Полная версия
Он хлопнул себя по лбу, когда вспомнил причину ночной — или утренней? — прогулки. У сына-то голова разбита! Константин, может, мужик и неплохой, но за детьми следить обязан.
Антон почти добрался до двери, как услышал глухой хлопок резко разрезавший тишину. Он протёр глаза, решив, что показалось. Перепил, что ли? Вряд ли что-то такое крупное только что вылетело из окна со второго этажа. Из окна второго этажа храма!
А это важно.
Он до боли надавил на глаза пальцами. Потом присмотрелся. Как только чернота сошла, увидел, что под окном действительно нечто лежало. Но что? Уборку затеял святоша? Он выругался себе под нос — мог бы и оставить глоток на такой случай! Подумать, что называется, о непредвиденных обстоятельствах. Почесал макушку, попробовал найти бутыль, но не сумел. Придётся разбираться на сухую. Он подошёл к храму, миновав входную дверь — мог бы, конечно, сначала поговорить с Константином, но интерес оказался сильнее — что он там такое выбросил? Думает, кто-то будет за ним это подбирать? Ха! Это не какая-то пустая — и, между прочим, весьма ценная! — бутылка, это целая гора мусора. Чем ближе он подходил, тем отчётливее понимал, что ему, во-первых, не показалось, а во-вторых батюшка бросил кучей старых вещей в окно. Хотя… разве у него были новые вещи?
Антон подошёл ближе. Возле горы виднелось что-то яркое — тёмное и… красное?
В этот момент ветер поднялся, в открытый от удивления рот залетели плотные снежинки, а трезвость наступила куда раньше, чем Антон запланировал. Неужели это… кровь?
Сердце его бешено забилось, когда он приближался. Бросил быстрый взгляд наверх, потом на кучу, а следом и на подозрительно красные брызги. Зачерпнул красного снега рукой.
Понюхал.
Неужели это действительно кровь? Рука сама потянулась к чему-то, что было привязано к куче верёвкой. Это «что-то» казалось мягким на вид, однако потрогать как-то не хотелось — брезгливость нарастала. Но где брезгливость, а где Антон — выпивший в районе двух бутылей чистого самогона? Он грубо схватил кровавый кулёк в руки. Ткань расползлась, и из неё выпало что-то холодное и мягкое. Антон почувствовал нарастающую панику, ещё немного, и выпитый самогон полезет наружу — толку было пить?
Он развернул кровавый свёрток. В заледеневшие пальцы впилось что-то твёрдое. Руки затряслись, свёрток — вместе с содержимым — выпал из рук, а в ладони остался жёлтый сломанный… зуб? Антон закричал от ужаса. От здоровенного мужика не осталось и следа — вернее, сам-то он остался, но вот уверенность его пошатнулась. Голос стал высоким и писклявым, он упал на спину, и истерично отполз назад. И… как это понимать? Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы отличить зуб животного от человеческого. Даже больше: не нужно быть трезвым, нет необходимости в солнечном свете, чтобы угадать во всём этом… труп.
Антон зачерпнул снега и протёр им лицо. Стало немного, но легче. Он поднялся на ноги, и вновь склонился над кульком. Рядом с вязкой бордовой тряпкой лежало что-то, что напоминало сердце. Антон раньше видел сердца — в своё время (время его молодости) помогал Зое в забивке скота. Это… определённо сердце. Но не животного… Или святоша открыл какой-то новый вид скота или… это сердце билось в груди… людской?
Антон всё-таки вернулся к кульку. Перерыл его, и окончательно во всём убедился — зубы, сердце, куски плоти и даже какая-то кость. Он с отвращением отбросил это дело в сторону. А это что? Глаза зацепились за кучу старых вещей. Он сел рядом на корточки и заметил как вещица батюшки — трусы, что ли? — кровоточили. Взяв волю в свой массивный кулак, он разорвал ткань, что скрывала нечто ужасное.
Шерстяной платок был весь в крови и сполз вверх, седые волосы превратились в красные — сильно спутались. Векам было нечего прикрывать — глазницы пустые, в темноте казалось, что смотрят прямо в душу. Из рта — а рот ли это? — стекала густая кровавая пена. Сердце Антона всячески старалось выпрыгнуть прямо из горла, руки его тряслись, от прикосновений к… этому хотелось содрать с себя кожу.
Какого хрена здесь произошло?!
Он принялся оттирать кровь от рук. Резкий шум — хлопок двери. Шаркающие шаги приближались. Антон развернулся, попробовал подняться, но ноги утонули в снегу и крови. Перед ним выросла высокая фигура в тёмном одеянии. В левой руке он держал лопату. Антон обомлел.
— Ты чё… ты чё сделал-то?! — истеричным шёпотом спросил он.
— Антон? — Константин смотрел на него свысока не только потому, что лицо его находилось выше, — Ты что здесь забыл?
Антону удалось подскочить на ноги. Он сделал несколько шагов назад, согнулся в спине, и вытянул руки вперёд — боевая стойка. Прокричал не жалея голоса:
— Что ты сделал, грёбанный ты психопат?! Ты убил её?! Его?! Кто это?!
— Я не убивал… — голос священника был спокойным и ледяным.
— Что это?! — слёзы скатились по красным щекам, —Псих! Тебя на виселицу надо!
— Не кричи… не буди народ… — попросил священник.
— Да ты… — Антон не договорил — речь его резко оборвали.
Вдруг, совершенно ниоткуда — ей и взяться-то неоткуда! — появилось существо. Да непростое — с крыльями. Огромная птица буквально выросла из-за спины священника, размах её крыльев впечатлял — даже не сколько «впечатлял», сколько пугал до самых чёртиков. Глаза её светились в темноте кровавым светом, взгляд тот был умным — птица определённо понимала, что происходит. Она взлетела выше, и теперь парила в воздухе над головой Константина. Размеры её поражали — Антон не мог бы и подумать, что птица бывает такой огромной. Не птица — крылатый лось!
— Костя!!! — закричал от ужаса Антон, — Там! Сзади! Над головой!
Константин поморщился.
Медленно поднял голову, и… лицо его озарила счастливая довольная улыбка. Улыбки той Антон испугался куда сильнее, чем мертвого тела в старых тряпках. Тело-то оно тело… может, отпевал батюшка кого! Правда… почему из окна выбросил? Да кто ж правила в этих храмах знает! Мало ли, принято так у них.
Но птица…
Это уже не в какие ворота не влезало. Ни в ворота, ни в окно, откуда тело полетело. Поверье о бедоностности птиц не просто так появилось! Уж кому-кому, как не священнику знать это. Увидев птицу, Антон даже забыл о том, что поймал Константина на убийстве. Хрен с ним! Для начала избавиться от красноглазого демона! Он подумал, что из-за браги что-то ему привиделось. Повторил:
— Отойди, Кость, убегай! Над тобой птица! Над головой твоей прямо!
Шок Антона был настолько велик, что тот даже не знал, как его верно ощутить — перестал что-то чувствовать в принципе, лишь хлопал мутными от браги глазами.
Константин поднял руку вверх, и… погладил птицу по крылу.
Антон заметил на крыле её какую-то повязку — след человека. После этого птица как будто… улыбнулась. Не губами (где ж губы у неё?) — глазами. Она почти села на плечо Константина, но не смогла — попросту не поместилась. Когда тишину пронзил новый неестественно высокий гул, Антон не сразу понял, что это птицы голос. Голос её пробирал до самых костей, он не был похож ни на что, что слышал Антон раньше. Она протяжно закричала:
— У-у-у! У-у-у-у-у!
Не выдержав, Антон закрыл уши руками. Хотелось оглохнуть, лишь бы этого не слышать. Когда голос птицы стих, и Антон медленно поднял голову, заметил, что птица приземлилась на снег. Размер её не переставал поражать — ростом она была чуть выше пояса Константина.
Сам же Константин, в свою очередь, никак не реагировал не на крик, не на положение Антона. Он опустил голову, и сказал:
— Костенька, ты чего? Устала, поди, летать? Может, на домик твой тебе вернуться?
— С кем ты говоришь?! Сам с собой?! — истерично спросил Антон.
Услышав этот вопрос лицо священника переменилось — глаза округлились, губы сжались в тонкую бледную полоску. Он встряхнул головой, и сказал так, словно с Антоном они на каком празднике деревенском случайно пересеклись:
— Антон, что ты здесь делаешь? Уже поздно! Если ты, наконец, созрел для веры, то я, безусловно, этому рад. Но… уж прости, бога ради, рад не сейчас. Приходи, когда солнце встанет.
— Что с тобой?! Ты совсем из ума выжил! Психопат! Психопат!
Константин ухмыльнулся, — «Психопат»… — повторил он, смакуя слово на языке, — Что же это такое «психопатия»? Ты хотя бы раз в библиотеке был? Читал о явлении таком? Это выдумка!
Антон резво отмахнулся. Кулаки его сжимались, корпус он не разогнул — в любой момент был готов отстоять свою жизнь. Он сказал:
— Ты человека убил! Ты это сделал?! Признавайся!
— Антон, ты неверно понял… — попробовал объясниться он.
Но разве в такой ситуации можно принять объяснения? Понимая, что-либо он — либо его, Антон заорал во всю глотку, и бросился насвятошу. Он планировал сбить его с ног, скрутить, а следом и связать от греха подальше. Что с ним делать дальше не думал — решает пускай другой. Он сорвался с места, но Константин оказался манёвреннее, — вовремя отступил в сторону, и Антон упал лицом в снег. Пока он поднимался, услышал, как Константин подошёл ближе.
— Антон, остановись. Попробуй услышать Бога! — голос его звенел колоколом.
Ветер становился сильнее, откуда-то со стороны леса раздавался странный гул напоминающий тысячу голосов. Сова взмыла к небу, и принялась накручивать круги в воздухе. Антон обернулся, и увидел, что Константин был так близко, что можно почувствовать запах его тела. Антон крикнул:
— Не подходи!
— Но это ты хотел напасть… — ответил священник низким — словно чужим — голосом.
Антон поднялся на ноги, и рванул в сторону деревни. С правой ноги слетел ботинок, снег обжог ступню, но он знал, что останавливаться нельзя. Когда услышал звенящий удар, даже не понял, что случилось. Голова запульсировала от резкой боли, в глазах потемнело. Он свалился на колени, лицом упал прямо в снег. Лоб его горел, что-то тёплое растопило лёд, в ушах звенело. Он попробовал подняться, но силы его покинули. Темнота победила. Последним, что он услышал, было:
— Я не хотел…
Зачем ты это съела?
Лопата из рук священника выпала. Зрение его словно улучшилось, и теперь окружающий мир он видел уж слишком отчётливо, настолько, что не хотел бы на это смотреть. Он поднял голову к небу. Ах, вот в чём дело…Тучи так и не расступились, однако не пропустить через себя рассвет они не могли — начало светлеть. Он опустил взгляд вниз. Сначала на лежащую рядом лопату, потом на собственные трясущиеся руки. Посмотрел на Антона. Бражник лежал вниз лицом, снег медленно поглощал его тело, словно не снег совсем — болотные воды. Светлые волосы окрасились в красный, на затылке отчётливо виднелась рана, из которой сочилась водянистая алая кровь. Константин обернулся, и попробовал найти глазами Костю. Что это было? Но совы и след простыл. Тогда он сел на колени, и потряс соседа за плечо:
— Антон, ну, ты чего? Поднимайся…
Сердце его пропустило несколько ударов, когда он услышал нечто в ответ, но когда увидел приземлившуюся рядом Костюпонял, что это она. Она. Не Антон. Он потряс его сильнее.
— Эй! А ну-ка! Прекращай!
Но Антон уже прекратил. Прекратил навеки. Тело его было словно кукла — огромная кукла. Неживая и, вероятно, очень-очень тяжелая. Константин в ужасе посмотрел на сову:
— Кто его убил?!
И зачем только задал этот глупый вопрос? Ответ очевиден! Очевиден всякому, но…, но не Константину. Он спросил об этом Костюне потому, что хотел, чтобы она вину на себя взяла, а потому, что, и правда, не понял. Когда он увидел Антона, что рылся в самодельном гробу Томы… совершенно перестал соображать. Он стал словно сторонним наблюдателем — слышал диалог, чувствовал, как вибрировало горло, когда говорил, но не отдавал себе в этом отчёта. Его словно заперли в теле — в его собственном теле! Вообще-то, так оно и должно быть, однако контроль не должен пропадать. Он помнил их разговор. Помнил, как пытался образумить Антона — говорил о Боге! Но когда Антон задал тот вопрос… Константин почувствовал себя дурно. Ему вдруг показалось, что всё это страшный чужой сон, что последнее время ему попросту приснилось! «С кем ты говоришь?! Сам с собой?!»— этот вопрос Антона заставил сердце священника замереть. Дышать стало трудно, — почти невозможно — глаза потеряли возможность видеть. Мгновение? Лунный цикл целиком? Одному Богу известно… Однако… вот он здесь — возле мёртвого Антона встречает рассвет. Так…кто его убил?
— Костенька, мне кажется, я сознание потерял… — жалостливо сказал он, — Что это со мной? Переутомление?
— У-у! — она села на широкую спину Антона.
— Ах… — он ещё раз попробовал его разбудить, но не вышло, — Что же приключилось?
— У!
— И ты не видела? Странно это, верно?
Сова несколько раз мотнула головой — как будто пожала плечами. Константин попробовал перевернуть Антона, и у него это получилось, правда, с большим трудом. Он осмотрел лицо мертвеца, попробовал коснуться его в районе шеи — однажды видел, как так делала Марья. Тишина. Он поднялся на ноги. Сказал:
— Я… даже не знаю, что думать…
— У!
— Думать-то ладно… Делать-то что? Он… он… мёртв. Убили его…
Сова взлетела, и приземлилась на другом теле — теле Тамары. Константин тяжело вздохнул.
— Томочку мы решили не отпевать… То есть… и Антона не стоит. Верно?
— У!
— А-то нечестно выйдет. Как же? Тамару обделили! Чем Антон лучше? Мертвые все равны…
Он опять посмотрел в небо, — Светлеет, Костенька, светлеет… надо бы быстрее со всем этим разобраться. Унести их надо! И снег кровавый собрать. Наверху у нас потом разберёмся… Сейчас не время!
Ответа он не дождался. Аккуратно — ненавязчиво — согнал сову с тела Томы, собрал вновь органы в кулёк, всё связал, и понёс к телу Антона. Хотел друг на друга положить. Пока нёс подумал: а кто на ком сверху будет? Как решить? Вопрос деликатный… он подошёл, положил тело рядом, и… почувствовал кислый вкус во рту — тошнота подступила к горлу. Пока он органы собирал, Костенька…
Она сидела на груди Антона, лапой залезла к нему в рот, покопошилась, и спустя мгновение уже жевала его… щеку. Он схватился за голову.
— Душа моя, моя милая девочка! Ты так сильно оголодала, да?
Костясъела щеку Антона. Каким-то образом ей удалось зафиксировать рот открытым, и она полезла клювом внутрь. Съела язык, губы, проглотила даже глаза. От лица осталось лишь название — сова выела целиком, оставив на его месте кровавые ошмётки. Красного снега появилось куда больше — за один раз не вынести! Константин чувствовал, что не должен комментировать — не хотел смущать. Поймал себя на мысли, что даже рад — Костенькахотя бы поела. Невозмутимым голосом он сказал:
— Времени совсем мало… Что-то мне подсказывает, что мы не успеем… Нужно начать прямо сейчас — понесли их в лес!
Дела
Марья открыла глаза. К удивлению, выспаться ей удалось. Новый день встретил слабым светом, что с трудом пробирался через окна. Она потянулась, встала с кровати, и вышла на улицу. Потрясываясь от холода пошла в туалет. И именно там её и застали воспоминания… Странное поведение священника, Ангелины, Тамара подняла всю деревню на уши, мол, «демон в лесу!». Рассказ Томы о смертях в прошлом, странные бумаги в архиве, собственные интригующие мысли… Запертая дверь в храме и крест, что так и не вернулся хозяйке. Пропажа Тамары… уж лучше бы она не просыпалась! Хотя, на самом деле, было кое-что, ради чего стоило встать с кровати, а именно: документы, бумаги и годы. Марье не терпелось во всём разобраться! Однако она понимала, что если займётся этим сейчас — просидит до поздней ночи. Сначала стоит разобраться с остальным… Она нагрела на печи воду, умыла лицо, обтёрлась влажными тряпками, бегло перекусила. Вышла во двор, намереваясь убедиться, что Тамара в порядке, но планы её круто изменились. У дома стояли двое.
— Марья? Поможешь? — Ева прижимала сына к себе.
— Доброе утро… — тихонько и скромно поздоровался Юра.
— Ох… — Марья слабо улыбнулась, — Ну… конечно. Что-то случилось?
— Ну-у… — Ева тяжело вздохнула, — Не совсем. А ты… это… собралась куда?
— Да, но… потом. Сначала разберёмся с вами.
Ева кивнула, взяла сына за руку, и пошла вслед за Марьей в дом. После того, как лекарь проводила их в рабочую комнату, Ева начала объяснять:
— На самом деле… Мне нужна помощь деликатного характера…
Марья прищурилась, — Подожди… Я подумала, что у дитя твоего болит что! Что там у тебя «деликатное»? Если прям уж «деликатное», зачем Юрку притащила?
— Ну-у…
Марье показалось, что она разгадала смущение Евы — наверняка пришла просить травы от беременности! Не в первой, вообще-то… И про себя Марья, разумеется, успела соседку осудить — чего ради малыша с собой притащила? Она спросила:
— Ты уверена, что твой «деликатный вопрос» стоит задавать при Юре?
— Да! — ответила она, — Я к тебе, вообще-то, с двумя вопросами… И… да…один из них касается Юрки. Осмотри его голову. В норме всё? А-то он разбил себе затылок, — она виновато улыбнулась, — Мальчишки…
Марья вытянула руки приглашая к себе ребёнка. Тот нехотя подошёл. Что-то в нём определённо изменилось… Маленький Юра всегда был улыбчивым и весёлым, добрым и общительным — лекаря обожал! А сейчас… от того лучезарного мальчишки и лужицы не осталось — угрюмый, обиженный, словно ненавидящий всех и вся. Марья осмотрела его голову. Нашла довольно крупную рану на затылке. Взяла мазь, и принялась обрабатывать. Юра начал шипеть от боли. Марья решила его отвлечь разговором:
— Как же ты умудрился?
— Упал…
— Откуда и куда? Словно со скалы сорвался! Рана больша-ая… На что-то, видимо, напоролся.
— Наверное…
— Так откуда ты упал?
— С лестницы…
Она нахмурилась, — У вас же одноэтажный дом!
— В храме он голову вчера разбил. Представляешь? — устало сказала Ева.
Рука Марьи дрогнула, — Что? Как же… Ев, ты не слышала? У батюшки вчера дверь заклинило! Службу пришлось отменить. Как же это «в храме»?
— О, хотя бы ты не начинай! Юрец мне вчера и сегодня утром всю плешь проел этими рассказами!
Юра обидчиво заметил: — Я всего разок рассказал. Больше не буду…
— Так как ты в храм попал?
Юра пересказал Марье, что с ним приключилось. О кровавой куче наверху и огромной птице он решил умолчать. Ночка его была сложной… Дума думалась гигантская и совсем неясная — такая в голове не умещается, отчего черепушка болеть начинает. Так что… он так и не решился кому-то рассказать. Пришёл к выводу, что прав священник. Куча, так куча… Кровь? Ну… и что с того? Всего лишь жидкость…
Марья выдохнула, — Вот это… Ох! Ничего себе! А я думала, что Демид поможет нашему батюшке. А тут вон оно как… А чего Демида вы не дождались?
— Ну… — Юра резко замолчал.
Марья почувствовала что-то неладное. Да что же будешь делать?! Ещё и в этом предстоит разобраться. Поняв, что ребёнок говорить не хочет, Марья решила не давить — кому оно нравится, не так ли? Она сказала:
— Ты молодец. Настоящий герой!
В ответ Юра промолчал, чем окончательно зародил в душе Марьи тревогу. Когда рана была обработана, и Юра сел рядом с мамой, Марья спросила:
— Так. С одним мы разобрались… Что там у тебя второе?
Ева смутилась, — Я… мы… мы с Юркой вчера ночью вот о чём подумали… А есть ли от… кхм… увлечением… брагой какие лекарства?
— Что ты имеешь в виду? — спросила Марья, хотя, вообще-то, прекрасно поняла — об «увлечении» Антона знала вся деревня.
— Может, какой отвар? Или мази? Я готова на всё! Лишь бы ты помогла. Сил у нас с Юркой нет больше… Антон…
— Я поняла, — кивнула Марья перебивая, — ну… не знаю? Я не уверена. Нужно в библиотеке порыться, может, что найду. Я знаю, что нужно пить, если после браги плохо, но вот твой вопрос… Ты же именно о тяге его спрашиваешь, верно?
Ева кивнула, еле сдерживая слёзы, — Антон… — повторила она имя мужа, — Достал! Сил больше нет никаких!!! Вчера опять напился, и опять нам с Юрой покоя не давал. А потом… потом… как всегда! Позорить нас пошёл. И без того вся деревня о нём шепчется, и без этого он достал всех в округе! То дерётся, то липнет ко всем подряд со своим бредом! А вчера… он перешёл всякую черту. Из дому в ночи ушёл. И куда? В храм! Разбираться со священником из-за раны Юрки! Какой позор!
Марья задумалась, — М-м… Ну… не стоит переживать. Ты — не Антон, верно? Если он и «позорится», то вы здесь не причём!
— Уже дошло до того, что дело не в «позоре». Не вернулся он ночью. И я очень сомневаюсь, что в храме остался. Где он ходит? Не уснул ли в снегу? Не замёрз до самой смерти? — она всхлипнула, — Нет… Надо что-то менять!
Марья прикусила губу, — Антон пошёл ночью в храм… И… не вернулся… — повторила она.
— Да. — Ева поднялась, и потянула за собой сына, — Так… ты подумаешь над тем, что сделать можно?
— Подумаю… — ответила Марья даже не посмотрев на собеседницу, — Провожать не буду… — продолжила она, устремив взгляд в одну точку, — Думать я начала уже!
Соседки
Шаг Тани был тяжёлым и отрывистым. Брови её сползли на самые глаза, зубы плотно сжаты, а губы побелели от напряжения. Она обхватила себя обеими руками, и даже не обернулась, когда услышала голос Толика. Тот кричал ей вслед:
— Ну чё ты начинаешь? Я тебе ничего не обещал!
Она всхлипнула, и ускорила шаг. Не обещал? Ага, как же!А разве страсть их обещанием не была? А как же взгляд его влюблённый? Глаза врать не могут! Не обещал…Чтобы понять, что отношения серьёзные — слова совершенно не нужны! По крайней мере, так думала Таня. Она ведь уже и часть вещей к нему принесла, и даже с матерью поссорилась. Уже имя ребёнку общему придумала, научилась ткань будущую обрабатывать! А он что? А он… оказался таким же, как и остальные! Когда Надежда — соседка их — пришла вещицу новую просить, Толик тут же переменился. Не постеснялся прямо при Тане глазки ей строить, даже соврал, что одинок! Услышав эти слова, Таня разозлилась не на шутку. Сначала разобралась с Надей, а потом и Толику досталось.
— Ты «свободен»?! «Одинок»?! — кричала она покраснев от злости, — И как ты только посмел так сказать?!
Толик чесал макушку сидя в кресле, — Танюшка, ну, я же действительно «одинок». Мы с тобой лишь друзья… Мы не супруги!
Таня сделала вид, что слов его не услышала, — Как ты посмел?!
— Я не понимаю… — честно признался он, — Что ты от меня хочешь услышать?
— Извинений!
— За что?!
Таня так сильно разозлилась, что подошла к нему вплотную, и ударила прямо по голове. Он запищал, выругался, и… Таня испугалась. А что, если ответит? Набросила куртку, и выбежала на улицу. И вот… шла.
На слова Толика решила не отвечать. Хотелось, конечно, но лучше бы показать, что обида её крепка, и ему стоит извиниться! И, вообще-то, не только «извиниться»… Мог бы и супругой, наконец, сделать. Иначе уже невозможно — про гордость забывать нельзя. Она ждала, что он догонит, к себе развернёт, поцелует. А он… Таня всё-таки остановилась. Обернулась, а Толика и след простыл. Она разозлилась лишь сильнее.
— Да пошёл ты! — крикнула она в пустоту, и ускорила шаг.
Спустя недолгое время она остановилась у родного дома. Переходить через калитку не спешила — не хотелось. Нет-нет… только не это!Сейчас ещё и мать настроение подпортит — начнёт морали читать, так ведь ещё и скажет, что прав был Толик! Таня не сдержала слёз, и подняла голову к небу. Прокричала:
— За что мне это всё?!
К счастью, ответа не дождалась. Когда мороз окончательно завладел телом, пришлось пойти домой. Она уже вовсю готовилась к разговору с матерью, и даже начала подбирать фразы, которыми будет защищаться от нападок. Что-то вроде: «Не лезь в мою жизнь!» или «Ты ничего не понимаешь!» и всё в таком духе. Таня глубоко вздохнула, перед тем как подняться к порогу, однако… однако счастье — а счастье ли? — ей широко улыбнулось — у двери она заметила помятую корзинку. Неужели мама так и не вернулась? Странно… но в любом случае хорошо! Она подняла корзинку, и отряхнула от снега. Обратила внимание, что раз корзинку так замело, вероятно, простояла она у двери как минимум всю ночь, а то и дольше. Таня попыталась вспомнить, что говорила Марья. Хм… она упоминала, что мать проведать хотела. Видимо, она же и оставила корзинку. Таня занесла её в дом.
Дверь за ней хлопнула. Она потянулась снять сапоги, но быстро пожалела о решении — кажется, в доме было даже холоднее, чем на улице. Не раздеваясь, прошла внутрь, и потрогала печку. Холодная. Мать ушла давно… Тревожные мысли пытались пролезть в её голову, но Таня профессионально от них отмахивалась. Надоело! Заколебало! Если с матерью действительно что-то случилось, то сама она и виновата. Нечего шататься было по деревне. Всё-таки она старуха, а не бродячий пёс!
