Полная версия
Или его? Юра не понимал, что видит. На полу лежало что-то, чему он объяснения найти не мог, однако кое-что точно знал — красная вязкая жидкость повсюду — кровь. Он сглотнул подтупивший к горлу ком. Его затошнило, хотелось ни то, что убежать, а бросится прямо в окно, его, при этом, не открывая — настолько жуткой была открывшаяся картина. Он сумел распознать ноги в высоких старых сапогах и длинной юбке, скользнул взглядом дальше, но наткнулся на тупик — всё было залито кровью, повсюду разбросано что-то, что походило на мясо. Как только взгляд его упал на торчащие кости, он отчётливо понял, что не будет дальше смотреть. Резко отвернулся, зажмурил глаза, но не убежал — что-то его здесь держало. Мгновение спустя услышал взмах, в лицо ударил воздух, а в нос запах сосен. Он открыл глаза. Птица зависла перед ним в воздухе, в лапе держала что-то кровавое. Слёзы полились из глаз мальчишки, на что сова ответила лишь:
— У… у…
Что ты видел?
Константин весь извёлся. Ходил из стороны в сторону, до боли кусая собственные губы. Он уже с десяток раз позвал мелкого уродца, но тот делал вид, что не слышал. Вот же козлина малолетняя!Что он там делает? Наверняка ворует! Разумеется, ворует! А что ещё от него можно было ожидать? Константин так сильно переживал, что попробовал протиснуться в окно, но не сумел до него достать даже кончиками пальцев. Он несколько раз обошёл храм. Орал в приоткрытое окно, проклинал мальчишку разными — не самыми приличными — словами. В конце концов, не выдержал, и вернулся к двери. Начал долбить по ней ногами и руками. Кричал, срывая голос:
— Немедленно открывай! Немедлен…
Щелчок замка. Момент, и дверь распахнулась. Холод пронзил всё тело, но не снаружи — изнутри. Константин открыл рот, и сделал шаг внутрь. Зашёл. Перед ним стоял Юра, глаза его были мокрыми, густые белёсые волосы взлохмачены, а руки вцепились друг в друга замком. Константин выдохнул, вздёрнул подбородок, и спросил:
— Значит… сам открыл, да?
Мальчик молчал. Он прятал взгляд мокрых глаз, не мог устоять на месте — теребил носком ботинка пол, как будто хотел продырявить его до самой земли. Тогда Константин повысил голос:
— Как ты открыл дверь?
— Я… — голос был странным — таким же, как и раньше, но словно мёртвым, — Я… не сразу понял, что с дверью. С первого раза не получилось… Но со второго…
— Ты можешь нормально объяснить, что произошло?!
— Дверь была… ну… заперта изнутри.
— Что?! Но кто бы это мог сделать?!
— Я не знаю… — глухо ответил он, — Может, дверь сама закрылась?
Всем телом Константин чувствовал, что мальчик до смерти напуган. Он бы, может, решил, что Юра увидел Костю, но разве ж можно её испугаться? Очароваться — разумеется! Но страх? Он спросил:
— Что с тобой такое? Ты весь дрожишь. Ты здесь видел что-то?
— Нет! — резко ответил он, — Я здесь был один!
— Тогда в чём дело?
Он пожал плечами, — Не знаю… устал просто. Я рано встал! И вообще… много всего разного сделал за день…
— Как ты понял, что дверь заперта?
— Ну… я не сразу замок заметил. Потом вот заметил, и открыл его. Это оказалось легко!
Константин прищурился, — Ну… хорошо. Спасибо тебе за помощь. Может, есть хочешь? Давай поедим, и за дровами вместе сходим? А-то тепло, кажется, ускользает…
— Ну… н-нет, спасибо. Я это… дома поем. А дрова… а вам прямо очень надо, да? А-то, может, утром помогу вам?
— Вижу, — он слабо улыбнулся, — устал ты. Что же… не буду тебя мучать! И ещё раз спасибо. Может, хочешь что-то? Книжку, может, тебе какую дать?
Взгляд его просиял, — А…, а есть у вас про…
— Про что?
— Про… ну… которые… летают…
— Что? Про птиц, что ли? — он насторожился, — А чего это ты ими заинтересовался?
— Просто так! — прокричал он, и вытянул вперёд обе руки, — Просто так…
— Была у меня такая книга, но потерял я её. Как найду, — тебе принесу. Ладно?
Юра кивнул, и пошёл в сторону двери, не прощаясь. Голова в пол, голос, словно вот-вот разрыдается. Впрочем, было видно, что он и до этого плакал. Когда мальчик коснулся ручки, Константин сказал ему в спину:
— Знаешь, Юрка… Некоторые люди слепы. Не в том плане, что видят плохо, а в том, что некоторые вещи увидеть или услышать им невозможно. А есть люди… особенные люди, взору которых может открыться кое-что необычное. Взору или слуху… Иногда что-то как привидится или ухо что уловит… так и подумать плохое можно. Но на деле это неплохо, а напротив: замечательно! Если такое с тобой случится, — ты не переживай. Это может означать, что ты избранный. Поцелованный самим Богом!
Юра так и стоял спиной, вцепившись в ручку двери. Тихо спросил:
— А если такое бы со мной случилось, то что бы это значило?
— Это бы значило, что тебя сам Бог выбрал! Но тут очень важно никому об этом не рассказывать. То есть… никому, кроме того, кто с Богом, так или иначе, связан. Понимаешь?
— Это… это вы, да?
— Да. Я. — глаза священника сверкнули, — А теперь беги домой… и помни о моих словах.
Он кивнул, и ушёл.
Всё, что могла
Марья увидела тень вдали — совсем близко к лесу. Сердце её сжалось от страха, всё нутро требовало убежать домой. Марья замерла, и пообещала себе, что сразу же отправиться спать, как выполнит задуманное. А именно: Марья собиралась встать у входа в лес, и покричать. Ни то, что хотела просто бездумно орать во всю глотку (хотя и таким идеям место было), она собиралась попробовать позвать Тамару. Сама в лес не пойдёт, — опасно — но хотя бы попробует Томе помочь. И вот… она почти у цели. Правда промелькнувшая тень сбила с настроя. Она затаила дыхание, и принялась оглядываться, стараясь понять, что видела. Прищурилась, и опять! Движение где-то в стороне деревни. Страх немного отпустил, и даже что-то вроде облегчения на неё капелькой попало. Решив, что по деревне никакое чудище лесное гулять не может, она побежала за тенью. Снег под ногами противно скрипел. Во время бега увидела кого-то опять: небольшая фигурка быстро-быстро шла по главной дороге. Марья прибавила скорости, но сил было катастрофически мало. Тогда она крикнула:
— Эй! Постой!
Фигурка вздрогнула, и сорвалась с места. Пришлось сорваться и Марье. Она бежала и кричала вслед:
— Стой же! Это я — Марья! Тома, это ты?!
Но незнакомец — или знакомец? — убегал так, словно она не Марьей, а демоном лесным представилась. В итоге сил на погоню не хватило, и пришлось остановиться, чтобы унять боль в лёгких. Она хотела прокричать что-то ещё, но не сумела — боль сковала. Марья вытянула руку со свечой вперёд, но ожидаемо ничего не увидела. Может, Тамара вернулась? Но почему убегала? Да и вообще… слишком маленькой та фигурка была — Тома крупнее будет. Хотя… Тамара, в принципе, росточка небольшого, сухая и хилая. Может, всё-таки, она? Кто знает… Когда дыхание выровнялось, Марья обернулась к лесу. А нехило она так пробежала… хотелось убедить себя, что-то была Тамара, и со спокойной совестью вернуться домой, однако странное чувство надвигающейся беды не позволило этого сделать. Пришлось взять себя в руки, и вернуться к лесу. Так Марья и сделала. Опять остановилась на границе между деревней и плотно расставленными массивными стволами деревьев, и осмотрелась. В этот раз никого… Она выпрямила спину, и со всей силы закричала:
— Та-ма-ра! То-о-ома!!! Иди на мой голос, если потеря-ялась!
Повторила несколько раз, и затихла. Опять осмотрелась, и повторила. Вытягивала имя Тамары так долго, пока голос её не сорвался.
— То-о-о-о-о-ома! Тама… — она раскашлялась, — Та… — голос стал хриплым и шершавым.
Сердце ёкнуло, голова заболела, и в эту же секунду свеча погасла — догорела до конца. Марья бросила крошечный кусочек воска прямо в снег, и… поняв, что более ничего сделать не сможет — без риска для собственного здоровья – пошла домой.
Костенька, ты видела убийцу?
Константин стоял на пороге наблюдая за улицей. Дверь он придерживал рукой, хотя и понимал, что чем больше держит открытой, тем больше мороза пустит. Однако закрывать не хотел — боялся, что вновь что-то случится с замком, а открыть не выйдет. Юра пропал из поля зрения уже довольно давно, но Константин не спешил домой. И опять же, он… боялся. Константин до тупой боли в висках боялся будущего. Всё-таки… Юра что-то видел. Что-то…Он видел не «что-то», а «кого-то»! Но всё равно в груди горело ощущение, что Константин недопонимал.
Он долго смотрел вдаль. Интересно, что сейчас делает Юра? Скорее всего, домой уже вернулся. Попросил мать об ужине? Или, может, сразу лёг спать? Или… или влетел в свой сарайс заплаканными — а именно такие они у него были — глазами… Мать сразу бросилась успокаивать сына, отец начал расспрашивать. Юрец не справился с эмоциями, забыл о наставлениях Константина, и всё рассказал…
Но что это — «всё»? Рассказал, как увидел в церкви сову? Поведал о священнике, что "пригрел дома птицу"? Константин заскрежетал зубами — не стоило его так просто отпускать!
Он вглядывался в темень ночи ещё долго… Так долго, что сам себе удивлялся — там, наверху, его ждала Костя! А он чем занят? Рассматривает округу? Было бы что! Он тяжело вздохнул, и-таки вернулся в храм. Немного замялся у двери, и закрыл её на замок — мало ли, кто захочет прийти? Времена отныне изменились, и если раньше запираться казалось чем-то странным, теперь это первая необходимость. Замок щёлкнул, Константин подошёл к печке, и закинул пару дров. Вообще-то, стоило бы сходить за ними, но… до утра точно хватит, а в очередной раз покидать родные стены? Уж лучше замёрзнуть и превратиться в чистый лёд! Когда стало чуть теплее, он повесил куртку, и, наконец, позвал:
— Костенька? Костенька, выходи! Теперь мы точно одни!
Но сова откликнуться не спешила. Может, стоило сказать не «выходи», а «вылетай»? Константин тяжело вздохнул. Взял кусок хлеба, сел на стул, и задумчиво проглотил кусок. Подумал. Поел, и решил всё-таки потревожить её покой. Он дал ей достаточно времени побыть одной.Довольно!Размышляя о том, кто мог запереть храм изнутри, он взял с амвона почти догоревшую свечу, и поднялся по лестнице. Предупредил:
— Я дал тебе время, Костенька. Надеюсь, ты хорошо без меня отдохнула. Но теперь я к тебе захожу!
Он улыбнулся предвкушая встречу с любимой совицей, но...
Металлический запах крови ударил в нос ещё до того, как Константин открыл входную дверь. Сердце его начало бешено колотиться за пару мгновений до того, как он потянулся к ручке. Привкус гнилой плоти встал во рту примерно в ту секунду, как взгляд упал на окровавленное тело. А осознание произошедшего не наступило ни до, ни после того, как он увидел всё.
Константин замер в дверях боясь даже вздохнуть. Посреди комнаты лежало тело — именно, что тело! Самое настоящее, дурно пахнущее, но увы, уже не живое. Константин и раньше видел трупы, что-то в этом, но понимал.
Взгляд его скользил по измазанным кровью стенам, упал на собственную кровать, и глаза его округлились, когда он понял, что какой-то орган терпеливо ждал его на подушке. Сова мирно сидела на «совьем доме», и внимательно следила за священником. Вероятно ждала, что Константин как-то отреагирует, но он уже успел забыть, как правильно дышать. Кровь мелкими кривыми дорожками стекала на пол, в каких-то местах уже засохла, а в каких-то была свежей, словно пустили её совсем недавно. Константин вытянул руку со свечой вперёд. Может, показалось? Трясущимися руками он поставил её на стол посередине, чтобы увидеть больше. А стоило ли? Как только он разогнул спину, встретился взглядом с совой. Глаза её казались ещё ярче, чем раньше. Взгляд был внимательным, умным. Казалось, что если немного напрячься, то выйдет прочитать мысли.
— Костенька, что это? — испуганным шёпотом спросил он.
Но сова не ответила священнику. Видимо, разговаривать не хотела… Такая его Костя— с характером! Он поджал губы, и взгляд невольно упал на бездыханное тело.
Кровь запачкала всю юбку, угадать, чьи на теле ботинки было сложно — кто бы мог только подумать, что в теле человека так много жидкости? Константин не смог смотреть долго — тошнило, голова от всего этого шла кругом. Он отвернулся, и вынужденно посмотрел на стену.
Вздохнул.
Немного погодя опять взял в руки свечу, и подошёл ближе. Вся стена, что находилась за телом, была в крови.
Кровь-кровь-кровь…
Слово било изнутри по вискам, — билось подобно сердцу, но не о грудную клетку, а о черепную коробку в голове, слово то не позволяло нормально подумать. Кровь-смерть-кровь-убийство…Константин ничего не понимал. Как умалишённый смотрел в стену, глаза его, казалось, и сами налились кровью.
Во рту он отчётливо чувствовал вкус крови…
При чём не той, что чувствуешь, когда случайно прикусываешь губу, а той, что вытекла из этого тела — Константин словно попробовал мясо жертвы. Он дёрнулся, метнулся в сторону, но всё равно вернулся к стене. Смотрел, угадывал на ней причудливые узоры. Рука сама потянулась, а палец сам по себе коснулся одной из кровавых дорожек. Он посмотрел на руку, и потёр пальцы. Понюхал. Как будто бы… он уже чувствовал этот запах… как будто он это… ел? Он начал носиться по комнате. То влево, то вправо, то подпрыгнет, словно хочет достать до потолка. Поначалу он огибал тело, но потом совсем потерял контроль, и пришёл в себя только тогда, когда услышал хруст под ногами. В тот момент он опять замер. И хотя не хотел, но медленно посмотрел вниз. Одна нога стояла на полу, а вторая упёрлась в разорванную грудную клетку тела. Ботинки его были мокрыми не только от крови, но и от растаявшего снега. Некогда засохшая кровь вернулась к жизни, цвет её стал ярче, количества стало больше.
— Костя!!! — истерично заорал он, — Это кто?!
Сова отвечать не хотела.
Продолжала наблюдать за ним цепким и умным взглядом. Хотела бы она назвать имя умершего? Или, быть может, собиралась оставить его при себе? Совсем медленно, почти так же, как стекала густая капля крови по стене, к Константину начало приходить осознание. Всё его жилище испачкано в крови и кишках, посередине лежал труп, что вот-вот начнёт разложение. В углу сидела огромная сова с красными глазами, на подушке лежал человеческий орган, а сам Константин…
Что он творил в последние дни?
Он обхватил голову обеими руками, и закричал во всю глотку. Просто кричал — не хотел что-то донести, орал так, как, наверное, орал лишь при рождении.
Гул встал в голове, кровь забурлила не только в венах, но и на стенах — он не видел, но знал, что всё в помещении шевелилось. Костяначала махать крыльями, но не для того, чтобы улететь, — может, она повторяла за хозяином?
Он упал прямо на тело, раздробленная кость больно царапнула, и упёрлась в бедро, в открытый из-за крика рот попало что-то вязкое. Стол его начал дребезжать так, как наверняка трясётся мебель при землетрясении, сова хлопала крыльями так громко, что звук тот почти перебивал крик. Он захлебнулся, но продолжил кричать — вокруг не смотрел, ведь ощущал, как нечто нехорошее здесь объявилось. Взмахи крыльями Костистановились всё интенсивнее, стол уже подпрыгивал на месте, кровать ездила с противным лязгом, царапая деревянный пол. Стёкла в окнах дребезжали, за окном раздался гул улетавших в небо птиц. Голос Константина хрипел, в ушах заложило, Костяне выдержала, взлетела, и принялась летать по комнате кругами с той скоростью, что расплывалась в воздухе.
Константин попробовал подняться, упал, сломанное ребро трупа пронзило кожу внизу живота. Он поднялся, но вновь упал — Костя сбила его с ног, пролетая над головой. Он кое-как слез с тела, пополз к двери, и вдруг сердце его заболело. Он коснулся собственного рта, и с ужасом понял, что крик его давно стих.
Его…
а чужой до сих пор грубо разрезал воздух и больно бил по ушам. Он закрыл уши руками, и принялся молиться.
— Господи, помоги… Господи, помоги. Помоги остановить это!
Губы его дрожали — шептали молитвы. Что-то вроде барабанной дроби слышалось откуда-то со стороны леса, с каждым новым кругом Костяускорялась, поймать её взглядом было нереально — она достигла той скорости, что в мире не существовала. Чужеродный — нечеловеческий — крик становился всё громче.
— Господи, спаси, господи, помоги, спаси-помоги-прекрати… — беззвучно шептал Константин, коснувшись лбом кровавого пола.
- Помо...
Дверь хлопнула так, словно кто-то ударил по ней со всей силы, ледяной ветер начал трепать седые волосы священника, «совий дом» с грохотом упал на пол. Кровать уже не просто «дребезжала», — каталась по помещению из стороны в сторону, словно храм стоял не на земле, а на лодке, что попала в шторм.
Стол упал на бок, бумаги книги и перья свалились вниз, и спрятали собой кровавое тело. В дверь внизу кто-то начал долбить огромными железными кулаками, со стены сорвалась икона, и ударила Константина по затылку.
Вдруг окно в комнате распахнулось, барабанная дробь с улицы оглушила, и…
Резко наступившая тишина оказалась куда страшнее постороннего неестественного шума. Сова резко остановилась, и медленно, вальяжно, села на край кровати. Грохот внизу остановился, а свеча погасла в тишине. Константин поднял голову.
— Я… умер? — беззвучно спросил он.
Но если это так, разве кто-то сумеет ответить?
Упав лицом в пол он продолжил молиться.
- Спаси и сохрани... Спаси и помоги...
Родители
Юра захлопнул за собой дверь. Дышал он так тяжело, что не слышал ничего, кроме собственного сопения. Не смотря на ночной мороз спина была мокрой от пота. Волосы спутались, глаза, определённо, были красными после пролитых слёз. Он прижался спиной к двери и попробовал отдышаться. Зажмурился, и… дёрнулся, словно получил удар по затылку. Обернулся к двери, потянулся за замком, но, увы: замка у них нет. Юра встряхнул головой, и прошёл вглубь дома. В его жилище было значительно холоднее, чем в храме, но всё-таки, жить можно. Старые стены давно прохудились, в спину ему поддувал ветер, словно торопя. Запахи дома были такие же, как и всегда: пахло варёной морковью, чем-то кислым и папиной брагой. Полы давно не видели метлы, в коридоре были разбросаны вещи, однако Юра был рад всё это видеть и чувствовать — он был рад родному дому. Когда всю жизнь живёшь в запахе браги, начинаешь этот запах воспринимать, как родной. Он остановился у дверей родительской спальни. Зайти или нет? Вообще-то, хотелось… немного подумал, и решил сначала проведать кухню — вдруг, мама там? От отца толка ближе к ночи мало… Он заглянул в кухню, и лицо его озарила улыбка — мама сидела за столом, опустив голову на руки.
— Мам? — аккуратно позвал мальчик.
Женщина нехотя подняла голову. Глаза её были заспанными, под ними виднелись тёмные круги. Кожа на шее напоминала кожу лягушки — интересно, а мама умеет квакать? А если умеет, то почему скрывает? Её светлые вьющиеся волосы были спутаны так же, как и Юры — а-то и сильнее. Она смерила сына недовольным взглядом. Сказала:
— Какого хрена ты не спишь?
Юра смутился, — Я только пришёл…
Она нахмурилась, — И где ты был?
Он медленно подошёл к столу, и сел рядом. Опустил голову, и тихонько ответил: — Я был в храме…
Она поморщилась, — И в кого ты такой родился?
Он пожал плечами, — Не знаю…
Она махнула рукой, — В «храме», так в «храме»! Нагулялся? Теперь иди спать! А матери лучше не мешай…
— Но, мам… Я хотел поесть. У нас есть еда?
Она вопросительно выгнула одну бровь, — «Еда»? А сам как думаешь? Думаешь, мы какие-то обделённые, да? Конечно, «еда» у нас есть! А ты думал, что нет?! Святым духом, как Костя твой, питаемся?!
Она раздражённо поправила волосы, и резво подскочила. Движения её были резкими — пугающими. Когда она зашуршала чем-то, Юру передёрнуло — звук этот напомнил увиденное. В итоге, мать поставила перед ним тарелку с варённой свеклой и луком. Юра потянулся к овощам, и… С чего он взял, что овощи варёные? Они оказались сырыми, но Юра-таки принялся грызть свеклу. Мать наблюдала за ним какое-то время, а потом сказала:
— Будешь здесь сидеть? Бери тарелку, и иди к себе!
Юра замер не дожевав. Вытер рот рукавом, с трудом, но проглотил словно каменную свеклу, и сказал:
— Мам… А… посмотри, что у меня на затылке?
— Зачем?!
— Мне кажется, там что-то было…
Он затаил дыхание, ожидая, что мать примется рыться в его голове. Вообще-то, Юра солгал, когда попросил посмотреть «что там». «Что там» он уже прекрасно знал — там кровь! Юра упал с лестницы, когда проникал в храм через окно. Ему было как-то неловко рассказать об этом самому, и он ждал, что мама сама расспросит. А она… она небрежно осмотрела его затылок, взяла тряпку, и быстро вытерла кровь. Бросила на тумбу, и сказала:
— Вот балбес! Наигрался, да? Набегался, маленький ты негодник? Голову себе разбил! Дурак натуральный! — она поджала губы, — Ну, ничего… с кем не бывает. А теперь… иди!
Но Юра уходить не хотел. Он посмотрел на маму серьёзным взглядом, и решил подтолкнуть её к расспросу:
— А я не играл… я сегодня только в храме был! В храме и дома.
— И где ты голову разбил?
— Ну…
Он не сдержал улыбки. Наконец-то!Наконец-то мама спросила! А ему даже не пришлось позориться — начинать жаловаться самому. Повезло!Хитрость маленького Юры только что увеличилась — был бы какой-то счётчик, он бы наверняка показал плюс один. Он загадочно ответил:
— Я разбил её в храме…
Юра опустил голову, лишь бы мама не увидела хитрую улыбку. Душа его пела от радости какие-то странные, короткие, но всё-таки песни, с самого раннего детства он пытался вызвать у матери чувство беспокойства, и теперь, кажется, получилось. Юре очень, очень и ещё раз оченьхотелось рассказать маме о том, что он увидел там — наверху — в обители Константина. Но заводить разговор самому? Ну уж нет… стыдно как-то — словно жалуется, так ещё и навязывается. Мать в то же время молчала. Прикидывала что-то в уме? Начала догадываться, что случилось нечто? Она пожевала губы, и сказала:
— Аккуратнее в следующий раз! Иначе не пущу на твои поганые службы!
Юра поник. Потыкал пальцем в сырую луковицу, и…
— Мам…
— Что?!
— Там, в храме…
— Чего?! — не выдерживала долгих пауз она, — Что там?
— Ну… — он прикусил губу.
Внутри боролись двое: желание рассказать и детский, но всё-таки довольно большой страх после слов священника. Может, Юра, и правда, «поцелованный Богом»? А раз так, то, разве стоит ему рассказывать? Юра никак не мог понять. Пока он молчал, мать повторила вопрос:
— Ну, что там? Что-то интересное или нет?!
Юра взял в ладонь лук, и принялся его сжимать как игрушку. Говорить или нет? Верить Константину или не стоит? Если бы такие вопросы встали перед ним вчера, то ответ был бы более чем очевиден: конечно, не говорить, разумеется, верить! А как же не верить? Константин очень-очень и, опять-таки, в третий раз «очень» хороший человек! Юра всегда ему верил больше, чем родителям, даже больше, чем себе! Но после того, что он видел? Он сжал луковицу, а потом резко откусил большой кусок — слёзы из глаз не полились, ни то все выплакал, ни то лук мать выращивала летом откровенно плохой. Он почти принял решение, однако озвучить его не успел — терпение матери лопнуло.
— Так, ну всё! Я ждать ещё буду? Хочешь поговорить, иди к отцу и трещи с ним хоть до посинения! Папа твой как раз в настроении поболтать.
Он схватил мать за рукав. Вот это её коронное «папа в настроении поболтать»… Ничего из этого хорошего не выйдет.
— Мам, не надо! Я лучше спать по…
— Ан-то-о-он! — раздался высокий визг женщины, — Ан-тон! Сын твой тебя звал!
Надкусанная луковица покатилась по полу, Юра бросил на мать презрительный взгляд, и почти убежал к себе, как вдруг… в коридоре послышались медленные косолапые шаги. Бежать поздно… Большая тень показалась у открытой кухонной двери. Она неестественно извивалась, словно шёл далеко не папа — огромная змея! Юра, может, был бы больше рад змее, ведь он уже по шагам определял отца, и, разумеется, понимал, в каком тот будет состоянии. Шёл отец Юры громко — врезался в стены, и сразу стало ясно, что мать не врала на счёт «он в настроении болтать», судя по звукам, уже начал — говорил сам с собой. Тень перестала извиваться, пропала, а вместо неё показался крупный светловолосый мужчина.
— Ты… — он указал толстым пальцем на жену, — Раз-будила…
Она отмахнулась, — Бери сына, и уложи его спать! Сказку расскажи, его послушай! А-то он мне мешает!
Юра сглотнул подступивший ком. Отец подошёл ближе, схватил мальчика за плечо, и потянул за собой.
В храме были лишь ты... и Я
