Роковая сделка

А если нет…

Я усмехнулся в темноту стекла.

Откуда ты взялась, девочка с серебряными часами? И почему ты с такой пугающей легкостью находишь самые старые, самые глубокие шрамы на теле моей компании?

Ответа у меня не было. Кирилл уже торопил созыв внеочередного Совета, и теперь я собирался внимательнее следить за тем, что происходило внутри корпоративного контура.

Глава 5

В девять утра в большой переговорной на двадцать первом этаже пахло дорогим парфюмом, остывшим кофе и тем специфическим напряжением, которое всегда возникает перед крупной финансовой дракой.

Здесь не было стеклянных перегородок, как на моем четырнадцатом этаже. Стены были зашиты матовыми дубовыми панелями, скрывавшими звукоизоляцию, вдоль панорамных окон тянулся длинный стол из полированного камня на двадцать мест, а в торце мерцал широкоформатный монитор видеоконференцсвязи.

Я пришла за десять минут до начала. Положила перед пустующим местом Александра распечатанные таблицы, разложила раздаточные материалы для остальных участников и села с краю, расправив полы пиджака.

Пальцы на обложке рабочего блокнота были спокойными. В кармане грела ткань тяжелая отцовская ручка. Отец часто повторял перед сложными переговорами с банками: «Если тебя пытаются вывести из равновесия криком, значит, у них закончились цифры». Это правило не устарело за семь лет.

Ровно в девять ноль-ноль дверь открылась.

Первым вошел начальник правового управления холдинга — грузный, лысеющий мужчина за пятьдесят по фамилии Калугин. За ним семенили двое молодых судебных юристов с пухлыми папками. Калугин бросил на меня быстрый, снисходительный взгляд, в котором читалось неприкрытое раздражение человека, чье уютное аппаратное болото посмели взбаламутить.

Следом появились гости.

Их было трое. Впереди шел Эдуард Воропаев — управляющий партнер логистической группы «Балт-Трейд» и официальный представитель пула кредиторов терминала. Мужчина лет сорока пяти в безупречном костюме-тройке стального оттенка, с холеным лицом, массивными золотыми часами на запястье и уверенной походкой хозяина положения. За ним держались его личный адвокат и финансовый консультант с портфелями из тисненой кожи.

Воропаев сел напротив меня, даже не кивнув. Он не счел нужным поздороваться с человеком, сидевшим в дальнем конце стола без именной таблички.

Последними в переговорную вошли Левицкая и Александр.

Марина шла чуть впереди — собранная, с блокнотом и планшетом, в темно-синем жакете, застегнутом под самое горло.

Черногоров перешагнул порог кабинета молча. На нем был строгий угольно-черный костюм и белая сорочка без галстука с расстегнутой верхней пуговицей. Лицо казалось еще жестче, чем вчера вечером: темные тени под глазами от бессонной ночи, резкая складка у рта, тяжелый, неподвижный взгляд. Он не стал тратить время на приветствия, прошел во главу стола, отодвинул тяжелое кресло и сел, бросив на каменную поверхность телефон экраном вниз.

— Доброе утро, господа, — произнес Александр низким, ровным голосом, в котором звенела скрытая усталость. — Повестка одна. Урегулирование судебного спора по обеспечительным мерам в отношении счетов терминала в Усть-Луге. Эдуард Сергеевич, слушаем вас.

Воропаев самодовольно усмехнулся, расстегнул пуговицу пиджака и вальяжно откинулся на кожаную спинку кресла:

— Александр Викторович, мы ценим ваше время, поэтому буду краток. Наше предложение вчера передали вашим юристам. Арбитражный суд Санкт-Петербурга наложил арест на основные счета оператора совершенно законно. Либо «Черногоров Капитал» сегодня до шестнадцати ноль-ноль подписывает мировое соглашение и выплачивает «Балт-Трейду» шестьдесят два миллиона рублей штрафных санкций, либо в понедельник ваши причалы парализует.

Он постучал кончиками пальцев по полированному камню стола:

— Датские балкеры встанут на рейде, судовладельцы включат счетчик демереджа, а профсоюз докеров уже уведомил администрацию порта о забастовке из-за задержки аванса. Шестьдесят два миллиона — смешная цена за спокойствие холдинга. Борис Ильич со мной полностью согласен.

Калугин поспешно закивал, пододвигая к Александру лист с проектом визы:

— Да, Александр Викторович, риски несоразмерны. Мы проанализировали последствия: судебное обжалование мер займет минимум две недели. Выплата штрафа через мировое соглашение позволит разблокировать счета уже к завтрашнему утру.

Александр даже не посмотрел на протянутую бумагу.

Он не шевельнулся, продолжая крутить в пальцах серебристый шариковый картридж. Его взгляд медленно переместился по столу и остановился на мне:

— Диана Евгеньевна, познакомьте коллег с вашим заключением.

В переговорной наступила тишина.

Воропаев впервые повернул голову в мою сторону. В его взгляде мелькнуло недоумение пополам с брезгливостью:

— Простите? Это кто?

Я открыла свою папку и положила ладони на край стола. Пальцы были сухими и теплыми.

— Меня зовут Диана Веретьева. Я старший аналитик дирекции по проблемным активам.

— Аналитик? — Воропаев издал короткий, язвительный смешок и повернулся к Черногорову: — Александр, вы издеваетесь? У нас горят контракты на сотни миллионов, через четыре дня заседание по банкротству, а вы предлагаете мне слушать девочку-стажерку? Где ваш финансовый директор?

— Диана Евгеньевна ведет этот расчет по моему личному поручению, — отрезал Александр. Голос его оставался тихим, но в нем прорезался тот замораживающий холод, от которого замерли даже юристы Калугина. — Говорите, Веретьева.

Я поднялась со своего места, взяла первый лист с таблицей и включила демонстрацию экрана на настенной панели.

— Мировое соглашение в текущей редакции подписывать нельзя, — начала я спокойно и четко, глядя прямо в лицо Воропаеву. — Сумма в шестьдесят два миллиона рублей не прекращает спор, а создает юридическую ловушку. «Балт-Трейд» не имеет права требовать эти деньги от холдинга.

Адвокат Воропаева нервно дернул манжету:

— Девушка, выбирайте выражения! Договор цессии зарегистрирован в установленном порядке…

— Договор цессии от четырнадцатого августа заключен с правом безусловного регресса, — перебила я, повысив голос ровно настолько, чтобы заглушить его реплику. — В пункте четыре точка два черным по белому указано: при выплате штрафных санкций основное тело долга в размере восьмидесяти одного миллиона рублей остается на балансе первоначального кредитора — компании «ПромСнаб».

Я вывела на экран увеличенный фрагмент нотариального уведомления:

— Если холдинг перечислит вам шестьдесят два миллиона, «Балт-Трейд» уйдет из дела, но «ПромСнаб» подаст второй иск на оставшуюся сумму уже в следующий вторник. А обеспечительные меры останутся в силе, потому что мировое соглашение закрывает только штрафы, но не ликвидирует признанную задолженность. Холдинг потеряет деньги, но не снимет блокировку.

Лицо Воропаева начало медленно багроветь.

— Какая чушь… Это стандартный рамочный факторинг! Борис Ильич, вы куда смотрите?! Вы позволяете какой-то соплячке с улицы обвинять уважаемую компанию в мошенничестве?!

Калугин вжался в кресло, судорожно листая мой отчет, и его лысина покрылась испариной:

— Эдуард Сергеевич, минуточку… здесь действительно есть ссылка на реестр залогов… но мы исходили из общих условий…

— Из каких условий вы исходили, Борис Ильич, мы обсудим на комитете по рискам, — не оборачиваясь, бросила Левицкая. Ее карандаш сухо щелкнул по блокноту.

— Продолжайте, Диана, — произнес Александр. Он сидел неподвижно, не сводя тяжелого взгляда с Воропаева.

Я переключила слайд:

— Второй аргумент господина Воропаева — угроза демереджа по датским балкерам. Расчет неустойки в сорок тысяч евро в сутки не имеет под собой фактических оснований.

Воропаев подался вперед, уперев кулаки в столешницу:

— Да что вы понимаете в морских перевозках?! Суда уже на подходе к фарватеру! Если краны не начнут погрузку в понедельник утром, счетчик включится автоматически!

— Суда стоят на якоре у острова Гогланд, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал ровно, как метроном. — По данным лоцманской службы Котки, в Финском заливе со вторника объявлено штормовое предупреждение. Обледенение малых глубин. Капитаны судов получили официальный запрет на вход в российские территориальные воды до улучшения метеоусловий. Они не встанут к причальной стенке раньше полудня среды. У нас есть трое суток запаса, за которые ни один морской арбитраж не признает претензии судовладельцев обоснованными.

В переговорной стало слышно, как шуршат жалюзи от сквозняка кондиционера.

Финансовый консультант Воропаева торопливо застучал по клавишам своего ноутбука, проверяя сводку морского трекера. Через полминуты он наклонился к уху шефа и что-то быстро, испуганно зашептал.

Воропаев отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Его маска светского лоска окончательно треснула.

— Допустим! — рявкнул он, и его голос сорвался на визгливые ноты. — Допустим, шторм дает вам двое суток! Но люди не выйдут на работу! Стивидоры требуют зарплату! Счета заблокированы! Чем вы будете платить рабочим в пятницу вечером, умница вы наша? Нарисуете деньги в своем экселе?!

Я перевернула страницу:

— Докерам заплатит банк «Санкт-Петербург». Напрямую.

Калугин поднял голову:

— Какой банк? Операционный счет под арестом!

— Под арестом находится счет компании «Терминал-Север», — терпеливо пояснила я, словно объясняла очевидную вещь нерадивому студенту. — А стивидорные бригады наняты через эксплуатационный кооператив «Ладога». Это самостоятельное юридическое лицо, не являющееся ответчиком по иску. У «Терминала» открыт безотзывный аккредитив под экспортный контракт. Банк-эмитент уже подтвердил процедуру изменения его условий; согласие покупателя и самого «Терминала» оформляется отдельным распоряжением.

Я выложила на стол проект трехстороннего распоряжения:

— Согласование с покупателем угля уже подготовлено. Деньги уйдут со счетов банка сразу на расчетные счета кооператива «Ладога», не проходя через заблокированные счета терминала. Банк подтвердил схему, а обеспечительные меры на этот платежный маршрут не распространяются. Обязательства по зарплате мы закрываем сегодня до семнадцати ноль-ноль.

Я замолчала, сложила бумаги обратно в папку и опустилась на свое место.

— А завтра в десять утра, — добавила я, глядя на Воропаева, — наши юристы подадут в арбитраж ходатайство об отмене обеспечения в связи с злоупотреблением правом со стороны кредитора и спорностью оснований иска. С приложением данных метеослужбы и платежных поручений. У суда будут основания снять обеспечительные меры уже на первом заседании.

Тишина, повисшая в зале, стала почти осязаемой.

Воропаев сидел с открытым ртом. Его лицо налилось нездоровой багровой синевой, галстук съехал в сторону, пальцы мелко подрагивали на краю стола. Шантаж рассыпался на глазах у всех. План быстро содрать с компании шестьдесят два миллиона под угрозой остановки порта провалился из-за расчетов никому не известной девушки, чьей фамилии не было даже в корпоративном справочнике.

И тогда он сорвался.

Он резко вскочил с кресла, с грохотом оттолкнув его назад, и ударил ладонью по столу:

— Черногоров! Ты кого сюда посадил?! Ты набрал девок с улицы, чтобы они вешали мне лапшу на уши?! Да кто она вообще такая?! Чья она подстилка, чтобы учить меня вести дела?! Ты думаешь, если ты нацепил на эту пигалицу бейдж аналитика, я проглочу этот бред?! Да я закопаю твой терминал! Я лично позвоню в Минтранс, и вас выкинут из портовой квоты до конца года! Слышишь меня, Черногоров?! Заставь эту соплячку замолчать и подпиши бумаги, пока я не пустил вас по миру!

Он задыхался от бешенства, брызгая слюной на полированный камень.

Калугин вжался в кресло, пряча глаза. Адвокаты Воропаева испуганно замерли.

Я не шелохнулась. Сидела с абсолютно прямой спиной, глядя на него снизу вверх холодным, спокойным взглядом. Внутри не было страха — только презрение. Он кричал потому, что проиграл. Цифры уже победили его крик.

Александр медленно поднялся со своего места.

Он сделал это без суеты, без резких движений. Но в ту же секунду весь воздух из переговорной словно выкачали насосом. Рост, разворот широких плеч, абсолютная, ледяная неподвижность его позы приковали к нему взгляды всех присутствующих.

Черногоров оперся кулаками о стол и чуть наклонился вперед. Его глаза стали черными, как замерзшая река за окном.

— Эдуард Сергеевич, — произнес он. Голос звучал негромко, почти вкрадчиво, но от этого шепота у Воропаева перехватило дыхание. — Сядьте на место.

Воропаев замер с открытым ртом, его рука зависла в воздухе.

— Что?..

— Я сказал: сядьте, — повторил Александр, не повышая тона. — И закройте рот.

Воропаев медленно, словно под действием чужой непреодолимой силы, опустился обратно на стул.

— Вы находитесь в офисе компании «Черногоров Капитал», — каждое слово Александра падало на стол тяжелым свинцовым бруском. — Перед вами сидит старший аналитик холдинга Диана Евгеньевна Веретьева. Она доложила официальную позицию компании, согласованную со мной лично. Если вы еще раз откроете свой рот, чтобы оскорбить моего сотрудника, вы покинете это здание через пожарный выход с помощью службы безопасности. Без обуви. Вы меня хорошо услышали?

В переговорной стоял мертвый покой. Было слышно, как в углу шипит кулер с водой.

Воропаев сглотнул, судорожно поправив воротник. Вся его спесь испарилась, оставив лишь страх загнанного торгаша.

— Александр Викторович, мы партнеры… эмоции…

— Мы не партнеры, Эдуард Сергеевич. Партнеры не приходят на переговоры с фальсифицированным факторингом и липовыми штрафами, — Черногоров выпрямился во весь рост. — Схема с аккредитивом запущена час назад. Докерам деньги уйдут сегодня. Завтра утром наши юристы будут в суде. Мирового соглашения не будет. Ни на шестьдесят миллионов, ни на шесть копеек.

Он посмотрел на часы на стене:

— Встреча окончена. До свидания, господа.

Александр развернулся и первым вышел из кабинета, бросив дверь открытой.

Левицкая медленно закрыла свой блокнот, встала и окинула оцепеневших гостей ледяным взглядом:

— Охрана проводит вас к лифтам. Борис Ильич, зайдите ко мне через двадцать минут со своим заявлением по собственному желанию.

Она повернулась ко мне, на ее строгом лице на мгновение дрогнула тень чего-то похожего на улыбку:

— Отличная работа, Диана Евгеньевна. Зайдите в казначейство, проконтролируйте проводку по аккредитиву.

— Да, Марина Львовна, — спокойно ответила я.

Спустя пять минут я вышла в коридор.

Переговорная осталась позади. В ней еще собирали бумаги растерянные юристы, шептались клерки, но для меня все уже изменилось.

Я шла по серому ковролину к лифтовому холлу, слушая ровный стук собственных каблуков. Пальцы в кармане сжали холодное серебро отцовской ручки.

Победа была полной, безоговорочной и принадлежала только мне. Ни один человек в этом здании больше не посмеет назвать меня случайным стажером. Я в одиночку разнесла схему шантажа, защитила терминал и спасла холдингу больше ста миллионов рублей.

Но цена этого триумфа легла на плечи тяжелым грузом.

План тихой, незаметной охоты рухнул окончательно. Я больше не была серой тенью на четырнадцатом этаже. За одно утро я стала публичной фигурой холдинга, автором сложнейшего антикризисного решения, человеком, чье имя теперь будут передавать из кабинета в кабинет.

А самое страшное — передо мной только что рухнула еще одна стена моей уверенности.

Человек, которого я семь лет считала безжалостным чудовищем, уничтожившим моего отца, только что повел себя не так, как ведут себя чудовища. Он не присвоил мою победу. Не спрятался за чужой спиной. Он дал мне разбить врага самой, а затем встал стеной, защищая мое человеческое достоинство от грязи и хамства.

Почему он так поступил? Почему он защитил меня?

Ответа не было. Но глядя на свое отражение в темном стекле лифта, я отчетливо поняла: оставаться хладнокровным мстителем рядом с Александром Черногоровым с каждой минутой становилось все опаснее.

Глава 6

После утреннего разгрома Воропаева переговорную так и не успели привести в порядок: на столе остывал кофе, у кресел остались сдвинутые стаканы воды и брошенные распечатки.

Калугин положил заявление на увольнение без даты на край моего стола ровно через сорок минут после того, как гости покинули этаж. Начальник правового управления не стал оправдываться. Оправдываться было бессмысленно: человек, который пропустил факторинг с правом регресса на шестьдесят миллионов рублей, в холдинге больше не работает. Я подписал бумагу, не поднимая глаз, и отправил его в отдел кадров.

Ближе к полудню отпустило даже Марину. Она зашла ко мне с обновленной сводкой: банк «Санкт-Петербург» акцептовал изменение бенефициара по аккредитиву, платежи стивидорам ушли, а юристы второй линии уже подали в арбитраж ходатайство об отмене обеспечения.

Датские балкеры все еще стояли на якоре у Гогланда. Шторм на Балтике давал нам двое суток чистой форы.

Но радоваться победе было рано.

Около двух часов дня в приемной появился Кирилл.

Брат не зашел ко мне в кабинет — прошел по коридору мимо приоткрытой двери, нарочито громко разговаривая по телефону. Я слышал обрывки его фраз: он сыпал фамилиями членов Совета директоров, обещал кому-то «интересные расклады к следующей неделе» и на ходу поправлял воротник кашемирового пальто.

Кирилл торопился. Утренний спектакль с Воропаевым сорвался, легкого ареста счетов не вышло, и теперь он перешел к прямому давлению на Совет. Брат рассчитывал на собственный голос и еще два вероятных. До четвертого, необходимого для снятия меня с должности, не хватало одного человека. И судя по тому, что его помощник с утра заказывал гостевой пропуск для Пахомова — одного из двух колеблющихся независимых директоров, — Кирилл собирался дожимать именно его.

Я стоял у окна, глядя на тяжелую серую воду Москвы-реки, когда сзади тихо щелкнул замок.

В кабинет вошла Левицкая.

Она не стала закрывать жалюзи, но дверь за собой заперла изнутри. В руках Марина держала один-единственный лист бумаги в прозрачном файле. На ее лице застыло то странное, ожесточенное выражение, какое появляется у опытных врачей перед тем, как озвучить пациенту плохой диагноз.

— Саша, — негромко произнесла она, останавливаясь перед моим столом. — Пришел ответ по расширенному комплаенс-контролю на Веретьеву.

Я повернулся от окна.

— Что там? Нашли левые проводки?

— Хуже, — Марина положила файл на полированное дерево и пододвинула ко мне. — Безопасность подняла ее закрытый кадровый опросник. Тот самый, который заполняют все новые сотрудники перед допуском к закрытым базам.

Я подошел к столу, взял лист и пробежал глазами служебную записку за подписью начальника отдела внутреннего контроля.

Сухой канцелярский текст. Стандартная форма проверки на аффилированность и конфликт интересов. Проверка по подтвержденным реестрам не выявила расхождений: Веретьева Диана Евгеньевна, документы подлинные. Долгов нет, долей в уставных капиталах спорных контрагентов не имеет.

Мой взгляд скользнул в середину страницы, к седьмому пункту справки, и замер.

«В графе „Прежние фамилии, имена, отчества“ кандидатом собственноручно указано: Соколова Диана Евгеньевна. Основание: перемена фамилии по личному заявлению в органах ЗАГС. Отец — Соколов Евгений Борисович».

Слова перед глазами не расплывались. Они стояли четкими черными буквами на белой бумаге, и от каждой буквы веяло сухим холодом семилетней давности.

Соколов.

Евгений Борисович Соколов.

Я медленно опустился в кресло, не выпуская лист из пальцев.

Память мгновенно отмотала назад семь лет. Осень двенадцатого года, дымные переговорные в старом здании на Тверской, бесконечные аудиторские отчеты по машиностроительному кластеру в Поволжье. Соколов был крупным производственником старой формации — упрямым, резким, державшимся за свои заводы до последнего гвоздя. Когда его кредиторы начали сбрасывать долги на рынок, наш холдинг перекупил контрольный пакет облигаций.

Я тогда только вошел в совет директоров. Мне было двадцать девять, и на том памятном закрытом заседании правления я был единственным, кто открыто голосовал против жесткого давления. Я требовал реструктуризации долга, доказывал отцу, что заводы Соколова нельзя загонять в процедуру наблюдения, что это убьет производство. Но совет решил иначе. Кредитные линии перекрыли за сорок восемь часов, счета арестовали, а еще через месяц Соколов застрелился в собственном кабинете из наградного пистолета.

Черногоровы не нажимали на спуск. Мы не подделывали бумаги и не вымогали его активы у подъезда. Но факт оставался фактом: после его смерти холдинг забрал пустующие цеха по цене металлолома, консолидировал логистику и заработал на этом поглощении сотни миллионов.

А теперь его дочь сидела на четырнадцатом этаже моего офиса.

— Саша, — тихо позвала Марина. Она стояла напротив, опираясь ладонями о спинку стула, и ее глаза были прикованы к моему лицу. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Это не просто аналитик из «Северного банка». Это дочь человека, чью фамилию мы вычеркнули из реестров семь лет назад. Она не могла прийти сюда случайно. В Москве сотни инвестиционных фондов, но она выбрала именно нас. Именно в тот момент, когда по терминалу пошел судебный прессинг, а внутри компании началась утечка.

— Она скрыла фамилию? — спросил я.

Марина покачала головой:

— В том-то и дело, что нет. Если бы она подделала документы или попыталась скрыть прежнюю фамилию, комплаенс завернул бы ее еще на проходной. Но она честно вписала Соколову в анкету. Паспорт на фамилию Веретьева абсолютно законный; прежнюю фамилию она сама указала в закрытой анкете. То, что она не скрыла этот факт, по крайней мере не походило на попытку обмануть проверку.

— И никто в кадрах не обратил внимания на фамилию?

— А почему они должны были обратить внимание? — сухо бросила Левицкая. — Для рядового кадровика Соколова — самая обычная фамилия. Семь лет прошло, Саша. Все операционные документы по тому делу давно ушли в глубокий архив под персональный пароль. Доступ к ним есть только у меня и у тебя. Начальник подбора персонала даже не знал, кто такой Евгений Соколов.

Я снова посмотрел на справку.

В голове с пугающей скоростью складывались куски мозаики последних трех дней.

Ее железное хладнокровие на собеседовании. Твердая спина, немигающий взгляд светлых глаз, ни одного видимого признака страха передо мной. То, с какой легкостью она вытащила старый арбитражный спор шестнадцатого года и узнала в нем механику наших прежних сделок.

Она слишком уверенно ориентировалась в нашей старой структуре еще до того, как успела толком освоиться в здании.

Но если она пришла мстить, почему она сегодня разбила Воропаева?

Если бы Диана хотела утопить компанию, ей не нужно было ничего придумывать. Ей было достаточно промолчать. Позволить юристам Калугина подписать мировое соглашение с «Балт-Трейдом», дождаться блокировки счетов и наблюдать, как в понедельник встанет порт, а Кирилл принесет этот провал на внеочередной Совет. Она могла ударить холдинг под дых в первый же день.

Вместо этого она спасла шестьдесят миллионов рублей, нашла ледовую проводку датских судов и в одиночку сломала чужую рейдерскую схему.

Зачем?

Чтобы втереться в доверие и подобраться ближе? Или за ней кто-то стоит?

Связана ли она с утечкой, которая идет из компании последний месяц? Знает ли о ней Кирилл? Или ее руками играет кто-то третий — тот, кто дергал за нитки «ПромСнаб» и точно знал слабые места в нашей логистике?

Ответов не было. Было только имя, написанное чужой рукой в графе анкеты: Диана Соколова.

— Я сейчас же вызову охрану, — жестко произнесла Марина, доставая телефон. — Мы аннулируем ее пропуск, блокируем учетную запись и выставим ее вещи на проходную. Официальный повод — непрохождение испытательного срока без объяснения причин. Трудовой договор позволяет сделать это в любой момент.

— Положи трубку, — сказал я.

Левицкая замерла, глядя на меня с недоумением:

— Саша, ты в своем уме? Она пороховая бочка прямо внутри периметра! Если она узнает…

— Она ничего не знает. Она уверена, что ее анкета лежит мертвым грузом в архиве отдела кадров, — я говорил тихо, но каждое слово падало на стол, как свинец. — Если мы вышвырнем ее сейчас, что мы получим? Мы покажем, что испугались фамилии ее отца. Она уйдет наружу. И если она работает на внешнего заказчика или на Кирилла, она просто передаст им все, что успела увидеть за три дня.

— А если мы оставим ее здесь?