Роковая сделка

— Здесь она под контролем.

Я поднялся из-за стола и отвернулся к окну.

На четырнадцатом этаже сейчас работала дочь человека, чей крах семь лет назад оказался связан с нашей группой. До сих пор она держалась так, будто ее личная связь с Соколовым никому здесь не известна.

Но теперь правила изменились.

— Ее учетная запись остается на усиленном протоколе, — скомандовал я, не оборачиваясь. — Логировать каждый поисковый запрос, каждую открытую папку. Никаких доступов к центральным серверам и сводным балансам. Работу по терминалу не прерывать — пусть готовит итоговые материалы для суда в понедельник.

— Ты играешь с огнем, Саша, — покачала головой Марина. В ее голосе звучала глухая, тяжелая тревога. — Ты не знаешь, чего она хочет.

— Вот именно, — я повернулся к ней и встретил ее взгляд. — Я не знаю, зачем она здесь. Не знаю, кто ее ведет и чего она добивается. И пока я этого не пойму, Диана Веретьева будет работать на меня.

Я подошел к столу, взял файл со служебной запиской и убрал его в нижний ящик своего сейфа, повернув ключ на два оборота.

— Никому ни слова. Ни Кириллу, ни безопасникам, ни Совету. Для всех она остается старшим аналитиком по проблемным активам.

Марина помолчала несколько секунд, глядя на тяжелую стальную дверцу сейфа, затем коротко кивнула:

— Хорошо. Но если она сделает хоть один шаг за пределы терминала в Усть-Луге, я остановлю ее сама.

— Договорились.

Она развернулась и вышла из кабинета.

Я остался один.

Дождь за окном прекратился, но небо над городом оставалось мутным, набухшим холодной вечерней сыростью.

Я подошел к столу, взял чашку с остывшим кофе и посмотрел на часы. Пятница, шестнадцать ноль-ноль. Первая неделя подошла к концу.

Если она действительно пришла за тайнами моей компании, то, вероятно, считала, что ведет собственную скрытую войну, шаг за шагом подбираясь к закрытым материалам. О том, что комплаенс уже раскрыл ее прежнюю фамилию, я ей пока не сказал.

Но глядя на темные силуэты зданий за рекой, я понимал главное: в этой игре у меня появилось знание, за которое очень скоро придется платить полную цену.

Глава 7

В понедельник вечером закрытый особняк на Якиманке был залит теплым светом. С улицы тянуло мокрой хвоей, из гостиной — дорогим табаком и тяжелыми духами.

Холдинг дважды в год собирал здесь закрытый раут для ключевых кредиторов, членов Совета директоров и старых партнеров семьи. После того как в пятницу арбитражный суд отменил обеспечительные меры по терминалу в Усть-Луге, а датские балкеры наконец подошли к фарватеру, этот вечер из протокольной формальности превратился в демонстрацию устойчивости. Черногоров показывал рынку, что компания держит удар.

Марина Львовна лично распорядилась о моем присутствии еще утром.

— Вы автор расчета, Диана Евгеньевна, — сухо бросила она, зайдя в мою переговорную на четырнадцатом этаже. — Представители банка «Санкт-Петербург» и двое членов Совета директоров хотят в лицо увидеть аналитика, который разглядел факторинг с регрессом в договорах двухлетней давности. Наденьте что-нибудь строгое, не привлекающее лишнего внимания, но соответствующее уровню. Никаких докладов у трибуны не будет, просто держитесь рядом и будьте готовы ответить по цифрам, если спросят.

Я выбрала простое черное шелковое платье с закрытым воротом и прямыми рукавами, дополнив его тонким серебряным браслетом и гладкой укладкой. В маленьком клатче из матовой кожи рядом с пудреницей и телефоном лежала отцовская перьевая ручка. Я не смогла оставить ее в пустом кабинете. Старое серебро в кармане или сумочке было моей единственной осязаемой защитой в пространстве, где каждый второй знал моего отца, даже не догадываясь, что его дочь стоит в двух шагах.

Галерея второго этажа с арочными окнами, выходившими во внутренний сад, постепенно заполнялась гостями.

Официанты бесшумно разносили шампанское на зеркальных подносах, тихий струнный квартет у дальней стены наигрывал что-то нейтрально-классическое, не заглушая негромкий гул голосов. Мужчины в темных костюмах индивидуального пошива сдержанно кивали друг другу, обсуждали ставки межбанковского кредитования и грядущее внеочередное заседание Совета.

Я стояла у широкой колонны из искусственного мрамора, делая вид, что изучаю графику на стенах. Мой взгляд скользил по залу, привычно фиксируя расстановку сил.

Кирилл был уже здесь.

Младший брат Александра держался в центре зала, у камина. В темно-сером блейзере, без галстука, с бокалом игристого в руке он непринужденно смеялся, наклоняясь к пожилому мужчине с массивным золотым перстнем на пальце. Пахомов. Тот самый независимый член Совета, за чей голос сейчас шла глухая аппаратная война. Кирилл не выглядел человеком, проигравшим раунд в арбитраже. Он вел себя как будущий хозяин положения, щедро раздающий улыбки и обещания.

Александр появился через полчаса.

Он вошел в зал быстрым, пружинящим шагом, на ходу застегивая пуговицу безупречно сидящего черного смокинга. Белая рубашка с глухим воротником, темная бабочка, гладко зачесанные назад волосы с благородной проседью на висках. В этом парадном образе не осталось и следа той усталости, которую я видела в его кабинете поздно вечером в четверг. От него исходила волна такой жесткой, уверенной мужской силы, что вокруг него мгновенно образовалось свободное пространство — люди расступались, оборачивались, здоровались с подчеркнутым почтением.

Он коротко пожал руки двоим вице-президентам банка, обменялся репликами с председателем ревизионной комиссии и скользнул взглядом по залу.

На долю секунды его темные глаза остановились на мне.

Взгляд был тяжелым, оценивающим и абсолютно непроницаемым. Ни намека на пятничный разговор, ни тени превосходства начальника над подчиненной. Черногоров просто зафиксировал мое присутствие у колонны и медленно отвел глаза, возвращаясь к беседе с финансистами. Но от этого короткого, немого контакта мне вдруг стало трудно дышать в душном, надушенном воздухе галереи.

А еще через десять минут у парадной мраморной лестницы возникло движение.

— Виктория Павловна приехала, — негромко произнес кто-то рядом со мной.

Гул в зале заметно стих.

Я повернула голову. На верхнюю площадку лестницы поднималась женщина лет шестидесяти.

Она не опиралась на перила, хотя на одном пальце у нее поблескивало кольцо с крупным темным сапфиром, явно сковывавшее сустав. На ней было длинное глухое платье из плотного графитового бархата, плечи прикрывал широкий палантин тончайшей шерсти, седые волосы лежали идеальной высокой волной. Лицо Виктории Павловны Черногоровой сохранило ту породистую, холодную красоту, которая с возрастом не увядает, а каменеет, превращаясь в неприступную броню.

Она была вдовой основателя холдинга, матерью двоих братьев, разрывавших компанию на части, и живым свидетелем всех сделок, на которых строилась эта империя в последние тридцать лет.

В том числе — сделок 2017 года.

Александр мгновенно оставил собеседников, подошел к матери, склонился и коротко поцеловал ее в щеку. Кирилл подоспел следом, с той же легкой, сыновней угодливостью перехватив ее руку. Виктория Павловна позволила обоим сыновьям проявить заботу, но в ее взгляде, обращенном на Кирилла, мелькнула сухая, почти снисходительная усмешка. По этой усмешке можно было подумать, что цену его улыбкам она давно для себя определила.

— Мама, позволь познакомить тебя с нашими новыми людьми, — раздался в нескольких шагах от меня голос Александра.

Они двигались вдоль галереи. Александр вел мать под руку, Кирилл держался чуть позади, продолжая обмениваться многозначительными взглядами с гостями.

Я заставила себя остаться на месте. Сделать шаг назад, спрятаться за спины банкиров означало проявить страх, а страх в этом обществе чувствуют так же безошибочно, как запах дыма.

— Диана Евгеньевна, — негромко позвал Черногоров, останавливаясь возле моей колонны.

Я повернулась, расправив плечи, и встретила взгляд трех пар глаз.

— Виктория Павловна, это Диана Веретьева, наш старший аналитик по проблемным активам, — представил меня Александр. Голос его звучал ровно, с той официальной сдержанностью, которая исключала любые фамильярности. — Именно ее расчет по факторингу лег в основу судебного решения по терминалу в пятницу.

Мать Александра медленно перевела взгляд с лица сына на меня.

Ее глаза — светлые, серо-стальные, пугающе похожие на глаза самого Александра — не просто скользнули по платью или прическе. Она вглядывалась в меня с такой неподвижной, ледяной цепкостью, словно читала сложный рукописный текст при слабом свете.

Взгляд задержался на линии моих бровей, опустился к скулам, замер на губах. На породистом, гладком лице пожилой женщины не дрогнул ни один мускул, но пальцы, лежавшие на темной ткани рукава Александра, едва заметноподобрались.

— Веретьева? — произнесла она низким, глубоким голосом, в котором слышалась безупречная дикция старой ленинградской интеллигенции. — Не припомню такой фамилии среди выпускников финансовой академии. Вы давно в Москве, Диана?

— Четыре года, Виктория Павловна, — ответила я, заставляя свой голос звучать спокойно и мягко. — До этого работала в Нижнем Новгороде, в банковском секторе.

— В Нижнем… — повторила она, словно пробуя название города на вкус. Взгляд ее снова впился в мои глаза, выискивая что-то, скрытое под вежливой маской новой сотрудницы. — У вас удивительно знакомое лицо, милочка. Настолько знакомое, что мне на секунду показалось, будто я вернулась на десять лет назад, на открытие губернаторского бала на Волге. Была там одна семья… промышленники, судостроение.

Воздух вокруг нас словно остыл на несколько градусов.

Она узнавала отца.

Я была похожа на Евгения Соколова — те же светлые, широко посаженные глаза, та же упрямая складка у переносицы, которую я безуспешно пыталась сгладить перед зеркалом. Если Виктория Павловна бывала на приемах в Поволжье до семнадцатого года, она видела отца десятки раз.

— В Поволжье многие семьи связаны с речным флотом и заводами, — ровно произнесла я, не отводя глаз. — Мой дед был инженером-конструктором на верфи. Возможно, фамильное сходство.

Виктория Павловна не улыбнулась. Она продолжала смотреть на меня с тем странным, въедливым выражением, в котором сквозило не подозрение, а скорее напряженная работа памяти. Женщина искала имя, которое крутилось у нее на кончике языка, но ускользало среди сотен других лиц из прошлого.

— Возможно, — медленно проговорила она. — Инженеры старой школы держали спину прямо. Нынешняя молодежь больше сутулится над экранами телефонов. Александр сказал, вы разбираетесь в сложных долгах?

— Диана Евгеньевна специализируется на выявлении скрытых обременений, — вмешался Александр, прежде чем я успела открыть рот. Он стоял между нами, не шевелясь, но я кожей чувствовала, как натянулось пространство вокруг него. — Ее опыт помог нам снять арест со счетов на неделю раньше срока.

— Снять арест — это полдела, Саша, — неожиданно резко бросил подошедший Кирилл. Он оперся плечом о колонну, с легкой ухмылкой разглядывая меня с ног до головы. — «ПромСнаб» никуда не делся. За ними стоят серьезные люди. И если на внеочередном Совете решат, что риски по терминалу превышают доходность, никакие красивые расчеты милой Дианы нас не спасут.

— За «ПромСнабом» стоят не серьезные люди, Кирилл, — сухо, с нескрываемым презрением произнесла Виктория Павловна, даже не повернув головы к младшему сыну. — За ними стоят обычные стервятники. Те самые, которые слетаются на любую кровь в надежде урвать кусок за копейку.

Она перевела дыхание, слегка поправив бархатный палантин:

— В девяностые и нулевые мы знали каждого такого падальщика по имени. Твой отец, царство ему небесное, никогда не садился с ними за один стол. Он предпочитал выкупать их векселя оптом и сжигать прямо в кабинете. А вы с Сашей развели вокруг холдинга судебную возню из-за каких-то жалких шестидесяти миллионов.

— В старых материалах действительно мелькают посредники, мама, — сдержанно заметил Александр. — Но подтвержденной картины у нас пока нет.

— Посредники… — Виктория Павловна скривила тонкие губы. — Вокруг Самарина таких людей всегда хватало. Только не называй догадку доказанным фактом, Саша.

Имя прозвучало в тишине галереи как сухой щелчок взведенного курка.

Самарин.

Внутри меня что-то оборвалось и замерло.

Я не шелохнулась. Пальцы на цепочке сумочки не сжались, дыхание не сбилось. Семь лет практики в жестких аудитах научили меня держать лицо в любых обстоятельствах. Но в голове зазвенело.

Самарин? При чем здесь Игорь Самарин?

Для меня он всегда был трагической фигурой — верным другом отца, человеком, который после выстрела остался рядом с нашей семьей и годами объяснял мне, как Черногоровы методично затягивали петлю на шее Соколова.

Почему Виктория Павловна называла его стервятником?

— Мама, это не тема для публичного вечера, — негромко, но с нажимом произнес Александр. В его голосе прозвучало предостережение.

— Почему же не тема? — старуха упрямо вскинула подбородок. — Игорь Самарин всегда умел оказаться рядом с чужой бедой в тот момент, когда из нее можно было извлечь выгоду. Твой отец ему не доверял. Евгений — доверял больше, чем следовало. Это все, что я могу сказать наверняка.

Она произнесла фамилию отца вслух.

Соколов. Евгений Соколов.

Слова повисли в воздухе тяжелыми свинцовыми каплями.

Я смотрела в лицо матери Черногорова и видела на нем не фальшь, не попытку переписать историю, а глухую, застарелую, выжженную ненависть к человеку, чье имя для меня семь лет было синонимом поддержки.

«Он продаст тебя первому встречному банку при первой же задержке платежа…»

Что она говорит? О чем она? Черногоровы же перекупили долги отца, Черногоровы заблокировали счета заводов! При чем тут Самарин?!

— Евгений Борисович был сложным человеком, мама, — тихо сказал Александр. Он не смотрел на меня, но его плечо едва заметно сместилось, закрывая меня от прямого взгляда Виктории Павловны. — И его ошибки остались в прошлом. Не стоит поднимать старые споры перед гостями.

— Ошибки? — горько усмехнулась Виктория. — После краха бумажный архив сгорел слишком вовремя, а вокруг старых обязательств Самарина осталось достаточно странностей, чтобы твой отец не верил в случайность. Евгений при этом и сам принимал тяжелые решения и никого к своим бумагам не подпускал. Я не знаю всей правды, Диана, но сказку о бескорыстном спасителе Самарине я бы проверяла особенно тщательно.

Каждое ее слово било наотмашь, как ледяной ветер с Волги.

Сгоревший архив? Странности вокруг обязательств Самарина?

Этого не было в той картине мира, с которой я жила семь лет.

В моей памяти был только звонок Самарина промозглым ноябрьским утром, его глухой, дрожащий голос: «Диана, твой отец не выдержал… Черногоровы выставили требование о досрочном возврате кредита, они пригрозили забрать дом и посадить его… Он закрылся в кабинете». В моей памяти были похороны под мелким снегом, пустые глаза матери и Самарин, оплачивавший ритуальные счета, потому что наши банковские карты были заблокированы.

Кто из них лгал?

Эта холеная, надменная женщина в черном бархате, пытающаяся обелить покойного мужа перед сыновьями? Или Самарин, который все эти годы заботливо направлял мою ненависть в сторону Черногоровых, напоминая о долге перед памятью отца?

— Виктория Павловна, — снова подал голос Кирилл, и в его тоне скользнуло раздражение. — История Соколова никого не интересует. Прошло семь лет. Сейчас на кону наши собственные активы.

Виктория медленно повернула голову к младшему сыну, окинула его тяжелым взглядом и снова перевела глаза на меня.

Внимание в ее зрачках не угасло. Напротив, оно обострилось. Она заметила, как я замерла, как побелели костяшки моих пальцев на ручке сумочки. Пожилая женщина сделала полшага ко мне, прищурившись:

— А вы, Диана… Вы сказали, ваша семья из Поволжья? Ваш дед строил корабли, а чем занимался отец? В каком секторе он работал до вашего переезда?

Вопрос прозвучал вкрадчиво, тихо, но в нем таилась смертельная опасность.

Один неверный ответ — название завода, отрасль, имя, — и в ее цепкой, тренированной памяти мгновенно сойдется мозаика. Она вспомнит дочь Соколова, о которой наверняка слышала семь лет назад. И тогда мой пропуск, моя карьера и весь мой тайный план рухнут прямо здесь, посреди нарядной толпы на Якиманке.

Я открыла рот, лихорадочно подбирая нейтральную легенду о мелком авторемонтном предприятии. Горло пересохло, слова застряли комком.

— Мама, — Александр шагнул вперед, мягко, но решительно перерезая линию ее взгляда.

Он встал так, что полностью заслонил меня своей широкой спиной, развернув Викторию Павловну в сторону центрального зала.

— Нас ждет Пахомов. Он только что подошел к столику с президиумом. Ты сама хотела обсудить с ним попечительский совет фонда поддержки молодых инженеров. Пойдем, я провожу тебя.

Виктория Павловна нахмурилась, явно недовольная тем, что ей не дали закончить допрос. Она бросила через плечо сына короткий, острый взгляд в мою сторону — в этом взгляде читалось не просто любопытство, а твердое намерение вернуться к этому разговору при первой же возможности.

— Хорошо, Саша, — сухо произнесла она. — Но мы не договорили.

Они двинулись по галерее к столикам. Кирилл, недовольно скривившись, поплелся следом, бросив на меня на прощание оценивающий, масленый взгляд.

Я осталась одна у холодной мраморной колонны.

Шум раута снова навалился со всех сторон: звон хрусталя, смех, скрипки квартета, обрывки чужих разговоров о курсах валют и сделках с недвижимостью. Мир вокруг жил своей сытой, благополучной жизнью, не подозревая, что прямо сейчас под ногами одного из гостей разверзлась пропасть.

Я сделала медленный, глубокий вдох, заставляя дрожь в пальцах утихнуть.

Александр спас меня.

Он не стал выяснять, почему я побледнела при имени Соколова. Не стал устраивать сцену. Он просто шагнул вперед и увел мать, дав мне возможность отступить и сохранить лицо. Почему? Из вежливости хозяина вечера к полезной сотруднице? Или он почувствовал неладное и решил разобраться со мной позже, без свидетелей?

Я развернулась и пошла к выходу на открытую террасу.

Стеклянная дверь бесшумно скользнула в сторону, впустив меня в сырую темноту октябрьского вечера.

После духоты особняка холодный воздух ударил в лицо ледяной свежестью, пахнущей дождем, прелой листвой из сквера и бензиновой гарью Садового кольца. Терраса была пуста: гранитные плиты блестели от недавней мороси, с чугунных перил срывались редкие тяжелые капли. Внизу, за полосой мокрых деревьев, шумела вечерняя Москва, расчерченная красными и белыми огнями автомобильных пробок.

Я подошла к перилам, положила ладони на влажный, стылый металл и закрыла глаза.

В голове эхом отдавались слова Виктории Павловны:

«Игорь Самарин всегда умел чужими руками разжигать пожары, чтобы потом явиться на пепелище в белых перчатках со словами соболезнования…»

«После краха бумажный архив сгорел слишком вовремя…»

«Вокруг старых обязательств Самарина осталось достаточно странностей, чтобы твой отец не верил в случайность…»

Я открыла сумочку, нащупала пальцами тяжелый металлический корпус отцовской ручки. Гладкое, холодное серебро. Ручка, которой отец семь лет назад подписывал те самые проклятые договоры залога и поручительства.

Если Виктория сказала правду, то кто тогда для меня Самарин?

Человек, который нашел меня в крошечной съемной квартире, оплатил мои долги по учебе и методично вкладывал мне в руки ненависть к Черногоровым… Он действительно был другом семьи? Или он был тем, кто хладнокровно подтолкнул отца к обрыву, забрал страховку, а потом семь лет растил из меня слепое орудие возмездия против своих бывших конкурентов?

Но если лгала Виктория… Если эта старая аристократка просто защищала фамильную честь Черногоровых, выгораживая покойного мужа и живых сыновей? Черногоровы забрали заводы отца. Они консолидировали логистику, получили сотни миллионов прибыли на чужой трагедии. Это неоспоримый факт, подтвержденный налоговыми выписками. Они не были невинными овечками.

Правда больше не была монолитной гранитной стеной, в которую я упиралась семь лет.

Она дала трещину. Тонкую, опасную, пульсирующую трещину, сквозь которую сквозило темным, ледяным холодом чужой лжи.

Я вспомнила недавний звонок Самарина. То, как вкрадчиво он просил меня искать не старые архивные проводки семнадцатого года, а текущие финансовые потоки компании. Почему его так волновало настоящее положение Черногорова? Зачем ему нужны сегодняшние слабости холдинга?

Вопросов стало больше, чем ответов.

И чтобы найти на них ответы, мне нужен был не Самарин с его участливым голосом и не Виктория с ее семейной гордостью.

Мне нужны были документы. Подлинные, запечатанные, защищенные серверные файлы 2017 года, спрятанные за криптографическими замками в цифровом архиве Черногорова. Только там лежали настоящие цифры. А цифры, в отличие от живых людей, никогда не лгут.

Я спрятала ручку обратно в клатч, застегнула замок и подняла голову к темному московскому небу.

Игра изменилась окончательно. И теперь мне предстояло выяснить, кто на самом деле стоял за гибелью моего отца, прежде чем эта чужая война окончательно сотрет меня в порошок.

Глава 8

Во вторник в восемь утра двадцать первый этаж еще не успел наполниться обычным движением. За окнами блестело мокрое стекло, из приемной тянуло свежесваренным эспрессо.

Я стоял у окна в приемной, держа в руке фарфоровую чашку, и смотрел, как над рекой медленно расползается белесый осенний туман.

Вчерашний раут на Якиманке оставил после себя тяжелый, кислый осадок. Мать не просто так вспомнила фамилию Соколова перед гостями. В ее картине мира старые долги не имели срока давности, а появление незнакомой девушки с поволжскими чертами лица и железной спиной заставило ее память вздрогнуть. Я вовремя увел Викторию Павловну к Пахомову, но в глазах матери остался тот прищур, который я слишком хорошо знал с детства: она не отступится, пока не проверит каждую догадку.

Где-то этажами ниже Диана Соколова — по паспорту Веретьева — уже должна была начинать обычный рабочий день в своем стеклянном боксе.

Она не знала, что я видел выписку комплаенса. Сведения о ее прежней фамилии лежали в моем сейфе, и по ее поведению ничто не указывало, что она считает эту связь раскрытой.

Но главным итогом вчерашнего вечера было другое.

Кирилл.

Брат не отходил от Пахомова ни на шаг. Он пил с ним виски у камина, сыпал цифрами, явно полученными из свежих финансовых проводок нашего казначейства, и уверенно готовил почву для будущего внеочередного голосования.

Кирилл добивался созыва Совета и собирал коалицию. Правила были ясны: семь мест, для досрочного прекращения полномочий генерального директора нужны четыре голоса «за». Даты заседания пока не было, но брат явно торопил события.

У Кирилла был свой голос и двое вероятных союзников. Трое. Для снятия меня ему нужен был еще один человек из двух независимых директоров. Пахомов колебался. Он был осторожным чиновником старой закалки, державшимся за регламент, и если Кирилл к заседанию положит ему на стол доказательства того, что холдинг тонет в неуправляемых рисках, Пахомов мог стать четвертым голосом.

И эти доказательства Кириллу кто-то методично поставлял прямо из моего периметра.

— Кофе остынет, Саша, — негромко раздалось из-за спины.

Я повернулся. Марина Левицкая стояла в дверях моего кабинета. На ней был темно-серый костюм, под глазами залегли тени — после вчерашнего приема она осталась в офисе проверять журналы серверных доступов за выходные.

— Что по ночным логам? — спросил я, заходя внутрь и прикрывая за собой тяжелую створку.

Марина села к столу переговоров и открыла тонкий защищенный планшет:

— Два несанкционированных запроса к таблицам движения ликвидности. Время — ноль один сорок и три пятнадцать. Запросы шли через общую сервисную учетную запись казначейства. Тот, кто снимал данные, использовал стандартный генератор отчетов: выкачал сводку по необеспеченным займам и предварительный график платежей на ноябрь.

— Следы подчистили?

— Профессионально. Журнал сессий сброшен, временные файлы удалены скриптом. Это не взлом снаружи, Саша. Это человек с действующим сертификатом безопасности, знающий структуру каталогов. Если мы начнем показательную охоту на ведьм прямо сейчас, поднимется вой. Кирилл тут же заявит Совету, что генеральный директор парализовал работу аппарата параноидальными чистками.

— Охоты не будет, — я поставил чашку на стол и сел напротив нее. — Мы сделаем иначе. Хватит бегать за тенью. Дадим им то, за чем они охотятся.