Роковая сделка

Я выхожу из кабинета, и стеклянная стена отражает меня на секунду: ровная спина, спокойное лицо, взгляд, который не цепляется ни за что лишнее. Внешне – CEO, который просто идёт по своим делам.

Внутри – человек, который считает угрозы.

Кирилл появляется внезапно, как всегда. Он умеет входить в пространство так, будто оно ему принадлежит, но без веса. Лёгкость – его оружие. И его слабость.

– Брат, – тянет он, улыбаясь. – Ну ты и молоток. Взял новенькую сразу к себе?

Я не останавливаюсь. Он подстраивается под мой шаг. Слишком близко. Слишком фамильярно. Он всегда так делает: пытается продавить границы телом, пока слова догоняют.

– О чём ты? – спрашиваю тихо.

– О ней, – Кирилл подмигивает. – Веретьева. Горячая штучка. Я видел, как она на тебя смотрела. Прямо… готова подписать контракт кровью.

Кулаки сжимаются сами. Я чувствую, как кожа на костяшках натягивается. Желваки работают. Я замедляю шаг – ровно настолько, чтобы он это заметил.

– Кирилл, – говорю. Имя как предупреждение.

Он делает вид, что не слышит.

– Ну чего ты? – смеётся он. – Не будь занудой. Я просто говорю: девочка шикарная. У тебя там в переговорах что, кастинг был? Я бы…

Я останавливаюсь. Поворачиваюсь к нему полностью. В коридоре никого нет – только стекло, металл и дальний шум лифтов. И всё равно я не повышаю голос. Я делаю наоборот.

Становлюсь тише.

– Ты бы что? – спрашиваю.

Кирилл на секунду теряет улыбку. Ему не нравится, когда я задаю вопросы без вариантов ответа. Он привык, что его принимают как «шутника». Но я не смеюсь.

– Да ладно, – он снова пытается вернуть лёгкость. – Ты же знаешь, я…

– Я знаю, – перебиваю. – Поэтому слушай внимательно.

Я делаю шаг к нему – не угроза, а факт. Он инстинктивно отступает на полшага. Тело выдаёт его быстрее, чем слова.

– Веретьева работает у меня, – говорю. – В моём департаменте. И это не обсуждается.

Кирилл морщится.

– Ты серьёзно? Ты что, себе секретаршу выбрал?

Я не реагирую на слово «секретарша». Он специально. Проверяет, за что я зацеплюсь. Я не даю ему удовольствия.

– Она аналитик, – произношу ровно. – Если ты хочешь развлечений – иди в бар. Если ты хочешь работу – работай.

Кирилл усмехается, но в глазах уже появляется злость. Ему не нравится, когда я закрываю двери, к которым он привык иметь доступ. Для него «моё» и «наше» – всегда одно и то же. Пока я не напомню, что нет.

– Ты защищаешь её? – он прищуривается. – Быстро, однако.

– Я защищаю компанию, – отвечаю. – И своё время.

Он делает ещё одну попытку – последнюю, потому что он не умеет останавливаться вовремя.

– Ну да, ну да. Просто странно. Ты обычно не подбираешь «кандидаток» лично.

Внутри меня коротко вспыхивает импульс – грубый, животный: не трогай. Не лезь. Не касайся того, что я уже поставил в свой периметр. Это не про женщину. Это про контроль.

Я не даю импульсу выйти наружу. Только смотрю на него чуть дольше, чем принято между братьями.

– Ты ошибся в слове, – говорю. – Я не «подбираю». Я нанимаю.

Кирилл фыркает.

– Ладно, босс. Наслаждайся «наймом». Только не удивляйся, когда она окажется не такой уж и правильной.

Он разворачивается и уходит, чуть ускоряя шаг – демонстративно. Как подросток, которого лишили игрушки. Как взрослый мужчина, который никогда не вырос из желания взять то, что ему нельзя.

Я остаюсь в коридоре на секунду один и чувствую, как в груди поднимается знакомое напряжение. Не злость даже. Предвкушение драки. Жажда контроля.

Кирилл – отдельная проблема. Он умеет ломать хрупкое просто потому, что ему скучно. И он уже обратил внимание на Веретьеву.

Значит, она становится точкой конфликта. Внутри семьи. Внутри компании.

Ещё один рискованный актив.

Ещё одна причина держать её рядом.

Вечером спортзал в офисе пахнет резиной и холодным металлом. Здесь нет стеклянных стен, нет панорамных окон – только зеркала, которые честно показывают, как ты выглядишь, когда пытаешься разрядить голову через тело.

Я надеваю бинты медленно, методично, как если бы завязывал не ткань, а собственные мысли. В боксерской груше нет политики. В ней нет совета директоров. В ней нет улыбок, за которыми прячут ножи. Есть только удар и ответ.

Я ставлю ноги, поднимаю руки.

Первый удар – глухой. Второй – сильнее. Третий – уже с разворотом. Звук ударов по груше заполняет помещение ритмом, который проще любых переговоров. Каждый удар – как «нет» очередной угрозе. Как «не сейчас» очередному желанию.

Но на четвертом ударе в голову всё равно лезет она.

Веретьева.

Её голос в переговорной – ровный. Её взгляд – прямой. Её пауза перед «и немного больше» – рассчитанная и опасная.

Люди, которые так отвечают, либо очень смелые, либо очень отчаявшиеся. Либо и то и другое.

Я бью сильнее. Груша отлетает и возвращается, как маятник. Я ловлю её ритм, подстраиваюсь, и на секунду мир становится простым: я – и объект, который я контролирую.

А потом телефон вибрирует на лавке.

Раз. Коротко. Как укус.

Я не смотрю сразу. Делаю ещё два удара. Ещё один. Потом снимаю перчатку, беру телефон.

Вибрация снова. Сообщение от Марины: «Кирилл взбесился. Будет лезть».

Я стираю его в голове, как ненужную строку в отчёте. Это ожидаемо. Я и так знал.

Телефон вибрирует третий раз. Уже другой номер. СБ.

Я смотрю на экран и чувствую, как внутри меня собирается холод. Не страх – фокусировка.

Я нажимаю «принять».

– Да, – говорю.

На той стороне голос начальника службы безопасности – сухой, без лишнего. Я не называю его по имени. И он меня – тоже. Имена – для близких. Мы – не близкие. Мы – механизм.

– Александр Викторович. По новой кандидатке что делаем? – спрашивает он.

Я смотрю на свои руки. Костяшки чуть красные, бинты натянуты. В зеркале я вижу себя – неподвижного, спокойного. Только челюсть чуть напряжена.

– Проверить, – отвечаю.

– Глубоко? – уточняет он.

Я делаю вдох. Слишком глубоко – значит спугнуть. Слишком поверхностно – значит пропустить.

Я выбираю середину. Пока.

– Аккуратно, – говорю. – Не спугни.

– Понял. Срок?

– Первое заключение – завтра к обеду, – отвечаю. – Всё остальное – по факту.

Я сбрасываю вызов и возвращаю телефон на лавку. Стою секунду в тишине, слушая, как кровь стучит в ушах. Не от нагрузки. От мысли.

Держать её близко.

Не потому что она меня цепляет. Не потому что в её голосе есть металл, который хочется сломать или согнуть. Не потому что в её глазах слишком много жизни для человека, который пришёл в нашу холодную башню.

Нет.

Потому что крот где-то рядом.

И потому что идеальные резюме не существуют. Их делают.

Я снова надеваю перчатку и возвращаюсь к груше. Удар. Ещё. Ритм. Контроль.

Вибрация телефона – снова. На этот раз короткая, настойчивая. Как сигнал тревоги.

Я останавливаюсь. Снимаю перчатку. Беру телефон.

Сообщение от СБ: «По Веретьевой есть странности в прописке. Копаем дальше?»

Я смотрю на эти слова, и внутри меня поднимается знакомое чувство – не радость, нет. Удовлетворение от того, что мир снова становится логичным. Слишком чистое резюме начинает пачкаться. Значит, под ним есть живое.

Опасное.

Интересное.

Я печатаю одним пальцем, коротко, без эмоций:

«Ждать».

И именно в этот момент я понимаю: я уже сделал её частью своей охоты.

Глава 3

Диана

– У вас доступ первого уровня, – говорит парень из IT, не поднимая глаз от монитора. – Этажи, кухня, переговорные по брони. Серверная и архив – только по заявке и только с подтверждением руководителя.

Он протягивает мне пластиковую карту на шнурке. Пропуск – белый, с моим фото и фамилией, которая до сих пор звучит во мне чужой костью: Веретьева.

Я беру его двумя пальцами, будто он может обжечь. Внутри – сухое раздражение. Снаружи – спокойствие, лёгкий кивок.

– Поняла, – отвечаю ровно. – А заявка сколько рассматривается?

– По-разному, – он наконец смотрит на меня, и в его взгляде читается то, что корпоративная система любит больше всего: «не спрашивай лишнего». – Если срочно – через Марину Львовну.

Марину Львовну. Конечно.

Я цепляю пропуск на шею и чувствую, как пластик ударяет о пуговицу блузки. Маленький звук, но он отдаётся внутри как щелчок: теперь я «внутри». Формально. На бумаге.

На самом деле – я пока у порога.

За стеклянной перегородкой мигает лампочка над дверью в закрытую зону – ровно, терпеливо, как глаз, который не моргает. Серверная. Там – то, что мне нужно. Архивы 2017-го. Год, который я не произношу вслух, потому что он всё ещё режет язык.

Я заставляю себя отвернуться первой. Не потому что сдаюсь – потому что у меня есть план. Просто он начинается не с двери, а с людей.

Шум клавиатур встречает меня как дождь: равномерный, бесконечный, на нервы. Опен-спейс аналитиков похож на аквариум, где рыбы делают вид, что не замечают новенькую, но глаза у каждой повернуты в мою сторону.

Столы одинаковые, мониторы одинаковые, чашки – нет. Чашки выдают характер лучше резюме: «лучший аналитик» в чёрной кружке без рисунка, «вечно усталый» в кружке с мемом, «хочу казаться милой» в розовой. Я прохожу между рядами, и холод от кондиционера ложится мне на лопатки.

Холод – это нормально. Холод – это контроль.

Я останавливаюсь у своего места. На столе уже лежит тонкая папка с документами на оформление, блокнот и ручка – простая, офисная. Я достаю из сумки свою – серебряную. Пальцы сами находят знакомую тяжесть. Металл гладкий, чуть тёплый от ладони. Я прокручиваю ручку между пальцами, и напряжение внутри собирается в точку.

Во-первых: освоиться.

Во-вторых: понять, кто здесь кому принадлежит.

В-третьих: найти путь к уровню три, не оставляя следов.

Я включаю компьютер. Экран вспыхивает, и в этот момент рядом возникает девушка – аккуратная, слишком улыбчивая для утра.

– Привет! Ты Диана, да? – она смотрит на мой пропуск, как на бейджик на витрине. – Я… ну, я здесь в аналитике тоже. Если что – спрашивай.

«Если что – спрашивай» звучит как «если ты слабая – покажи это мне первой». Я улыбаюсь в ответ, вежливо, не открываясь.

– Спасибо, – говорю. – Разберусь.

Её улыбка становится чуть менее яркой. Она отходит, но я чувствую, как вокруг меня снова поднимается шёпот – не словами, а воздухом.

Кто-то завидует. Кто-то хочет понравиться. Кто-то считает, что я пришла по блату.

Пусть считают.

Я не пришла за их одобрением.

Шаги – чёткие, быстрые – отсекают шум клавиатур, как нож. Опен-спейс на секунду замирает. Люди умеют чувствовать власть кожей: ещё до того, как она заговорит.

Марина Львовна Левицкая проходит между рядами без лишних движений, будто по своему коридору. На ней тот же графитовый костюм, что и на собеседовании, и выражение лица такое же: «я не забываю». Она не смотрит на остальных – только на цифры в голове. На задачи. На риски.

На меня.

– Веретьева, – произносит она, не снижая темпа. Фамилия как команда «встать смирно».

Я поднимаюсь. Не резко. Спокойно. И держу спину прямой.

– Марина Львовна.

Её взгляд скользит по мне, оценивая не внешность – устойчивость. Могу ли я выдержать давление без трещин.

– У вас вводный пакет на почте, – говорит она. – До обеда вы должны разобраться в регламентах и подписать NDA. После – тестовый отчёт по активу. Срок – завтра утром.

Дедлайн уже поставили. Отлично. Это значит, что меня не будут гладить. Меня будут проверять.

– Принято, – отвечаю.

Она делает паузу, будто вспоминает ещё один пункт договора.

– И ещё, – добавляет Марина. – У вас первый уровень доступа. Не пытайтесь «ускорить» процесс. Здесь это плохо заканчивается.

Внутри меня коротко вспыхивает злость, но наружу она не выходит. Я удерживаю лицо нейтральным, только чуть приподнимаю подбородок.

– Я не ускоряю процессы без согласования, – говорю. – Я оптимизирую.

Уголок её губ едва заметно дёргается. Не улыбка. Скорее – признание, что я отвечаю не как новенькая.

– Посмотрим, – бросает она и уходит.

Когда она проходит мимо двери в закрытую зону, лампочка над серверной мигает особенно ярко – как будто издевается. Я смотрю на неё краем глаза и делаю вид, что меня не интересует. В этот момент важнее не дверь. Важнее – то, что Марина заходит в свой кабинет и оставляет дверь приоткрытой.

И я вижу её руки.

Она садится за компьютер, вводит логин, потом – пароль. Быстро, привычно. Пальцы бегут по клавиатуре, как по пианино. Я ловлю движения, не сами буквы – ритм, длину, паузы. Если пароль – слово, у него есть структура. Если цифры – у них есть скорость.

Я запоминаю не символы. Я запоминаю тело.

Серебряная ручка холодит мне пальцы. Я делаю вид, что читаю регламент, но краем зрения отслеживаю её, как охотник отслеживает зверя в высокой траве.

Она поднимает голову – и я опускаю взгляд на экран. Идеально вовремя.

В груди бьётся сердце чуть быстрее, чем должно. Ладони сухие, но спина – ледяная. Это моя психосоматика: когда риск рядом, мне кажется, что кто-то кладёт холодную ладонь на позвоночник.

Я не показываю.

Я открываю документы. NDA. Служебные регламенты. Стандарты. Всё это – стены клетки. И я подписываю их так же спокойно, как подписывала когда-то документы на похоронах: без слёз, без дрожи, с одной мыслью – «я вернусь за своим».

На слове «конфиденциальность» у меня на секунду перед глазами вспыхивает чёрная лента на венке. Я моргаю один раз. Вспышка исчезает. Я снова в опен-спейсе, где пахнет остывшим кофе и пластиком от новых мониторов.

Я живу в настоящем.

Потому что иначе меня бы не было.

К обеду я знаю две вещи.

Первая: официально мне не дадут уровень три месяцами. Месяц – это испытательный срок. Они держат новеньких на коротком поводке.

Вторая: Марина Львовна не доверяет мне настолько, что будет контролировать каждую мелочь. А люди, которые контролируют каждую мелочь, делают одну ошибку: считают, что контроль – это броня, и расслабляются там, где уверены в себе.

Пароль. Стикер. Привычка.

Остаётся выбрать момент.

Кухня на этаже – стеклянная, стерильная, с кофемашиной размером с небольшой сейф. Здесь пахнет не свежим кофе, а тем самым остывшим, который люди допивают без удовольствия, просто чтобы дожить до вечера. На столешнице – аккуратные банки с чаем, одинаковые ложки, всё на своих местах. Слишком правильно. Как в этом здании.

Я наливаю себе воду. Мне не нужен кофе. Кофе усиливает дрожь внутри, а я не люблю, когда меня трясёт. Я люблю, когда я трясу.

За спиной звучит лёгкий, почти ленивый голос:

– Кофе для красивой девушки?

Я не вздрагиваю. Я поворачиваюсь медленно. Контроль – это темп.

Кирилл Черногоров стоит у кофемашины, опираясь плечом на шкафчик так, будто кухня – его личная зона отдыха. В нём нет тяжести Александра. У Кирилла другое оружие: улыбка, уверенность в собственной привлекательности и привычка брать то, что ему хочется.

Он держит стаканчик и смотрит на меня так, как смотрят не на человека, а на возможность развлечься.

– Кирилл Викторович, – произношу я ровно, будто мы встретились на совещании, а не на кухне.

Он смеётся.

– О, официально. Мне нравится. – Он делает шаг ближе, сокращая дистанцию без спроса. – Диана, да? Ты у нас… новенькая звезда. Говорят, брат лично тебя утвердил.

Слово «брат» режет по нервам. В нём – фамильярность. В нём – право. Он говорит так, будто Александр – не руководитель, а семейная собственность, и всё, что рядом с Александром, автоматически попадает в «семейное».

Я делаю глоток воды. Холодная, безвкусная, она опускается в горло, как маленький якорь.

– Я прошла собеседование, – отвечаю. – Решение было коллегиальным.

Кирилл ухмыляется.

– Ну да, конечно. Коллегиальным. – Он протягивает мне стаканчик кофе, будто делает одолжение. – Держи. Здесь всё равно без кофе не выживешь. У нас атмосфера, знаешь… токсичная. Александр – тиран. С ним не расслабишься.

Я не беру стаканчик. Просто смотрю на него, спокойно, без эмоции. Внутри – лёгкое отвращение. Он пытается купить меня жалостью и «мы против него». Старый приём.

– Спасибо, я не пью кофе, – говорю.

– Не пьёшь? – он наклоняет голову, будто я сказала, что не дышу. – Тогда что ты вообще делаешь в этой башне?

Вот это уже интереснее. Вопрос почти правильный. Только он не знает настоящего ответа.

– Работаю, – отвечаю. – Как все.

Кирилл прищуривается.

– Как все? Нет, Диана… – он пробует моё имя на языке, как конфету. – Ты не как все. Ты слишком… ровная. – Он делает шаг ещё ближе, и я чувствую его парфюм – сладковатый, дешёвый по сравнению с тем, что стоит в коридорах этого здания. – Скажи честно, тебе нравится, когда на тебя смотрят?

Я улыбаюсь – холодно, профессионально. Улыбка, которой отвечают на хамство так, чтобы хамство выглядело жалко.

– Мне нравится, когда на меня смотрят и видят цифры, а не тело, – говорю. – Но это, вероятно, вопрос вкуса.

Его улыбка на секунду трескается. Потом он снова собирается.

– Ого. Когти. – Он ставит стаканчик на стол. – Ладно. Я понял. Ты из тех, кто любит играть в недотрогу.

Я делаю шаг в сторону, чтобы увеличить дистанцию. Это движение простое, бытовое, но оно ставит границу лучше любых слов.

– Я из тех, кто любит работать, – отвечаю. – И кто не обсуждает руководство на кухне.

Он смотрит на меня с интересом, который становится чуть темнее. Слишком много в нём не уважения, а желания доказать себе, что он может. Такие мужчины не умеют принимать «нет» как факт. Для них «нет» – это вызов.

– Ты ещё не знаешь, с кем связываешься, – говорит он тихо.

Я сохраняю выражение лица нейтральным. Только в животе появляется короткий холодок – не страх, а оценка: «опасность». Кирилл опасен не умом. Он опасен тем, что ему всё сходит с рук, пока кто-то другой платит за последствия.

– Я знаю, где работаю, – отвечаю. – Этого достаточно.

Кирилл наклоняется ближе, будто хочет сказать что-то интимное.

– С Александром лучше держаться рядом. Он любит ломать людей. – Его голос становится почти доверительным. – А со мной… со мной веселее.

Я смотрю ему прямо в глаза и медленно произношу:

– Мне не нужно веселее. Мне нужно эффективно.

Он усмехается, но в усмешке уже есть злость.

– Окей, Веретьева. – Он нарочно подчёркивает фамилию, будто примеряет её к моей шее как поводок. – Посмотрим, как ты запоёшь через неделю.

Он выходит из кухни, оставляя после себя запах и ощущение липкой руки на коже, хотя он меня не трогал. Я стою ещё секунду, делаю вдох, выдох. Лицо спокойное. Внутри – напряжение, как натянутый провод.

Кирилл – не просто «брат CEO». Он – дополнительный риск. И если он решит, что я ему «интересна», он будет лезть.

Значит, мне нужно быть ещё осторожнее.

И быстрее.

Я выбрасываю воду в себя и возвращаюсь в опен-спейс. Шум клавиатур снова накрывает меня, как белый шум. И в этом шуме я слышу самое главное: у меня мало времени.

К вечеру Марина Львовна вызывает меня в свой кабинет. Не жестом, не сообщением. Лично. Это уже давление: когда власть подходит близко, у тебя нет возможности спрятаться за переписку.

– Веретьева, – говорит она, не поднимая головы от экрана. – Сядьте. Здесь отчёт по одному активу, мне нужно, чтобы вы сверили таблицы. Быстро.

Она поворачивает монитор ко мне. Я вижу файлы, цифры, формулы. Обычная работа. Почти успокаивает.

Но я вижу и другое.

Её компьютер. Её доступ. Её уровень.

Серверная дверь в коридоре теперь мигает в моей памяти, как маяк. «Level 3». «Архив 2017». «Пожар в архиве». Слова, которые я держу внутри, как ножи в рукаве.

– Конечно, – говорю. – Что именно сверяем?

Марина наконец смотрит на меня. Враждебность в её взгляде не исчезла. Она просто стала профессиональной.

– Временные ряды. Ошибка в одном квартале – и мы выглядим идиотами перед советом, – отрезает она. – Я на пять минут. Не трогайте ничего лишнего.

Пять минут.

Тело реагирует раньше головы. Пульс резко ускоряется, как будто я уже бегу. Ладони становятся влажными, и я незаметно вытираю их о внутреннюю сторону бедра под столом. Спина холодеет.

«Не трогайте ничего лишнего».

Это не просьба. Это тест.

Марина выходит. Дверь закрывается. Я остаюсь одна в её кабинете, где пахнет её парфюмом и остывшим кофе. На столе – стопка бумаг, рядом – стикеры. Жёлтые квадраты, как маленькие флажки.

Стикеры.

Сердце делает короткий провал. Пальцы сжимают серебряную ручку так, что металл впечатывается в кожу. Я заставляю себя дышать ровно.

Сейчас или никогда.

Я не могу позволить себе паники. Паника – это ошибка. Ошибка – это крах.

Во-первых: проверить, видит ли система мои действия.

Во-вторых: взять только то, что нужно.

В-третьих: закрыть всё так, чтобы даже я сама через час усомнилась, было ли это.

Я двигаю мышку. Открываю «Проводник». Смотрю структуру доступа. Есть папки, есть ограничения. Я вижу закрытые директории – они серые, как двери без ручек. «Архив». «СБ». «Сервер». Сердце снова ускоряется.

Я не открываю закрытое сразу. Это как дёрнуть за ручку сейфа при камере.

Я делаю вид, что работаю с отчётом. Пробегаю глазами по цифрам, отмечаю несоответствия. И одновременно краем зрения смотрю на стикеры у монитора.

Один стикер лежит лицом вниз. Второй – на краю клавиатуры, и на нём что-то написано коротко, как код. Марина Львовна не из тех, кто оставляет пароли на виду. Значит, это либо не пароль, либо пароль, который она считает безопасным, потому что «никто не посмеет».

Я посмею.

Я аккуратно, двумя пальцами, как хирург, поднимаю стикер с клавиатуры. На нём – комбинация букв и цифр, без смысла. И рядом пометка: «adm».

У меня на секунду темнеет в глазах. Не от страха. От адреналина.

Я не фотографирую. Фото – это след. Я не переписываю на бумагу. Бумага – это улика.

Я делаю то, что умею лучше всего: запоминаю.

Я смотрю на комбинацию ровно три секунды. Потом возвращаю стикер на место в точно том же положении, как будто он никогда не поднимался.

Теперь главное – проверить.

Я открываю окно входа в админ-панель доступа. Руки у меня спокойные. Внутри – вибрация, как у натянутой струны. Я ввожу логин. Потом – комбинацию со стикера. Один раз. Без ошибок. Ошибка – это сигнал.

Enter.

Окно думает секунду. Эта секунда кажется слишком длинной, как если бы кто-то держал меня за горло и ждал, дрогну ли.

Доступ открыт.

В груди у меня на мгновение распускается горячий, опасный триумф. Я тут же давлю его, как искру пальцем. Нельзя радоваться. Радость делает глупой.

Я вижу каталог. Архивы. Даты. Строки. Я не лезу глубоко. Мне нужна не вся правда мира. Мне нужен ключ к ней.

Я копирую один файл-шаблон доступа. Минимальный. Тот, который потом позволит мне заходить без её компьютера. Всё делаю быстро, но без суеты: клики – уверенные, движения – как у человека, который имеет право.

За дверью слышатся шаги.

Кровь отхлынула от лица так резко, что мне кажется, кожа становится тоньше. Я успеваю свернуть окно. Возвращаюсь к отчёту. Мышка двигается по таблице так, будто я всё это время честно сверяла кварталы.

Дверная ручка поворачивается.

Марина Львовна входит.

Я не поднимаю головы слишком резко. Не вздрагиваю. Не делаю виноватое лицо. Я продолжаю быть «новенькой, которая работает».

– Нашли? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю спокойно. – В третьем квартале цифры не сходятся по одной строке. Похоже, дублирование значения.

Я показываю ей на экран. Она подходит ближе. Я чувствую её присутствие рядом – холодное, оценивающее. Она смотрит, кивает.

– Хорошо. – Марина нажимает пару клавиш, исправляет. – Свободны. И запомните: здесь не прощают любопытство.

Она говорит это, не глядя мне в глаза. Но мне кажется, что она смотрит прямо в мои мысли.

Я встаю. Ровно. Спокойно.

– Я запомню, Марина Львовна, – отвечаю.

Я выхожу из её кабинета и иду по коридору так, будто у меня под блузкой не бьётся сердце, как птица в ладонях. Я возвращаюсь в опен-спейс. Сажусь за своё место. Открываю почту.

На секунду пальцы дрожат. Я прячу руки под стол, сжимаю кулаки, пока дрожь не становится тише. Никто не должен увидеть. Никто.

Входящее письмо приходит как удар.

От: Александр Викторович Черногоров.

Тема: «Ко мне».

Текст: «Зайдите ко мне. Прямо сейчас».

Я смотрю на экран и чувствую, как холодная ладонь снова ложится мне на позвоночник – уже не метафорой.

Меня поймали.

Глава 4

Александр

Она входит, как на расстрел.