нашего… сына… — глаза медленно закрывались, но Антон не позволял себе слабости — он должен разобраться! Но… в чём? Он нахмурил брови, — Я иду… в храм. Там это… Юрка…
— Чего?! Он в храме душой отдыхает! Не смей у него это отнимать. Не позорь его!
— Но…
Наконец, он сумел надеть на себя ватник. Попробовал застегнуть, — не вышло — и коснулся плеча жены. Так хотелось объясниться… до боли в груди хотелось, чтобы она поняла Антона, чтобы осознала! В мыслях его аргументы звучали более чем убедительно, но наружу слова никак не хотели выходить.
— Сын… храм… голова его… кровь видел.
— Он ведь мальчишка! Мальчишки вечно что-то ломают, да головы разбирают. Ложись уже спать!
Но Антон спать не собирался. Может, и хотел, но не собирался! Настрой его был серьёзным — разобраться. А в чём… уже дело десятое. На самом деле хотелось простого человеческого… с кем-то поговорить.
— Я пошёл…
Ева не сдержала эмоций — толкнула мужа в грудь, — Ты нас позоришь!
— Пап?
Из-за угла выглянул испуганный Юра, — Может, завтра сходим вместе? Сейчас не надо… уже поздно…
Но Антон лишь отмахнулся. Дверь за ним хлопнула, и Ева злобно обернулась к сыну.
— Что ты ему сказал?!
— Ничего… — ответил Юра, и убежал к себе.
Прошу, не обижайся!
Константин чувствовал странное возбуждение. Не смотря на брезгливость, но сердце это действительно хотелось попробовать… тем более, что у него было ощущение, что попробовать его удалось уже. Но когда? Однако какая-то часть его души оказалась сильнее — еле-еле, но он оторвал взгляд от органа. Подошёл к шкафу, достал оттуда чуть ли не последнее исподнее, и обернул в него сердце. Следом прошёлся по комнатушке, и в то же — уже полностью кровавое — исподнее собрал части тела. Куски мяса, костей, зубы… кажется, даже нашёл язык. И хотя вся комната до сих пор была пропитана кровью и чистым животным страхом, стало немного чище. Органы он положил на тело, и привязал к нему верёвкой. Теперь уж точно видно, что это не просто гора одежды… сочившаяся и капающая кровь выдавала все секреты священника. Он долго думал перед тем, как перейти к действиям. Посмотрел на Костю, намереваясь спросить её совета, но в красных глазах увидел сильнейшее осуждение. От этого стало не по себе — сердце болезненно сжалось. Он расстроил Костю… и расстроил сильно. Но съесть сердце Томы… Как будто бы не стоит этого делать.Или…
— Костенька, ну прости. Просто я такое есть не привык… — объяснился он.
Но Костенька очевидно обиделась. Она села на «совий дом», и показательно отвернулась. Он спросил сову:
— Ты не полетишь со мной, да? Ах… — он хлопнул себя по лбу, — У тебя, может, рана твоя заболела?
Но Костятак и не отвечала, и даже не повернулась. Он тяжело вздохнул, и опять поднял тело на руки. Поднял, и тут же опустил обратно. Сказал:
— Нет-нет… Спускать тело вниз… Это и тяжело, и не совсем разумно — кровью всё запачкаем… Лучше бы… как-то иначе…
Взгляд сам упал на заколоченное окно. И зачем только заколотил? Чёрт дёрнул!Оставив тело, он принялся окно «расколачивать». Спустя время полностью его открыл. Сказал сове:
— А давай мы тело… в окно выкинем… Потом я спущусь, и в лес оттащу. Так будет куда проще!
— У… — соизволила ответить Костя.
— Снег запачкаю, да? Ну, да… запачкаю. Но потом и его соберу куда, да к телу отнесу. Просто если буду по лестнице тащить… сложнее будет!
Костявдруг распушилась, сверкнула глазами, и улетела из комнаты. Константин было бросился за ней, но остановил себя. Вот-вот рассвет будет… пора бы с делами покончить. Он крикнул:
— Подожди меня!
Схватил Тому, поднёс к окну, и приподнял. В глазах потемнело, свежий ледяной воздух взбудоражил уставшее тело, и он…
— Оп!
Тело полетело вниз. Глухой хлопок, кровь испачкала белоснежный снег. И… тишина. Чистая и нерушимая. Константин вытер руки о штаны, закрыл окно, бегло неаккуратно заколотил, и поспешил вниз. Костя покорно ждала его у закрытой двери.
Свидетель
Перед глазами всё плыло. Антон достал из куртки бутыль, и сделал несколько больших глотков. Стало немного легче, хотя и поплыло всё лишь сильнее. Услышав странный звук, он резко остановился затаив дыхание. Птица какая, что ли? Если так, то дело плохо — к беде! Когда перед ним вырос храм, Антон сделал последний глоток самогона. Вытер губы рукавом, а пустую бутыль бросил прямо в снег — уберут! О том, что, вероятно, убирать бутыль будет жена, он не думал. Как и о том, что бутыли, вообще-то, выбрасывать нельзя — вещица тонкая. Дыхание стало чаще, когда он принялся подниматься вверх по холму, и Антон даже успел пожалеть, что, в принципе, вышел из дома. А чего ради? Что там у Юрки случилось… он уже и не помнил. Да и, вообще-то, этот священник был не из тех, кто мог бы обидеть ребёнка. А раз так… то можно… просто поговорить...
