Роковая сделка

Ольга молчит секунду. Потом тише:

– Ты прячешь кулон?

Пальцы замирают у шеи. Кулон лежит на ладони тяжёлым кружком металла, как монета за проход в ад. Подарок мамы. Внутри – то, что никто не должен видеть, и то, что должно однажды спасти меня.

– Да, – говорю. – Под тканью. Не будет бликов, не будет вопросов.

– А если он… – Ольга не договаривает. Не нужно. Мы обе понимаем, что «он» – это не только Александр. Это любой взгляд, который задержится дольше нормы.

– Никто туда не полезет, – отрезаю я.

Тишина в трубке становится плотной.

– Ди, – Ольга говорит уже совсем иначе, без подколов. – Ты туда идёшь не только за документами. Ты туда идёшь рядом с мужчиной, от которого у тебя подкашиваются колени. Даже если ты этого не признаёшь.

У меня внутри что-то дёргается – не больно, но неприятно. Как когда попадают в точку, которую ты сама себе запретила.

– Колени у меня крепкие, – отвечаю. – Я в аналитике, а не в балете.

– Вот именно, – она усмехается. – А там будет балет. Только без пуантов. Будь осторожна. Не влюбись в цель.

Я сглатываю. Горло сухое, хотя воды я не пила всего минут десять.

– Я не для этого сюда пришла, – произношу.

– Тогда скажи это себе ещё раз, когда он положит руку тебе на спину, – бросает Ольга. – И когда его мать посмотрит на тебя так, будто она тебя где-то уже видела.

Сердце дёргается. Глупо. Предательски. Слишком живо.

– Ты думаешь, она придёт? – спрашиваю, и слышу в своём голосе то, что ненавижу: осторожность.

– Ди, – Ольга вздыхает. – У таких, как Черногоровы, всё семейное. Даже благотворительность.

Я закрываю глаза на секунду. Не чтобы отдохнуть – чтобы не дать лицу дрогнуть, хотя рядом никого.

– Поняла, – говорю. – Спасибо.

– Не спасибо, – она снова становится жёсткой. – Просто живи. И если что – звони. Не геройствуй.

Я улыбаюсь уголком рта, хотя улыбка не доходит до глаз.

– Я не геройствую. Я работаю.

– Смертельно опасную работу, – отрезает Ольга и сбрасывает.

Экран гаснет, и в комнате снова слышен только шорох ткани, когда я поправляю платье на плечах. Открытая спина – это, казалось бы, мелочь. Но для меня это почти обнажение. В офисе я броня: жакет, рубашка, ворот, застёгнутый до того места, где начинается «лишнее». Здесь лишнего не будет. Здесь будет протокол. И ловушка.

Я подхожу к зеркалу.

Чёрное платье не кричит. Оно режет. Линия талии подчёркнута так, что хочется выпрямиться ещё сильнее. Спина открыта – ровная полоса кожи от лопаток вниз, и сразу ощущение, будто на неё уже смотрят. Я прячу кулон под ткань, чтобы не было ни одного блеска. Металл ложится на кожу холодной печатью.

Сверху – тонкий плащ. На палец – кольцо не надеваю. Никаких лишних символов. В сумочку кладу телефон, ключи, помаду, старый конверт с фотографией и серебряную ручку. Ручку я беру автоматически. Без неё пальцы ищут опору и начинают сжимать воздух.

На секунду в голове всплывает архив.

Первое упоминание Самарина – короткая строчка, которую я выловила в шуме корпоративной памяти. Фамилия, которая должна была исчезнуть, но оставила царапину в системе. Я не успела добраться глубже. Пока. Но теперь я знаю: он был рядом. Он был в цепочке. И если сегодня на балу кто-то произнесёт это имя вслух – я должна быть рядом.

Телефон вибрирует: сообщение от Александра.

«Машина внизу. 19:40. Не опаздывайте».

Ни «пожалуйста», ни «будьте готовы». Сухо. Как приказ. И всё равно в груди поднимается жар – не от нежности, от того, что моё тело слишком быстро реагирует на его присутствие даже в буквах.