Они среди нас

«Аесли им не найдется, чем отплатить… что ж, – мои губы разошлись в нехорошей ухмылке, – тем хуже для них».

Спина с каждым шагом болела все меньше. По опыту я знал – чем больше двигаешься, тем лучше. Нет застоя крови.

Дорога назад заняла не так много времени. То ли из-за того, что обратный путь всегда кажется короче, то ли логово оборотня находилось не так далеко от опушки, как мне чудилось изначально. Однако когда я покинул хвойный свод, уже стемнело. Мрак окутал покинутые избы деревушки. Дождь продолжал шуметь среди деревьев и барабанить по крышам домов. Все было по-прежнему тихо. Тихо и темно. Звуки шагов по грязной земле раздавались по округе неприятным чавканьем.

Я шумно втянул прохладный и влажный воздух, однако облегчения почему-то не испытал. Словно это место вконец отсырело и источало невидимую ауру, грузом давящую на плечи. Проникающую в душу и пускающую гнилые корни… Я вздрогнул, мотнул головой и прогнал наваждение. Но и задерживаться здесь желания не было. Несмотря на усталость.

«Сдам заказ и убираюсь отсюда. Пусть чернь сама решает, что ей делать дальше. Меня это уже не касается».

Уверенным шагом я двинулся к дому Ульмана. Ставни были по-прежнему чуть приоткрыты. Промокшие, словно набухшие от слез веки старухи…

«Я просто устал…».

Не стал стучать и толкнул дверь. Та оказалась не заперта и со скрипом отворилась. Меня встретили уже знакомые сени. Мрачные и неприветливые. Дождь тихо барабанил по крыше. Не задерживаясь, я вошел в комнату.

Там была только Агнет. Девушка с русой косой все так же сидела перед очагом и куталась в темную тунику и шерстяную накидку. Угли почти прогорели и в окружающем мраке походили на отблески далекой звезды.

– Где Ульман и Йенс? – хмуро спросил я, даже не удосужившись отряхнуть сапоги.

– Их нет, – холодно ответила она.

– Что, не дождались и сбежали отсюда вслед за остальными? – хмыкнул я и подошел ближе.

– Их нет, – повторила Агнет, не поднимая взора.

– Ну и пес с ними, – презрительно сморщился я, – вот, я выполнил заказ, – швырнул голову оборотня на пол.

Агнет даже не шевельнулась.

– Благодарю, – только и произнесла она.

– Благодарность в карман не положишь, – я шагнул к ней.

– Ты уже получил ее.

– Получил. Но работа оказалась сложнее, – я остановился у очага, – и вы умолчали о силе оборотня. Я потерял шлем и чудом уцелел.

– Чего ты хочешь?

– Еще сто крейцеров. За убытки и ваши лживые языки. Мне плевать, что вы скрываете и зачем. Но дурить себя я не позволю.

– Ты получил деньги. Уходи.

– Плохо слышишь?! – мой голос разорвал тишину дома. – Я требую больше!

– У меня больше нет.

Мои глаза сузились, руки сжались в кулаки. Усталость и боевой угар требовали выхода.

«Может, оно и к лучшему…».

– Что ж, могу взять плату и другим способом.

Я ухватил ее за шиворот и рывком поднял на ноги. Шерстяная накидка с треском порвалась и полетела во мрак. Следом отправилась и туника, оголяя нежную кожу. Столь бледную, что она едва не светилась во тьме. Я толкнул Агнет, и та уперлась в стену. Одежда окончательно съехала, демонстрируя маленькую грудь с розовыми сосками. Кровь забурлила у меня в жилах и ударила в голову. Тяжело дыша и чувствуя возбуждение, я шагнул к ней, уже предвкушая минуты удовольствия.

Смех разорвал тишину хижины. Я резко остановился. Смех. Звонкий, но отнюдь не мелодичный. Он резал по ушам, подобно отточенному лезвию.

Это смеялась Агнет. Она даже не старалась прикрыться. Голубые глаза смотрели прямо на меня. И в их взгляде было нечто, заставившее пробежать холодок по затылку.

– За убийство человека с тебя достаточно, наемник, – с улыбкой на устах произнесла она.

И эти губы уже не были столь желанными. С них словно капал яд.

– Человека? – оторопел я, но быстро овладел собой. – Я убил зверя! – и ткнул пальцем на пол. – Вот его голова!

– Ой ли? – вновь смех, пробирающий до мурашек. – А ты вглядись получше, наемник.

Моя рука непроизвольно легла на рукоять клинка. Стараясь не терять из виду Агнет, я покосился на окровавленный трофей… и вздрогнул. Он стал меньше!

– Как?.. – с моих губ сорвался сип.

Агнет перестала смеяться. Ее голос резал, будто сталь.

– Вглядись получше, наемник.

Сердце учащенно забилось в груди, но уже не от желания обладать женским телом. Сощурившись, я уставился во мрак и отпрянул.

В тусклом свете углей и среди багряных разводов на полу валялась голова. Светлые волосы разлетелись и слиплись в забавную прическу, а глаза на бледном лице широко раскрыты. Это была голова человека. Йенса.

***

– Что… как… как…

Я был полностью ошеломлен и не верил своим глазам.

Словно сквозь туман до меня дошел голос Агнет:

– Оборотни… что ты знаешь об оборотнях, наемник? Что они превращаются в волков при свете луны, воют на черный небосвод, жрут путников и боятся серебра? Чушь собачья!

Я вздрогнул и обернулся к ней. Девушка отошла от стены. Ее обнаженный торс продолжал тускло сверкать в ночи, будто отлитый мрамором. И он больше не притягивал. Складки одежды напоминали гнилые корни, опутывающие деву.

Я моргнул, стараясь сбросить наваждение. Но оно не исчезло. Более того. Мне стало казаться, что теперь корни растут прямо из кожи Агнет.

– Забудь эти сказки, – грозно продолжала она, делая еще один шаг навстречу и вынуждая меня отступить, – оборотни живут здесь. Среди нас. И им не обязательно превращаться в зверя, чтобы проявлять свою мерзкую сущность. Для этого прекрасно подходит облик человека. Такого, как ты.

Я выхватил клинок. Девушка, казалось, даже не заметила его.

– Такого, как ты. Ты принимаешь заказы у тех, кого за спиной ненавидишь. Ты берешь деньги с тех, кого называешь чернью. И для тебя нет границ дозволенного. Ты оборотень, наемник. Оборотень в человеческом обличии.

Корни стремительно распространялись, охватывая все вокруг. Пол, стены, очаг… Они отражались в темных зрачках Агнет и будто скрывали за собой голубую радужку. От них несло плесенью и гнилью. Меня чуть не вырвало.

Когда один из них рванул ко мне, я махнул мечом перед собой, отрубая словно щупальце. Но на его место сразу пришло новое.

– Оборотень в человеческом обличии, – злобно прошипела Агнет, – и твоя аура так сладка…

«Да пошло оно все!».

Плевать, что тут происходит, надо уносить ноги!

Еще один корень метнулся ко мне. Метнулся со скоростью ящерицы. Я отскочил и ударил лезвием наотмашь. Остатки разлетелись в воздухе и упали на пол. Запах гнили усилился. Не сводя глаз с Агнет, выставив клинок перед собой, я отступал к выходу. Девушка, точнее то, что от нее осталось, не сводила с меня пронзительного взора. Ее глаза были теперь как эти корни – смрадные и пронзающие. На миг я всмотрелся в них… и не сразу осознал, что упираюсь спиной в то место, где должен быть выход. Даже сквозь кирасу почувствовал кожей омерзительное копошение живых корней.

«Дерьмо!»

Мелькнула мысль выбраться через окно, но ставни давно скрылись за завесой гнили.

Выход оставался один.

– Твоя аура так сладка, – прошипела Агнет, делая шаг навстречу.

Чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, а лоб заливает пот, я развернулся и с силой рубанул по корням, загородившим выход. Те с треском разлетелись в труху. Пара остатков угодила в лицо, едва не выбив глаза. Но путь был свободен. Не медля ни секунды, я переступил порог, и в этот миг нечто ударило мне в спину. Тело пронзила боль. И она не шла ни в какое сравнение с той, что я испытал, упав на камень. Из глаз полетели искры. Меч выскользнул из пальцев, гулко брякнул о порог и остатки трухи. А затем наступила тьма.

***

Дождь моросил с серого неба. Изо рта валили маленькие клубы пара. Хвойный лес стоял неподвижно, а дорога, ведущая на юг, превратилась в сплошное месиво. Грязь мерзко хлюпала под ногами, дополняя всеобщую картину уныния и запустения. Поле справа от обочины поросло сорняком. Вдали виднелся обугленный остов дерева.

Я поежился. Без шлема и с дырами в кирасе стало заметно холоднее. Но меня согревали мысли. Мысли о ней. Они заставляли ускорить шаг. Ведь чем быстрее я доберусь до города, тем скорее вернусь. Вернусь к своей любимой Агнет.

Кто бы мог подумать? Что я свяжу свою жизнь с представительницей черни? Черни, которую я всегда презирал и ненавидел? Причем особо не скрывая. Не зря же меня прозвали Вараном за ядовитый язык. Но все это в прошлом. Я осознал ошибки. И не могу бросить ее в беде. Страшный оборотень завелся вблизи хутора. Нам немедленно требуется помощь. Один я с таким зверем точно не справлюсь. Надо сходить в ратушу. А если откажут – в трактир, спросить наемников.

«Наверняка откажут. У бургомистров сейчас голова другим забита… эх, была бы у меня лошадь…, но я вернусь. Вернусь, как только смогу. Потерпи, моя прекрасная Агнет, я скоро… скоро вернусь!».

Эти мысли согревали меня. Грязь хлюпала под ногами, а серое небо плакало холодным дождем.

***

Она сидела возле очага, в котором тлели красные угли. Бледные руки кутались в темную тунику и теплую шерстяную накидку, а отрешенный взор голубых глаз пронзал пустоту. Ее мало интересовали радости жизни. С тех пор, как это произошло… ее мало интересовали…

Агнет любила Ульмана. Любила, как собственного отца. Такого отзывчивого и открытого человека, источающего опыт и мудрость, невозможно было не любить. И тем больнее от воспоминаний, как мерзко и подло он поступил.

Йенс. Этот с виду тихий и кроткий парнишка…

«В тихом омуте…».

Когда он осквернил ее, никто не заступился. Все предпочли закрыть глаза. Даже Ульман. Ну, подумаешь, поигрался мальчишка с сиротской девицей. Что не сделаешь по молодости, по глупости, сгоряча? Ульман в Йенсе души не чаял. С тех пор, как спас от дикого вепря. Видел в нем таланты, преемника на своем посту старосты хутора. А остальные сельчане ему в рот смотрели, не смели возникать. Ведь все шло хорошо. Поля давали щедрый урожай, и люди богатели, свозя излишки в города. Про Агнет забыли. И она решила утопиться, не выдержав позора. В том самом колодце на заднем дворе…

Она ушла. А когда вернулась, никто не заметил разницы. Даже Ульман. Но только поначалу.

Агнет и сама в первые дни не осознавала, что стала другой. Но затем внутри словно начала распространяться гниль. Она пожирала подобно страшному голоду. И утолить его могли лишь души. Души, также гниющие изнутри…

Довольно быстро на хуторе их осталось трое. Уйти не успел никто. Только живность обходила селение стороной, словно опасаясь попасть под взор озлобленного духа. Ульмана и Йенса Агнет оставила напоследок. Выпивала из них остатки жизненных сил. За все то, что они сделали с ней. Но надолго их бы не хватило. Внутри вновь стал разгораться дикий голод. А в деревню будто нарочно никто не приходил, и саму Агнет словно цепями приковало к сему месту. Дождь лил уже несколько недель. Все стремительно гнило и погружалось во мрак.

И тогда она решилась. Отправила Йенса в город. Найти подходящего человека. Такого же, со следами гнили в душе. И он нашел его. Наемник с ядовитым языком и черной аурой. Она сразу ее почувствовала, как только он переступил порог. Когда ощутила на себе его взгляд, полный вожделения.

Но сосуд был полон недостаточно. Нужно было обагрить эту землю кровью. Чтобы напитать черную душу гнилью еще сильнее. Чтобы ее хватило подольше. Йенс отлично подходил для жертвы. Свою роль он уже сыграл и больше не нужен. Как и Ульман. Когда наемник скрылся в чаще, она избавилась от старика. Без жалости и сожаления. Его сосуд был пуст.

Хорошо, что Варан черпнул той воды из колодца. Это усилило его видения. Он принял Йенса за оборотня. Озлобился. Ожесточился. Горячая схватка насытила ауру свежей струей. И взрастила мерзкие желания. Когда наемник вернулся, она почувствовала это. И предвкушала наслаждение.

Но без новых жертв не обойтись. Поэтому она не выпила его полностью. Варан еще пригодится. На юге идет война. Трактиры ломятся от сброда. И это благодатная почва для нее. Существа, порожденного тьмой человеческой души.

Агнет куталась в тунику и шерстяную накидку. Отрешенный взор наблюдал за тлеющими углями, а дождь тихо шуршал за окном.

[1]Бургомистр – правительственный чиновник, осуществляющий государственную власть на территории города.

[2]Кнехт – крестьянин.

Кара с небес

Не всякий огонь есть свет.

Виктор Гюго, «Человек, который смеется»

Пролог

В просторных покоях с желтоватыми стенами, расписанными узорами скачущих антилоп, царила прохлада. Сквозь полуприкрытые оконные ставни внутрь проникал свежий ночной воздух. Его легкое дуновение пролетало через помещение, задевая свернутый лист бумаги на широком деревянном столе и останавливалось возле алой ширмы, заставляя последнюю слегка покачиваться. За этой красивой прозрачной тканью скрывалась большая колыбель. В ней, на мягкой перине, набитой лебяжьим пухом, мирно посапывал мальчуган. Не более полугода от роду, со смуглым лицом.

Сон малыша был настолько крепок, что он не услышал, как кипарисовая дверь в покои притворилась, и внутрь вошли двое мужчин. Ширма закачалась чуть сильнее на сквознячке.

Рука в плотной кожаной перчатке слегка одернула алую ткань. Мужчины внимательно рассматривали мальчика.

Наконец один из них шепотом произнес:

– Забирай его.

– Уверены, господин? – уточнил второй.

– Да. Пороки сего места еще не наложили след на столь юное дитя.

– Повелитель будет доволен.

– Вне всяких сомнений.

– Славный мальчуган. Как его имя?

– Зафир.

Кара с небес

Конрад заворожено смотрел на механизм подъемника ворот твердыни Шварценбург. Черный металл притягивал взор, словно мед диких пчел голодного медведя. Тусклый свет факелов, прикрепленных к каменным стенам тесной караульной, слабо отражался от темной поверхности. И чем дольше Конрад взирал, тем больше ему казалось, что подъемник начинает постепенно засасывать его. Поглощать целиком. Словно бездна, в которую смотришь слишком долго, стоя на краю отвесного обрыва. Рука в грубой кожаной перчатке непроизвольно потянулась к длинной железной ручке. Тонкие пальцы замерли буквально в считанных сантиметрах от механизма. Конрад почувствовал, как лоб под шлемом-шишаком[1] начинает заливать холодный пот. Пальцы на руке слегка дернулись. Подъемник безмолвно стоял перед ним, а пляшущие блики от факелов на поверхности как будто насмехались над нерешительностью. Пот со лба начал стекать к переносице липкими ручейками, ниспадая каплями на глаза. Конраду пришлось несколько раз моргнуть прежде, чем туман перед взором исчез. В голове зазвучал вкрадчивый голос. Такой же манящий, как и сверкающая стальная поверхность подъемного механизма.

«Парочка усиленных взмахов – и все будет кончено. К чему обрекать себя и других на бессмысленные страдания? Не теряй время. Возьмись за ручку и сделай то, что должен».

Пальцы снова дернулись и вновь потянулись к подъемнику.

Конрад уже готов был ухватиться за черный металл, когда позади раздался грубый голос:

– Что ты здесь делаешь?

Он резко обернулся. Тяжелая кольчуга звякнула на его теле, а рука непроизвольно вцепилась в рукоять кацбальгера[2], прикрепленного к кожаному поясу.

В проходе караульной возвышался могучий рыцарь в полном доспехе. Его голова, скрытая под орлиным шлемом с забралом и длинным заостренным назатыльником, едва не упиралась в арочный свод. Острые углы на налокотниках, сабатонах и железных перчатках придавали воину грозный вид хищной птицы. Словно ворон, готовый наброситься на свою жертву и впустить смертоносные когти в ее тело. В ножнах у пояса красовался огромный цвайхендер[3]. На блестящей кирасе виднелся узор в виде скалящейся головы волка. У Конрада немного отлегло от сердца. Лишь один рыцарь в Шварценбурге носил кирасу с таким изображением.

– Здравствуй, Фридрих, – сипло поприветствовал он, облизав пересохшие губы.

С Фридрихом они были знакомы давно. Их тесная дружба тянулась крепкой нитью сквозь многие годы проживания в Шварценбурге. Ее прочность была проверена не только временем, но и делом. Однако об этом Конрад старался лишний раз не вспоминать. Слишком болезненными казались некоторые картины из прошлого. Несмотря на то, что Конрад никогда не принадлежал к сословию рыцарей и нес службу в местном ополчении, временами выполняя работу оруженосца, это никак не отражалось на их отношениях с Фридрихом.

Воин вошел в узкое и тесное помещение. Глухой звук, сопровождавший передвижение его тяжелых сабатонов по каменному полу, отдавался в стенах караульной. Конраду пришлось смотреть на Фридриха снизу вверх, ибо тот был выше на целую голову. Рыцарь так и не поднял забрала и теперь еще больше походил на хищную птицу, пристально всматриваясь в лицо Конрада сквозь прорези шлема.

– Что ты здесь делаешь? – сурово повторил свой вопрос Фридрих.

Взяв себя в руки, Конрад ответил:

– Просто проверял, все ли в порядке с подъемным механизмом.

– И как, проверил?

– Да. Он в порядке.

Конрад хотел уйти, но Фридрих загородил своим телом проход и не двигался с места.

– Все в норме, – повторил он.

– Я слышал, – отрезал рыцарь.

– Тогда… – робко молвил ополченец, – позволишь мне пройти?

– Ты хотел открыть ворота, – в лоб атаковал Фридрих, заставив Конрада растеряться.

– Что… нет! – демонстративно возмутился последний, но получилось не очень хорошо.

– Мне можешь не врать! Я видел, как ты тянулся к механизму!

Конрад осознал, что его приперли к стенке. В прямом и переносном смысле.

– Зачем?! – рявкнул Фридрих.

Конрад промолчал и отвел взгляд.

– Говори, пока я не зарубил тебя!

Оруженосец вздрогнул, продолжая смотреть в сторону, и не рискуя поднять взор на орлиный шлем рыцаря:

– Так будет лучше.

– Лучше? – Фридрих аж задохнулся, шумно втянув воздух сквозь прорези. – Лучше для кого?

– Для всех.

– Для всех… – хмыкнул рыцарь.

– Да для всех! – в отчаянии крикнул Конрад.

– И для Ирмы тоже?

При упоминании имени дочери Фридриха, ополченец решился-таки взглянуть на рыцаря:

– Послушай, ты не понимаешь…

Резкий удар металлической перчатки о кирпичную стену в сантиметре от его уха заставил Конрада вздрогнуть и тут же замолчать. Он оказался настолько сильным, что штукатурка выпала из щелей кладки и с тихим хрустом рассыпалась по полу.

– Нет, это ты не понимаешь, – рыцарь навис над ополченцем, словно пытаясь того раздавить, – если вдруг захотелось уйти из жизни своеобразным способом, то, пожалуйста – выйди на крепостную стену, перелезь через зубцы и сигани вниз головой. Только не решай за всех остальных. Уяснил?!

Конрад посмотрел Фридриху прямо в щели забрала, пытаясь рассмотреть лицо, но те были слишком мелкими. В карих глазах ополченца появилось выражение горечи с примесью отчаяния.

– Уяснил?! – повторил рыцарь.

– Да, – выдавил из себя Конрад.

– Хорошо. А теперь – убирайся! И если хоть раз увижу тебя за периметром второй стены, немедленно разрублю пополам!

Фридрих отступил, освобождая проход. На негнущихся ногах Конрад направился к выходу из караульной. В арочном проеме он обернулся. Рыцарь смотрел ему вслед.

– Неужели ты не устал, Фридрих? – с горечью в голосе поинтересовался Конрад.

Тот промолчал.

– Неужели ты не устал нести на плечах эту ношу?

– Уходи, – сухо бросил рыцарь, – в память о нашей дружбе, я не доложу о предательстве. Но в следующий раз – лучше сам бросься на меч, чтобы я не поднял на тебя свой.

Посмотрев на него отрешенным взглядом, Конрад развернулся и покинул караульную.

Когда его силуэт скрылся на винтовой лестнице, уходящей вниз, рыцарь окинул хмурым взором подъемный механизм, а затем подошел к небольшому узенькому оконцу, выходящему на восток. Отсюда открывался вид на широкую равнину, покрытую слякотью и грязью, в которую превратился растаявший снег. Местами виднелись одинокие деревья, сбросившие свой зеленый покров. Под порывами ветра они раскачивали голыми ветвями, издалека напоминая страшных старух со скрюченными пальцами.

«Словно вестники несчастья».

Однако Фридриха в тот момент интересовал не местный пейзаж, который он выучил наизусть за время проживания в Шварценбурге. Все его внимание было сосредоточено на том, что происходило ближе к горизонту.

Даже сквозь шлем рыцарь ощущал на своей коже марево, которое приносил оттуда крепкий ветер. Марево, так свойственное самым жарким дням июля… Но никак не января, перевалившего сегодня ночью за десятое число.

Глаза Фридриха сузились под забралом шлема. Его губы беззвучно произнесли:

– Помоги нам Бог. Спаси и сохрани.

***

Артур, кнехт средних лет со спутанной бородой, сидел за грубым деревянным столом и отрешенно пялился в столешницу. На скамье напротив расположилась его жена Лаура. Уткнувшись лицом в руки, покоившиеся на столе и согнутые в локтях, она тяжело дышала. Длинные волосы цвета воронова крыла беспорядочно разметались по поверхности, напоминая пролитый деготь.

В избе царила звенящая тишина, если не считать прерывистого дыхания Лауры. Пламя в печи не разводили уже несколько дней, так что в доме стоял сумрак. Звук потрескивающих поленьев больше не ласкал слух.

Погода за окном была необычайно теплая для зимы. Настолько теплая, что надобность зажигать огонь отпала сама собой. Снег стаял буквально за ночь, превратив улочки твердыни в труднопроходимое болото из грязи и слякоти. Но жители крепости хоть и не могли не заметить весьма необычного погодного явления, все же, в тот момент оказались заняты размышлениями совсем о другом.

Вот уже более суток подступы к крепости контролировались таинственным вражеским войском. Оно появилось внезапно. На рассвете позапрошлого дня. Никто не мог толком сказать, кто они и откуда. Единственное, что знали жители твердыни – армия с пурпурными штандартами пришла с востока.

Местный священник весь прошлый день взывал к беднякам, стоя на каменных ступенях часовни и требуя, чтобы жители покаялись в собственных грехах перед лицом Господа.

– Это кара с небес, посланная Богом! Покайтесь и спасите ваши души! И да обретете вы упокоение!

Однако сегодня он не произносил пламенных речей. Его пронзительный крик не нарушал наступившей тишины. Иногда даже чудилось, что ее вообще ничто больше не нарушает. Видимо, священник укрылся вместе с прихожанами внутри храма в ожидании развязки. Которая неминуемо наступит.

Артур бросил косой взгляд в окно, через которое пробивался слабый свет. Тесная застройка бедняцкого района не позволяла лучам в полной мере проникать внутрь.

Непроизвольным движением кнехт отодвинул ворот серой выцветшей рубахи:

– Жарко.

Не поднимая головы, Лаура спросила. Ее голос звучал глухо, проходя сквозь руки и отражаясь от поверхности стола:

– За что нам все это?

– Не знаю, – все так же отрешенно молвил Артур, а затем бросил взгляд на деревянную крышку с медным кольцом в полу.

Там, под ней, в дальнем углу погреба, за многочисленными мешками с пшеницей, луком и морковью скрывался небольшой коричневый ларец. Ларец, по самую крышку набитый золотыми монетами.

***

Зафир стоял посреди обширного пурпурного шатра, не осмеливаясь поднять взор на того, кто восседал на высоком позолоченном троне. Подлокотники престола украшали блестящие фигурки шипящих кобр.

Внутри царил жар, как от огня, но Зафир уже так долго находился рядом с его источником, что давно привык к нему. Даже прочный пластинчатый доспех, украшенный спереди золотым рельефом в форме солнечного диска, не доставлял проблем. Покорно склонив голову, защищенную шлемом-шишаком с серебряным яблоком, он терпеливо ждал, когда Повелитель соизволит с ним заговорить.

И тот не заставил себя ждать. Послышался свистящий звук, одновременно напоминавший шелест опавших листьев и шипение змеи. Будто фигурки кобр, украшавшие трон, внезапно ожили и заговорили человеческим голосом.

– Крепо-с-с-с-сть окружена?

– Да, мой Повелитель. Все пути отхода перекрыты.

– Никто не у-с-с-с-с-кользнул? – шелест усилился.

– Нет, Владыка. Я заранее позаботился об этом. Они не смогут покинуть твердыню. Шварценбург окружен.

– Преле-с-с-с-с-тно. Готовь вой-с-с-с-ко к штурму.

Зафир едва сдержался, чтобы не поднять взор на того, кто восседал на троне. Но ему хватило выдержки, дабы не делать этого. Повелитель не любит, когда на него смотрят без разрешения.

– Тебе что-то не нравит-с-с-с-я? – словно уловив сомнения воина, прошуршал голос.

– Это твердыня, мой господин.

– И?

– Два кольца оборонительных стен. Штурм станет для нас нелегким. Будет трудно.

– Меня не волнует. Шварценбург должен быть с-с-с-терт с лица земли.