За пределами "законов". К более целостному пониманию человеческой природы

Чтобы распутать этот тугой узел, нам придется аккуратно разделить понятия, которые Грин так легкомысленно смешивает в одну кучу: темперамент, черты личности и, собственно, сам характер. Это не просто игра в синонимы, это разные этажи и грани того сложного, многомерного конструкта, который и делает каждого из нас уникальной, неповторимой личностью.

Начнем с самого фундамента, с темперамента. Это, пожалуй, наиболее «врожденный», биологически обусловленный кирпичик нашей индивидуальности. Вспомните новорожденных младенцев: один спокоен, как летний вечер, и лучезарно улыбается миру, другой – настоящий маленький ураган, активный, громкий, готовый взорваться от малейшего раздражителя. Вот это и есть наглядные проявления темперамента – те самые базовые, заложенные еще до нашего рождения генетические различия в том, как наша нервная система реагирует на мир, какой у нас уровень природной активности, насколько мы эмоциональны или общительны. Эти врожденные склонности дают о себе знать очень рано и, что важно, остаются относительно стабильными на протяжении всей нашей жизни. Например, человек с так называемым реактивным темпераментом, склонный к бурным, интенсивным эмоциональным откликам, скорее всего, сохранит эту особенность и в зрелом возрасте, хотя, конечно, научится лучше справляться со своими реакциями, управлять ими. Темперамент – это как бы тот фундамент, на котором будет возводиться все здание нашей личности. Он задает определенные предрасположенности, влияет на то, как мы будем воспринимать мир и реагировать на него. В этом смысле Грин, безусловно, прав: некоторые наши базовые, глубинные склонности действительно невероятно трудно, если вообще возможно, изменить кардинально. Но ведь фундамент, каким бы прочным он ни был, – это еще далеко не все здание, не так ли?

Следующий этаж – это черты личности. Это уже более устойчивые, но все же формирующиеся паттерны наших мыслей, чувств и поведения, которые выкристаллизовываются в результате сложного взаимодействия нашего врожденного темперамента с окружающей средой – с тем, как нас воспитывали, какой жизненный опыт мы получали, в какой культурной среде мы росли. Пожалуй, самой влиятельной и общепризнанной моделью в современной психологии личности является так называемая «Большая пятерка», которая предлагает описывать личность через пять широких, универсальных измерений: Открытость новому опыту (любознательность и креативность в противовес консерватизму и прагматизму), Добросовестность (организованность и надежность против спонтанности и некоторой беспечности), Экстраверсия (общительность и энергичность в противовес интроверсии и сдержанности), Доброжелательность (дружелюбие и эмпатия против скептицизма и склонности к соперничеству) и Нейротизм (эмоциональная нестабильность и тревожность в противовес эмоциональной стабильности и стрессоустойчивости). Многочисленные исследования показывают, что эти черты действительно обладают значительной стабильностью, особенно когда человек вступает во взрослую жизнь. Мы, как правило, сохраняем свое относительное положение по этим шкалам по сравнению с другими людьми. Если вы были более экстравертированы, чем ваши сверстники в двадцать лет, то, с высокой долей вероятности, вы останетесь более экстравертированным и в пятьдесят. Это, конечно, льет воду на мельницу Грина и его идеи о предсказуемости поведения на основе неких устойчивых характеристик.

Но вот здесь крайне важно отойти от гриновского фатализма, от его идеи о несгибаемости этих черт. Стабильность – это еще не синоним полной неизменности, не приговор. Во-первых, существует то, что психологи называют «нормативной» изменчивостью: по мере того, как мы взрослеем, мы все, в среднем, становимся чуточку более добросовестными, более доброжелательными и менее нейротичными. Это своего рода «социальное созревание», естественный процесс. Во-вторых, действительно значимые жизненные события – будь то вступление в брак, рождение детей, крутой поворот в карьере, курс психотерапии, тяжелая болезнь или горькая утрата – могут ощутимо, порой кардинально, повлиять на наши личностные черты. Человек может стать гораздо более открытым новому опыту после увлекательных путешествий или заметно более добросовестным, получив ответственную, требующую самодисциплины работу. В-третьих, и это, пожалуй, самое важное, люди способны сознательно работать над изменением определенных аспектов своего поведения, что со временем, при должном усердии, может привести и к заметным сдвигам в базовых чертах. Это требует усилий, саморефлексии, но это возможно! Так что, хотя наши черты и задают некий «коридор» нашего поведения, это вовсе не жесткие рельсы, с которых невозможно свернуть. Мы не просто пассивные носители застывших черт, мы – активные деятели, постоянно взаимодействующие с миром и способные к адаптации, обучению и личностному росту.

И, наконец, мы подходим к самому понятию характера. В отличие от более нейтральных, описательных черт личности, термин «характер» часто несет в себе выраженную морально-этическую окраску. Это то, что неразрывно связано с нашими глубинными ценностями, жизненными принципами, силой воли, честностью, ответственностью перед собой и другими. Характер – это та часть нашей личности, которая в наибольшей степени формируется под влиянием социума, культуры, в которой мы выросли, методов воспитания и, что особенно важно, сознательных усилий самого человека. Если темперамент – это наша данность, а черты – это сложный сплав этой данности и приобретенного опыта, то характер – это в значительной степени результат нашего свободного выбора и упорной работы над собой. Можно ли изменить свой характер? Безусловно, и даже более того – это то, что отличает зрелую личность! Истории людей, сумевших победить тяжелые зависимости, избавиться от разрушительных моделей поведения, развить в себе глубокое сострадание или несокрушимое мужество, – это не какие-то редкие исключения из правил, а живые свидетельства удивительной пластичности именно этой, ценностно-ориентированной, волевой части нашей личности.

Грин, с его настойчивым фокусом на «чтении» якобы неизменных паттернов ради предсказания и влияния, трагически недооценивает именно эту динамическую, способную к трансформации природу и характера, и даже, как мы видим, черт личности. Его подход неизбежно склоняет к опасному навешиванию ярлыков («а, он такой, от него другого и не жди», «она всегда так поступает, это ее суть») и к полному игнорированию огромного потенциала роста, развития и позитивных изменений, заложенного в каждом из нас. Взгляд на личность как на нечто застывшее, раз и навсегда определенное, безусловно, удобен для манипулятора, стремящегося использовать чужие слабости и предсказуемые реакции в своих корыстных целях. Но такой взгляд катастрофически сужает и обедняет наше понимание человеческой природы. Он упускает из виду, что люди – это не просто набор фиксированных, легко просчитываемых «законов», а невероятно сложные, постоянно развивающиеся системы, находящиеся в непрерывном, живом диалоге с окружающим миром и, что еще важнее, с самими собой.

Итак, какой же вердикт выносит современная психология личности идеям Грина? Да, в нашей личности, несомненно, есть относительно стабильные компоненты, заложенные в нас генетически (темперамент) и сформированные под влиянием раннего опыта (базовые черты). Эти компоненты действительно оказывают существенное влияние на наше поведение и делают его, до определенной степени, предсказуемым. Однако эта стабильность – не абсолютная тюрьма, из которой нет выхода. Черты личности могут меняться и развиваться под влиянием жизненного опыта, окружения и, что очень важно, целенаправленных усилий самого человека. А характер, эта сердцевина нашей личности, связанная с нашими ценностями, убеждениями и волевыми качествами, еще более податлив к изменениям, самосовершенствованию и развитию. Игнорировать эту удивительную пластичность человеческой натуры, как это делает Грин ради построения своих всеобъемлющих «законов», значит обеднять наше понимание самих себя и других людей, лишая и себя, и их той надежды и той возможности на рост и позитивные изменения, которые и делают нашу жизнь по-настоящему человеческой. Вместо того чтобы воспринимать личностные паттерны как окончательный приговор, куда более продуктивно и гуманно рассматривать их как ценную отправную точку для глубокого самопознания, личностного роста и осмысленного развития.

4. Когда Мозг – не Камень, а Сад: Как теории научения и нейропластичность дарят нам ключ к переменам.

Если предыдущее путешествие в мир психологии личности лишь приоткрыло калитку сомнений в идее абсолютной, каменной неизменности наших черт, то глубокое погружение в океан теорий научения и ошеломляющих открытий в области нейропластичности практически вымывает почву из-под ног фаталистического взгляда Роберта Грина. Его знаменитый «Закон 4», настойчиво призывающий нас распознавать и использовать якобы незыблемые, выгравированные в камне паттерны поведения людей, целиком и полностью зиждется на шатком предположении, будто прошлое безраздельно властвует над будущим, а характер – это нечто вроде древнего манускрипта с предначертанной судьбой, которую остается лишь прочесть. Но что, если сам этот «камень» – наш удивительный мозг и наша многогранная психика – обладает поистине волшебной способностью изменять свою структуру, свою форму, свои пути-дорожки под влиянием нового опыта, свежих знаний и, что самое главное, наших собственных сознательных усилий?

Теории научения, этот краеугольный камень всей психологии ХХ века, рисуют нам совершенно иную, куда более динамичную и обнадеживающую картину формирования нашего поведения. В отличие от гриновской идеи о врожденных, жестких, как стальной каркас, паттернах, они во весь голос заявляют о первостепенной роли опыта, взаимодействия со средой, того непрерывного диалога, который мы ведем с миром с первого до последнего вздоха. Вспомним хотя бы азы, те самые три кита, на которых держится наше понимание того, как мы учимся жить. Классическое (павловское) обусловливание учит нас тому, как мы связываем стимулы в единые цепочки. Прежде совершенно нейтральный звук звонка, если он регулярно предшествует появлению еды, начинает вызывать у собаки обильное слюноотделение. И точно так же у людей формируются мириады эмоциональных реакций: липкий страх перед дверью стоматологического кабинета после болезненного укола, теплая волна радости при виде логотипа любимого бренда, который прочно ассоциируется с приятными моментами, или внезапный приступ тоски от едва уловимого запаха, напомнившего о давно ушедших временах. Эти ассоциации могут быть невероятно сильными, цепкими, но важно помнить – они приобретены, а значит, чисто теоретически, могут быть ослаблены, перестроены или даже полностью стерты (как это с успехом делается в современных методах лечения фобий и тревожных расстройств). Затем на сцену выходит оперантное (скиннеровское) обусловливание, которое объясняет, почему мы стремимся повторять то поведение, которое приносит нам «пряник», и всеми силами избегаем того, за которым следует «кнут». Малыш с усердием убирает разбросанные игрушки, чтобы заслужить ласковую похвалу мамы; офисный сотрудник задерживается допоздна, чтобы получить вожделенную премию; мы инстинктивно отдергиваем руку от горячей плиты после первого же болезненного ожога. Это фундаментальный механизм формирования наших привычек, как полезных (например, регулярные занятия спортом, приносящие бодрость и хорошее самочувствие), так и откровенно вредных (скажем, привычка «заедать» стресс, дающая лишь кратковременное, иллюзорное облегчение). И снова – это выученное поведение! Изменив систему подкреплений, пересмотрев наши внутренние «награды» и «наказания», мы можем коренным образом изменить и само наше поведение. И, наконец, не забудем о социальном научении Альберта Бандуры, которое подчеркивает, что мы – существа социальные, и львиную долю знаний и умений мы получаем, просто наблюдая за другими, подражая их поведению, и видя, к каким последствиям приводят их действия (так называемое викарное научение). Маленькие дети учатся говорить, правильно держать ложку, проявлять агрессию или, наоборот, сочувствие, внимательно глядя на родителей, копируя старших братьев и сестер, подражая героям любимых мультфильмов. Мы бессознательно перенимаем те модели поведения, которые считаются успешными, одобряемыми, престижными в нашей социальной группе, в нашей культуре. Все это ярко демонстрирует колоссальную роль нашего окружения и культурного контекста в формировании тех самых «паттернов», о которых так много говорит Грин.

Все эти теории, сплетаясь в единое полотно, убедительно доказывают: значительная, если не преобладающая, часть того, что Роберт Грин высокопарно именует глубоко укоренившимся «характером» или «навязчивым поведением», на самом деле является результатом сложного, многоэтапного процесса научения. Это не какая-то мистическая, неотвратимая судьба, а скорее замысловатый узор из сформировавшихся нейронных связей и поведенческих сценариев, созданных нашим мозгом в ответ на пережитый опыт, на радости и горести прошлого. А если что-то было однажды выучено, значит, существует принципиальная, незыблемая возможность это переучить, разучиться или научиться чему-то совершенно новому, более адаптивному и здоровому.

И вот здесь, на пике нашего воодушевления, на сцену выходит истинная королева современных нейронаук – ее величество нейропластичность. Долгие, долгие годы научный мир пребывал в заблуждении, считая, что мозг взрослого человека – это нечто статичное, застывшее, как античная статуя; что его сложнейшая структура окончательно формируется в детстве и отрочестве, а затем остается практически неизменной до самой старости. Однако сегодня мы с полной уверенностью знаем, что это далеко не так! Наш мозг обладает поистине удивительной, захватывающей дух способностью изменяться как физически, так и функционально на протяжении всей нашей жизни. Он меняется в ответ на новый опыт, на обучение, на наши мысли и чувства, и даже на физические и душевные травмы.

Представьте свой мозг как гигантскую, запутанную сеть автомобильных дорог и тропинок – это ваши нейронные пути. Каждый раз, когда вы думаете определенную мысль, испытываете какую-то эмоцию или совершаете привычное действие, вы как бы «проезжаете» по одной из этих дорог. И чем чаще вы используете какой-то конкретный путь, тем шире, ровнее, накатаннее и быстрее он становится – так происходит укрепление синаптических связей между нейронами. Именно так, путем многократного повторения, и формируются наши привычки, автоматические реакции, те самые «паттерны», о которых с таким знанием дела рассуждает Грин. Они действительно могут стать очень глубоко «укоренившимися», похожими на глубокую, хорошо накатанную колею, из которой, кажется, уже невозможно выбраться.

Но великая новость заключается в том, что нейропластичность означает: мы вовсе не обречены вечно ездить по одним и тем же избитым колеям! Мы можем: во-первых, прокладывать совершенно новые дороги – изучение иностранного языка, освоение музыкального инструмента, приобретение новых профессиональных навыков или даже просто разгадывание кроссвордов – все это буквально создает новые нейронные связи, новые пути в нашем мозге. Во-вторых, мы можем расширять и укреплять уже существующие, но полезные для нас дороги – практика осознанности и медитации, развитие эмпатии и сострадания, тренировка самоконтроля и силы воли – все это делает соответствующие нейронные сети более мощными и эффективными. И в-третьих, что не менее важно, мы можем позволять старым, неиспользуемым, вредным дорогам постепенно зарастать травой забвения. Если мы сознательно перестаем практиковать старую, деструктивную привычку или нежелательную модель поведения (например, бросаем курить или учимся справляться со вспышками гнева, выбирая другие, более конструктивные реакции), то соответствующие этой привычке нейронные пути со временем ослабевают и атрофируются (этот процесс называется синаптическим прунингом, или «прореживанием»).