Елена Глинская. Власть и любовь

— Батюшка-государь, не сумлевайся! — всплеснула руками бабка, склоняясь в низком поклоне. — У младенцев оно так: то синие, то серые, а потом, глядь, и в отца, и в мать пошли. Природа-матушка любит пошутить, да все по правде выходит.

Василий взглянул на жену исподлобья, но Елена любовалась младенцем и делала вид, что не замечает обращенного на нее взгляда. Ее пальцы нежно гладили крошечную ручку, а в глазах светилась такая безмятежная нежность, что у Василия не нашлось слов для обвинений.

В тот же день опала обрушилась на князя Телепнева-Оболенского. Героя, защищавшего тульские земли от крымских татар, внезапно арестовали и отправили в Москву под стражей. Никто не знал, что послужило причиной столь внезапного гнева государя, но шепот пополз по стенам Кремля, связывая опалу молодого князя с рождением младенца Юрия. В коридорах дворца шелестели слова, перетекали из уст в уста, обрастали подробностями — то ли это месть за оскорбленную честь, то ли страх перед возможной изменой, или каприз власти, готовой сокрушить любого, кто окажется слишком близок к ее тайнам.

— Слышь, брат, — шептал один боярин другому, прячась в тени галереи, — не к добру это. Князь Иван-то не просто так в немилость попал. Видать, тайна тут великая, да нам не веданная.

— А я слыхал, — отвечал второй, понижая голос до едва различимого шепота, — сам государь узрел в младенце черты, кои не должны там быть. Вот и вспыхнул гневом, как порох.

Гнев Василия III смягчился, когда небесная лазурь в глазах его второго сына померкла, уступив место более привычному грозовому оттенку.

Весной Телепнев-Оболенский получил прощение государя и отправился на службу в Каширу вторым воеводой — подальше от двора. В его взгляде, когда он покидал Москву, отражалась не покорность, а затаенная горечь — он знал, что отныне его судьба будет измеряться расстоянием от Кремля и молчанием, которое он обязан хранить.

— Прощай, Москва, — прошептал князь, оглядываясь на золотые главы соборов. — Не знаю, суждено ли мне вновь увидеть тебя, но сердце мое останется здесь, где живет та, что дороже жизни.

***

В начале ноября 1533 года во время охоты на медведя случилось несчастье.

Осеннее солнце едва пробивалось сквозь плотную завесу свинцовых туч. В лесах под Волоколамском стоял пронзительный холод, пробирающий до костей, — предвестник скорой и суровой зимы. Морозный воздух резал легкие, а под ногами хрустел первый тонкий лед, сковавший лужицы и траву. Деревья, лишенные листвы, тянулись к небу голыми ветвями, похожие на кости скелетов.

Великий князь Василий, вырвавшись из окружения своей свиты, азартно преследовал добычу, не подозревая, что роковая стрела судьбы уже нацелена не в зверя, а в него самого. Его сердце билось в такт топоту коня, а в ушах звучал азартный гул погони — он чувствовал себя непобедимым, властителем этих лесов и полей, хозяином собственной судьбы.

Медведь, потревоженный гамом облавы, пытался спастись бегством, но, раненный стрелой, выпущенной Василием, разъяренный зверь — воплощение необузданной стихии — набросился на князя.

Короткая, яростная схватка — и Василий, сраженный, рухнул на землю. Он отчаянно закричал вслед убегающему медведю, напуганному приближением людей.

Кровь, алая и горячая, пропитала холодную землю. Запах железа и сырости смешался с терпким духом опавшей листвы. Тяжелая тишина нарушалась только прерывистым дыханием князя и отдаленными возгласами приближающейся свиты.

Вокруг него сомкнулся круг встревоженных лиц — бояре, охотники, слуги. В глазах князя, полных страха и растерянности, отражался закат, окрашивающий небо в багровые тона. Василия пробрал озноб от мысли, что эта охота стала для него последней.

— Государь! — вскрикнул один из бояр, падая на колени рядом с раненым князем. — Держись, батюшка! Мы живо лекарей приведем, все уладится!

Рана казалась пустяковой, всего лишь небольшой царапиной, но она не заживала, а наоборот, ширилась, чернела, отравляя кровь ядом. Кожа вокруг раны набухла, приобрела зловещий багровый оттенок.

По ночам Василий мучился от жара, который проникал в кости, выжигая изнутри. Княжеские лекари, обычно уверенные и высокомерные, сейчас оказались беспомощными; их лица выражали страх и растерянность. Они бормотали что-то о «злом роке» и «неизбежной судьбе», всеми силами стараясь переложить ответственность за случившееся на высшие силы. Их руки дрожали, когда они меняли повязки, а взгляды скользили по стенам, старательно избегая встречи с глазами государя.

В палате стояла тягостная тишина, которую изредка нарушали глубокие вздохи великого князя и едва слышные молитвы его приближенных. В углах, куда не добирался свет свечей, таились тени, казавшиеся живыми — они шевелились, прислушиваясь к предсмертным словам правителя.

В глазах Василия III, еще недавно полных жизни и властной силы, теперь затаились испуг и обреченность. Он, правитель огромной державы, оказался пленником собственного тела, не в силах противостоять неумолимой болезни. От любого движения он корчился от боли, каждый вдох отзывался хрипом в груди, а мысли путались, будто окутанные густым туманом.

Государь всея Руси чувствовал, как жизнь утекает сквозь пальцы, оставляя после себя горечь нереализованных планов и страх перед небытием. В эти предсмертные дни он впервые осознал всю хрупкость человеческого существования, тщетность власти и величие неизбежного. Великий князь вспоминал битвы, дворцовые интриги, торжественные приемы — и понимал, что все это теперь не имеет значения. Осталась боль, тишина и ощущение неотвратимости конца.

Елена Глинская нередко навещала великого князя вместе с детьми. Ее шаги, тихие и осторожные, не нарушали тяжелой тишины палаты; она двигалась бесшумно, боясь потревожить угасающую жизнь. Сердце ее сжималось от боли и сострадания к мучениям мужа. Княгиня видела, как его некогда могучее тело иссыхает, глаза теряют блеск, а губы шепчут молитвы, которых он прежде не знал.

Однажды, чтобы порадовать его и отвлечь хотя бы на короткое время от мрачных мыслей, она принесла лакомое угощение, приготовленное ею самой: перепелиные яйца, фаршированные измельченным лососем. Они лежали на серебряном блюде, украшенные зеленью, но Василий лишь слабо улыбнулся и покачал головой — аппетит давно покинул его.

Здоровье государя стремительно ухудшалось. Его дыхание стало прерывистым, а кожа — холодной и липкой на ощупь; по ночам он бредил, зовя давно ушедших друзей и врагов.

Государя перевезли в подмосковное Воробьево, где он, понимая, что смерть близка, составил духовную в присутствии митрополита Даниила.

Василий лежал в комнате, убранной черным бархатом; свечи горели тускло, отбрасывая длинные тени на стены, увешанные иконами.

Великий князь просил бояр признать трехлетнего Иоанна наследником.

— Господа бояре, — хрипло произнес он, — клянитесь служить моему сыну, как служили мне. Не допустите, дабы смута охватила землю русскую, — его голос, некогда сочный и властный, теперь звучал едва слышно. Василий вкладывал остатки сил в каждое слово, надеясь, что его услышат и запомнят.

Отчаявшись, государь принял схиму, надеясь вымолить прощение и исцеление. Он надел черное одеяние, принял новое имя, но даже это не принесло ему облегчения. Его взгляд, обращенный к иконам, выражал мольбу и горькую уверенность.

Однако все его усилия оказались напрасными. Ангел смерти уже занес над ним свое крыло, и в первую субботу декабря 1533 года великий князь московский Василий III Иванович скончался.

Последний вздох его слился с тихим звоном колокола, донесшимся из далекой церкви; в тот же миг свеча, стоявшая у изголовья, погасла, казалось, сама жизнь покинула это место.

***

На похоронах за гробом шел Телепнев-Оболенский, неотступно следовавший за Еленой Глинской. Его фигура в темном плаще выделялась строгой линией на фоне пестрых придворных одежд; он двигался размеренно, ограждая ее от незримых угроз, таящихся во взглядах и перешептываниях придворных. В этот скорбный час молодой князь стал для нее опорой и верным спутником.

Незадолго до этого он вернулся с южных рубежей, где доблестно защищал русские земли вдоль реки Оки от нападений крымских татар. Ветер степей еще жил в его волосах, а в глазах — усталость долгих походов, но дух его оставался несгибаемым.

За проявленную доблесть и отвагу государь еще при жизни наградил Телепнева-Оболенского званием конюшего и назначил воеводой в Коломну. Но сейчас, оставив военные заботы, князь неотступно находился рядом с великой княгиней, готовый разделить с ней и бремя власти, и ту страсть, что крепла в их сердцах в тени утраты. Его рука, спрятанная под плащом, едва касалась ее ладони — прикосновение краткое, почти незаметное, но в нем таилась немая клятва: «Я с тобой».

— Что ждет нас впереди, Иван Федорович? — тихо спросила Елена, взглянув на него сквозь слезы. Ее голос дрогнул, но она не опустила глаз; в них, помимо скорби, светилась искра несгибаемой воли.

После погребения Василия III в Архангельском соборе она, изнеможенная, вернулась в личные покои. Тишина этих стен, обычно наполненных шепотом придворных, теперь давила тяжестью одиночества; лишь пламя свечей дрожало, отражая ее внутреннюю борьбу.

— Впереди брань лютая, великая княгиня. Брань за власть державную, за чадо любимое, за любовь святую, — молодой воевода не сводил с нее глаз, полных глубокой нежности. В его словах звучала не пустая утеха, а твердая уверенность человека, готового встать на защиту того, что ему дорого.

И вот на эту зыбкую почву, напитанную горем и ожиданием смуты, ступила Елена Глинская.

Молодая вдова, еще недавно прибывшая в златоглавую столицу наивной невестой, теперь держала в своих руках судьбу огромной державы. Она ощущала вес этой ноши — физически и духовно: каждый палец сжимал невидимые нити управления, любая мысль тщательно взвешена и каждое слово выверено.

Воля покойного государя возложила на ее хрупкие плечи бремя ответственности за Московское великое княжество. Ей, двадцатипятилетней женщине, предстояло удержать в своих руках бразды правления, лавируя в бурном море интриг, где любой придворный — акула, алчущая власти. Она знала: за улыбками скрываются кинжалы, за поклонами — яд, за молчанием — измена.

Внезапно ей вспомнились слова, сказанные однажды мужем: «Власти пол не ведом, Елена. Есть лишь крепость духа да дар прозрения, которые иных превосходят». Эти слова эхом отозвались в ее сознании, придавая сил. Она мысленно повторила их, как заклинание, способное развеять тьму сомнений и тревог.

В ее глазах, за пеленой скорби, уже теплился огонь решимости. Он разгорался медленно, но неумолимо, вытесняя слезы, прогоняя страх.

Елена Глинская стояла на вершине, одинокая и прекрасная, над бездной, полной предательства и лжи. Впереди ее ждали интриги, борьба за власть и любовь — трудный и опасный путь, усыпанный шипами и смертельными ловушками. Но в этом пути она видела не угрозы, а возможность утвердить себя, защитить сына, сохранить то, что ей дорого.

Суждено ли ей стать жертвой или победительницей в этой жестокой игре? Пальцы сжали край парчового одеяния — жест едва заметный, но полный внутреннего напряжения: ответ теперь зависел не от судьбы, а от ее воли.

Время покажет. А пока она сделала первый шаг в неизвестность. Туда, где любое мгновение могло стать для нее роковым или триумфальным.

Глава первая

Завещал Василий строго

Всем наследства понемногу.

Только братья тут в пролете,

Род их сгинет, как в болоте!

Глинская теперь у власти —

Ждите, братушки, напасти!

Солнце едва пробивалось сквозь узкие окна Грановитой палаты, окрашивая золотом лики святых на фресках. Но этот свет не мог проникнуть в души, скованные тревогой и честолюбием.

Бояре и дворяне, облаченные в траурные одежды, замерли в напряженном молчании. Лишь глаза их бегали по сторонам, выискивая в соседних лицах отгадку своей судьбы.

Свечи, расставленные по углам палаты, отбрасывали мерцающие тени на их суровые лица. В воздухе витало ощущение перемен — густое, душное, наполненное запахом воска, ладана и человеческого страха.

Митрополит Московский Даниил, облаченный в тяжелые, шитые золотом ризы, возвышался над собравшимися грозной фигурой. Он лично участвовал в составлении и заверении завещания Василия III, и государь назначил его одним из главных душеприказчиков.

«Сия грамота — узда для строптивых, — мысли митрополита текли смирным, но цепким ручейком. — Кто ее порвет, тот душу свою погубит в вечности. А я… я страж сей узды. Моя длань направляет удила».

В его руках трепетал пергамент — завещание почившего великого князя Московского Василия III Ивановича, документ, который вскоре перекроит судьбы людей и целого государства.

— Слушайте все, — начал митрополит, — что пред смертью своей повелел Божьей милостью царь и государь всея Руси и великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский и Болгарский, и иных государь и великий князь Новгорода, Низовских земель, и Черниговский, и Рязанский, Волоцкий, Ржевский, Белевский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский и Кондинский Василий III Иванович…

В первом ряду застыли в тревожном ожидании братья почившего государя — князья Юрий Иванович Дмитровский и Андрей Иванович Старицкий.

Юрий Иванович, с лицом, изъеденным оспой, сверлил митрополита тяжелым взглядом. В глубине его глаз скрывалась ярость, которую он с трудом скрывал за показным смирением.

«Читай, чернец, читай свою погостную грамоту, — буравила его изнутри едкая дума. — Режь нашу землю-матушку на куски, будут тушами на поминальном пиру брата. А посмотрим, чей нож острее окажется».

Князь помнил времена, когда они вместе с государем охотились и пировали. А теперь вынужден стоять здесь — ловить каждое слово завещания и бояться услышать то, что не поддавалось бы объяснению.

Андрей Иванович, напротив, старался сохранять спокойствие, но его напряженная поза и нервное подергивание щеки выдавали отчаяние. Обычно более мягкий и податливый, сейчас он испытывал гнев перед лицом надвигающегося унижения.

«Ох, не к добру это, не к добру, — металась в нем мысль-пташка. — Братнюю кровь проливать захочет сирота государева да бояре лихие. Загородит нам путь вольный свет своими заветами мертвыми».

В глазах братьев, устремленных друг на друга, сверкали невысказанные упреки и разочарование в жизни, какой они ее для себя представляли.

Елена Глинская, хрупкая и изящная, казалась совершенно неуместной среди суровых мужчин. Однако в ее глазах горел твердый огонь, который выдавал стальную волю, скрытую под маской нежной красоты. Одетая в наряд из черного бархата и атласа, она сидела неподвижно.

«Ныне мой час, — звучал в ней внутренний голос тихо и властно. — Перво-наперво не дрогнуть, не спустить очей. Эти волки серые в шубах бархатных почуют малую слабину — сожрут с костями меня да сына моего малого — наследника престола великокняжеского».

Ее темные, с медным отливом, волосы уложены в изысканную прическу: густые пряди, собранные в виде короны, переходили в сложную конструкцию из мелких косичек, искусно переплетенных с золотыми нитями и жемчугом. Драгоценная филигрань обвивала высокий узел на затылке, где крупные алмазы сверкали, вторя пронзительному взгляду ее серых глаз.

Каждое движение головы заставляло драгоценные камни в филиграни вспыхивать новыми гранями, создавая вокруг ее лица сияющий ореол. Серьги-подвески из чистого золота, тоже украшенные алмазами, спускались почти до плеч, создавая изысканную игру света. На шее красовалось ожерелье из крупного жемчуга, перевитого золотой нитью, — подарок Василия III по случаю рождения Ивана IV.

Открытая прическа великой княгини соответствовала этикету, принятому для представительниц великокняжеского рода, и символизировала ее высокий статус. В то время древние обычаи предписывали обычным женщинам прятать волосы даже дома. Однако правительницы могли выходить с непокрытой головой на официальные церемонии и заседания Боярской думы. Это не считалось нарушением норм. Напротив, подчеркивало особый статус великой княгини и ее право на власть.

«Вот я, вся перед вами — глазейте, сколь душе угодно, — усмехнулась она едва заметно. — Ибо не жена государева я для вас ныне, а правительница. И воля покойного государя — мой венец, коего не снять никому».

Елена Глинская ощущала на себе десятки взглядов, полных недоброжелательности, зависти и даже ненависти. Но именно сейчас ей надлежало оставаться надежной защитой для своего малолетнего сына Иоанна, единственной преградой на пути к анархии и междоусобице.

Трехлетний княжич уютно устроился на руках Агриппины Челядниной. Его пухлые пальчики сжимали край ее вышитого сарафана, а светлые кудряшки рассыпались по плечам. Изредка он начинал хныкать, но заботливая мамка всегда находила способ его успокоить — тихо напевала колыбельную, слегка покачивая на руках, и гладила по спинке, пока детский плач не сменялся сонным сопением.

Рядом с великой княгиней на скамье сидел ее дядя, Михаил Глинский. Его темное, надменное лицо выражало смесь торжества и настороженности. В складках у рта затаилась жесткая усмешка, а седые пряди, выбившиеся из-под шапки, придавали облику суровую внушительность. Ему хорошо известна цена власти, и теперь, когда та сама шла к нему в руки, готов бороться за нее до последнего вздоха.

Михаил Львович внимательно изучал лица бояр, вычисляя среди них возможных союзников и противников. В глазах мелькали холодные блики, когда он мысленно раскладывал каждого по полочкам, взвешивая силу, влияние и скрытые намерения.

Бояре Василий Шуйский и Семен Бельский, оба по-своему, воплощали собой интриги и коварство московского двора.

Бельский лебезил перед Еленой Глинской, выказывая ей показную преданность и сочувствие в невосполнимой утрате. Но в глубине его глаз светилась жажда власти, стремление вырваться из тени.

Шуйский, напротив, держался отстраненно, его лицо — непроницаемая маска. Седые брови едва заметно сдвинулись, а пальцы с массивными перстнями медленно постукивали по подлокотнику кресла, выдавая напряженную работу мысли.

Старый и опытный, Василий Шуйский видел взлеты и падения многих правителей. Сейчас он внимательно наблюдал за князьями Юрием и Андреем, оценивая их силу и готовность к бунту. Василий Васильевич знал, что в этой борьбе за власть победит тот, кто сможет правильно расставить фигуры на шахматной доске.

— Во имя Господа нашего и Пречистой Богородицы, по воле государя нашего Василия Ивановича… — голос митрополита, усиленный эхом каменных сводов, наполнил палату.

Низкий, гулкий тембр отзывался в груди всех присутствующих, заставляя сердца сжиматься от благоговейного трепета.

Бояре, застывшие в напряженном молчании, внимали каждому слову. Их лица, озаренные мерцающим светом свечей, выражали смешанные чувства тревоги и любопытства.

Пламя свечей дрожало на сквозняке, бросая зыбкие тени, которые причудливо искажали черты, превращая знакомые лица в маски неведомых существ.

— …повелеваю и завещаю: во-первых, — митрополит сделал паузу, — приказываю сына своего, великого князя Иоанна, на попечение и защиту митрополиту всея Руси, отцу моему крестному Даниилу.

Среди бояр пробежал легкий шепот: имя митрополита прозвучало из его уст как обет. Кто-то нервно сглотнул, кто-то незаметно перекрестился, а чьи-то пальцы сжались в кулаки, прячась в широких рукавах.

— Во-вторых, — продолжал глава Московской епархии, — оставляю на попечение митрополиту всея Руси свою великую княгиню.

Свечи затрепетали от сквозняка, когда он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. Тихий свист ветра пронесся вдоль стен — как незримый вестник, предупреждал о грядущих переменах.

— В-третьих, назначаю своим душеприказчиком митрополита всея Руси, отца моего Даниила, дабы он следил за исполнением моей последней воли.

Многие бояре склонили головы в знак единодушного согласия и глубокого почтения к сказанному. Двигались они размеренно, почти ритуально, но в их поклоне таилась своя невысказанная мысль.

— В-четвертых, — священнослужитель обвел взглядом будущих наследников и правопреемников, — приказываю своим боярам князьям Василию и Ивану Шуйским, Дмитрию и Семену Бельским, Михаилу Воронцову… быть свидетелями сего документа.

Некоторые из упомянутых бояр поднялись со своих мест, подтверждая свою готовность исполнить волю покойного государя.

Поднялся Семен Бельский, и весь его вид выражал почтительность. Он расправил плечи, стараясь выглядеть внушительно и уверенно, но при этом невольно поглядывал на великую княгиню. Ему хотелось увидеть ее реакцию.

Василий Шуйский, оставшись сидеть на скамье, украдкой наблюдал за Семеном Федоровичем.

«Ах, пройдоха!» — промелькнуло в его голове и отразилось на лице.

В уголках губ заиграла едва уловимая усмешка, а глаза на мгновение вспыхнули холодным огнем, выдавая презрение к лицемерной игре соседа.

— В-пятых, — голос митрополита зазвенел в тишине, — назначаю князя Михаила Львовича Глинского, князя Андрея Васильевича Старицкого, князя Михаила Семеновича Воронцова, князя Василия Васильевича Шуйского, князя Семена Федоровича Бельского, князя Михаила Юрьевича Захарьина и князя Михаила Васильевича Тучкова быть особо доверенными лицами в правлении державой.

Некоторые из бояр, точно по команде, метнули свои взоры на старого боярина Глинского. В комнате повисла напряженная тишина. Все примеряли на себя грядущие перемены, взвешивая, кто из присутствующих станет союзником, а кто — опасным соперником.

Михаил Львович на мгновение встретился глазами с Воронцовым. Михаил Семенович приветливо улыбнулся ему и едва заметно кивнул. «Держись, я с тобой», — угадал Михаил Львович и ответил тем же — едва уловимым кивком. В этих жестах таилась хрупкая надежда на союз — пока еще не закрепленная словами, но уже ощутимая в сдержанной поддержке.

Затем князь Глинский оглядел тех, кто смотрел на него в этот момент. В глазах некоторых бояр он сразу заметил холодные искорки презрения и зависти и безошибочно определил в них своих будущих врагов. Одни лишь сжатые кулаки Шуйского или едва заметная гримаса Бельского говорили больше, чем любые речи: борьба за влияние только начиналась.

Свой привычный нейтралитет сохранял Захарьин: боярин не принадлежал к крупным феодальным кланам, открыто претендовавшим на власть, в отличие от Шуйских или Бельских, чем и заслужил доверие великого князя Василия III.

«Я здесь, дабы выполнить волю государя, а не ради игры за престол», — отражалось на его невозмутимом лице, лишенном всяких эмоций.

Глава вторая

Юрий зубьями скрипит,

А Андрей клинком гневит:

«Что ж ты, братец, натворил,

Нас наследства всех лишил!»

Ох, обида велика —

Кровь кипит у мужика!

Елена Глинская не могла не заметить этот поединок взглядов; она с трудом подавила торжествующую улыбку и опустила глаза, чтобы скрыть свое удовлетворение. В глубине души она уже рисовала картину грядущих событий: как будет лавировать между этими людьми, использовать их противоречия, чтобы защитить сына и удержать власть в своих руках.

— В-шестых, — прогремел чтец, — приказываю сим боярам оберегать сына моего Иоанна до достижения им шестнадцатилетнего возраста.

Каждое слово завещания, произнесенное с особой торжественностью, падало, как булыжник в воду, вызывая волны размышлений среди присутствующих о будущем русской державы и маленьком наследнике престола. Кто-то мысленно прикидывал, сколько лет пройдет до совершеннолетия Иоанна, чтобы укрепить свои позиции при дворе. Казалось, даже воздух застыл в этот момент перехода власти от отца к сыну, от живого к мертвому, от прошлого к будущему.

Тринадцать лет — целая вечность! И каждый из стоящих в зале уже примерял эти годы на себя.

Оглашая пункт за пунктом, митрополит неизменно делал паузу, давая собравшимся время на осмысление услышанного. В повисшей тишине присутствующие ловили малейшее движение соседа, пытаясь угадать его реакцию, прочесть в глазах согласие или протест. Затем он продолжал читать дальше, пока не озвучил все ключевые положения духовной грамоты.

Наконец, митрополит Даниил, возвысив голос, перешел к самому тяжелому пункту завещания. Он посмотрел на князей Юрия и Андрея, сидевших в первых рядах.

— Следуя своему решению и ради блага страны, я объявляю следующее, — сказал он, и в зале установилась такая тишина, что можно было услышать, как потрескивают свечи. Этот обычно тихий звук теперь казался особенно громким — словно сама судьба отсчитывала последние мгновения перед важным заявлением.

Князь Юрий Дмитровский побледнел и стиснул зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки. Князь Андрей Старицкий судорожно сжал рукоять клинка, опасаясь, наверное, что тот ненароком выскользнет и вонзится в чью-то спину. Их пальцы побелели от напряжения, а на лбу Юрия выступила тонкая струйка пота. Даже в холодном зале они чувствовали жар гнева и бессилия.