Елена Глинская. Власть и любовь

Одно только напоминание о Боярской думе вызывало у нее дрожь. Змеиный клубок из гордых князей и знатных родов, неустанно плетущих паутину интриг, ежедневно и еженощно грезя о власти. Да, формально они — ее опорой, а на самом деле — смертельной опасностью. За каждым поклоном — нож за пазухой, ласковым словом — мысль о том, как бы потеснить ее, отнять власть, посадить на трон своего ставленника.

— Они взирают на меня, как голодные волки на добычу, — прошептала Елена, обращаясь к своему отражению в полированном зеркале. В стекле мелькнуло ее бледное лицо с темными кругами под глазами — бессонные ночи давали о себе знать. — Считают меня слабой, ибо я женщина. Думают, что я дрогну.

Отражение молчало. И правильно — слов не нужно.

Она вскинула голову. Нет, не дрогнет! В ее венах текла кровь Глинских — гордых и бесстрашных воинов. Ее воля с детства ковалась в придворных интригах, и кому, как не ей, доподлинно известно, как играть в эту жестокую игру. Правила пишет тот, кто сыграл и выжил.

С первых дней регентства Елена сделала ставку на тех, кому она могла доверять, на тех, чьи интересы совпадали с ее собственными. На людей, преданных ей, а не старым боярским родам. «Нужно вырвать власть из их рук, — напряженно думала она, сжимая кулаки. — Нужно окружить себя верными людьми, чтобы уберечь сына и державу». Взгляд скользнул по свиткам на столе — челобитные, донесения, доносы… Сколько из них правдивы, а сколько — клевета, подстроенная врагами?

Двумя яркими звездами, вспыхнувшими на политическом небосклоне Кремля, стали князь Михаил Глинский, ее родной дядя, и князь Иван Телепнев‑Оболенский, молодой и амбициозный боярин, связанный с ним родственными отношениями.

— Смутно у меня на душе, — обратилась она к Михаилу Глинскому, когда он вошел в ее покои; его лицо, изрезанное морщинами, выражало твердость и решимость. Он перекрестился на иконы, поклонился племяннице не как подданный, а как родственник и защитник. — Страшусь, что разорвут нас на части, ибо всяк в Боярской думе уже ножи точит, удавы плетет, козни строит, дабы ослабить нас и власть нашу разрушить.

Михаил Львович бесшумно приблизился к ней:

— Не страшись, Елена Васильевна, я с тобой и ни в жизнь не отступлюсь, — голос его звучал ровно, уверенно, как в те дни, когда он учил ее разбираться в хитросплетениях дворцовых интриг. — Мы — Глинские, и никому не позволим нас сломить или в страхе держать. Сумеем показать им всем, что есть подлинная власть.

На эти слова она обернулась и пристально посмотрела ему в глаза. Он выдержал взгляд — не дрогнул и не отвел глаз, в которых искрились твердость и уверенность. Елена заметила, как на виске дяди бьется жилка — единственный признак того, что и он не чужд тревоги.

— А потому не убоимся козней их и лукавства, — произнес он проникновенным голосом. — Вместе силу нашу покажем, державу укрепим и врагов одолеем. Знай, Елена: в единстве наша сила, и никто не сломит нас, коли вместе стоять будем. Токмо слушай, не презирай мои слова — все они тебе в подмогу… Волк силен стаей, а князь — верными людьми. Мы с тобой — как два меча, скрещенные для защиты Руси.

Елена глубоко вздохнула, расправила плечи и впервые за долгое время почувствовала, что не одна. Где‑то вдалеке, за стенами палат, колокол пробил полдень — новый день начинался, и с ним — очередная битва за власть, за будущее ее сына, за судьбу Руси.

Глава пятая

Проверяла Глинская дружка:

Тайну пустит — он молчок.

Где казна — там ни вершка

Не возьмет себе в совок!

Он ей верен — ну и пусть,

Не сломать такую грусть!

Родственные узы крепко связывали Михаила Глинского и Ивана Телепнева-Оболенского. Михаил Львович женат на двоюродной племяннице князя Ивана, и эта семейная связь служила Елене надежной опорой в правлении. В тихие вечера, когда двор затихал, а свечи догорали в подсвечниках, Михаил напоминал ей: «Мы — одна кровь, одна судьба. Пока мы вместе, ни один боярин не посмеет поднять голову слишком высоко». Благодаря этому родству она могла рассчитывать на поддержку и защиту двух могущественных семей, к одной из которых принадлежала сама, — и это значительно укрепляло ее положение на троне.

Князь Иван Телепнев-Оболенский — совсем другое дело. Он, подобно свежему весеннему ветру, врывался в затхлую атмосферу боярских интриг, наполняя ее энергией и решимостью. Его молодость и задор проявлялись в каждом движении: он входил в палаты стремительным шагом, не кланялся низко, как старые бояре, а лишь слегка склонял голову, напоминая всем, что времена меняются. А в выразительных глазах цвета топаза горел яркий огонь честолюбивых стремлений. Елена Глинская сразу разглядела в нем эти качества и, понимая их ценность, всячески поддерживала его амбиции. Да, князь жаждал власти, но она верила, что эта жажда не разъедает душу, а направляет его энергию ей на благо.

Великая княгиня, равно как и все при дворе, знала о его военных успехах при Василии III. Ходили слухи, как он в двадцатилетнем возрасте повел отряд в бой под Смоленском и взял высоту, которую считали неприступной. Старики-воеводы тогда качали головами: «Молод, да удал!» Однако теперь, после смерти великого князя, ей потребовались иные доказательства верности Телепнева-Оболенского.

Первым испытанием для молодого военачальника стала проверка его дипломатических навыков. Елена намеренно отправляла князя на переговоры с литовскими или крымскими послами, внимательно наблюдая за тем, как он отстаивает интересы малолетнего Ивана IV. Она специально поручила ему вести дело о спорных землях у реки Угры — вопросе, который мог привести к новой войне. Острый ум Телепнева-Оболенского, его находчивость в дебатах с послами очевидно демонстрировали, что он готов бороться за ее интересы до конца. На одном из приемов он так ловко парировал претензии литовского посланника, что тот покраснел и замолчал, а бояре зашептались: «Видали? Не по годам умен!». Каждое его слово, жест и взгляд становились для нее приятным открытием — новой строкой в книге верности.

Следующим шагом стала проверка его навыков в управлении государственными делами. Елена Глинская доверяла Ивану Федоровичу контроль над важными административными вопросами, а затем наблюдала, как он справляется с бумажной волокитой и интригами Боярской думы. Он не гнушался разбирать жалобы купцов, вникал в таможенные сборы, лично проверял отчеты дьяков — и делал это с такой дотошностью, что даже старые приказные дивились. Его умение находить общий язык с чиновниками и при этом оставаться преданным ее курсу стало для нее важным знаком.

Особое внимание Глинская уделяла тому, как Телепнев-Оболенский реагирует на растущее влияние боярской оппозиции. Она намеренно ставила его в ситуации, где он должен будет проявить преданность ей, а не старым московским родам. Например, поручала ему возглавлять заседания Боярской думы, где его главная задача — отстаивать ее позицию.

Однажды, когда боярин Шуйский начал громко возражать против нового налога, Телепнев-Оболенский спокойно, но твердо ответил: «Великий князь Иван Васильевич повелел заботиться о благе Руси, а не о кошельках знати». В зале все стихли — поняли, чью сторону держит молодой князь. Он прекрасно справлялся с такими поручениями, полностью оправдывая надежды великой княгини.

Елена также испытывала его на способность хранить государственные тайны: как он относится к секретам, кому доверяет, а кого держит на расстоянии. Как-то нарочно пустила слух, что собирается передать часть полномочий роду Шуйских, и внимательно следила за реакцией князя. Тот ни словом, ни взглядом не выдал информации — а на следующий день пришел к ней с докладом, подозревая ловушку. И то, как он бережно относился к доверенной ему секретной информации, стало для нее знаком, что он полностью заслуживает доверия.

Важным испытанием стала проверка его лояльности в финансовых вопросах. Глинская поручала Телепневу-Оболенскому контроль над некоторыми государственными доходами и расходами, наблюдая за тем, как он распоряжается казенными средствами. Он ввел строгий учет поступлений от таможенных сборов, сократил расходы на придворные пиры и перенаправил средства на укрепление крепостей по южной границе. Его честность и преданность в управлении бюджетом окончательно убедили регентшу в том, что она нашла в нем верного соратника.

Так, убедившись в его преданности не на поле боя, а в хитросплетениях дворцовой политики, Елена Глинская окончательно сделала свой выбор.

Одним вечером, когда они остались вдвоем в малой приемной, она сказала ему прямо:

— Иван Федорович, я вижу в тебе не просто слугу, но опору трона. Доверься мне, как я доверяю тебе, — и вместе мы укрепим Русь для нашего государя, Ивана Васильевича.

Князь склонился перед ней, и в его глазах она прочла твердую решимость служить до конца.

Князь Иван Телепнев-Оболенский стал не просто военным лидером, а ее ближайшим советником и доверенным лицом. Его роль в управлении великим княжеством с изо дня в день становилась все более заметной. Бояре перешептывались у колонн Грановитой палаты, поправляя тяжелые меховые воротники и перебирая четки: «Видно, князь Иван теперь первый после государыни — без него ни один указ не выйдет, ни одно решение не примут. Так-то оно так: где князь — там и порядок, где он слово молвит — там дело спорится. Токмо какова нам-то от сего польза?»

Их союз, зародившийся в тени кремлевских башен, быстро стал несокрушимой опорой, способной преодолеть любые испытания, уготованные им судьбой. Хотя слава о военных талантах Телепнева-Оболенского бежала впереди, именно его преданность и сноровка в государственных делах сделали молодого воеводу незаменимым для молодой правительницы. В коридорах дворца слуги шептались: «Князь Иван — что щит стальной: и от стрелы укроет, и от лихих речей сбережет».

Елена доверяла ему как советнику и другу, способному понять ее тревоги и поддержать в трудную минуту. А он видел в ней не столько регентшу, обремененную ответственностью за державу, сколько женщину, измученную одиночеством, страхом и неуверенностью. В его глазах она находила утешение и поддержку, столь необходимые ей в этот сложный период укрепления престольной власти. Князь Иван стал для нее тем, с кем она открыто делилась своими сомнениями и опасениями, не страшась предательства.

Иногда по вечерам, когда двор затихал, они сидели у камина, где трещали березовые поленья и искры взлетали к дымоходу, разбирая свитки с донесениями. Елена порой поправляла подсвечник, чтобы свет падал ровнее, а Иван машинально разглаживал складки на пергаменте. Она замечала, как он внимательно слушает, кивает, подбирает слова, чтобы не ранить ее гордыню советом.

Но даже эта, такая драгоценная и важная для нее связь, таила в себе серьезную опасность. Любовь к Телепневу-Оболенскому делала молодую женщину уязвимой, позволяя врагам использовать эти отношения и чувства против нее самой. Связь с молодым воеводой подрывала авторитет великой княгини и давала недоброжелателям повод сместить ее с поста регентши. В народе уже ходили слухи: «Не княгиня правит, а князь Иван. Она ему во всем потакает!» — и Елена знала, что эти шепоты рано или поздно обернутся бунтом. На рынках бабы пересказывали эти вести, качая головами, а купцы хмуро переглядывались, прикидывая, кому теперь нести пошлины.

— Государыня, — сказал однажды ночью воевода, стоя у окна малой приемной, где они часто обсуждали дела без лишних ушей. За окном завывал ветер, а на подоконнике дрожала тень от горящей лучины. — Тебе я предан и буду служить верой и правдой. А посему клянусь, что не дозволю Боярской думе посягнуть на твою власть и жизнь государя-младенца. Клянусь, как деды клялись: на кресте и на мече, на чести своей и на судьбе Руси!

— Не государыня еще, но я верую в тебя, Иван Федорович, всем сердцем, — ответила Елена, не сводя с него пристального взгляда. В свете свечи его лицо казалось особенно решительным и прекрасным, а в глазах клокотала та же тревога за судьбу Руси, что и в ее душе.

— Ты государыня сердца моего, — тихо произнес князь, и в голосе его прозвучала не страсть, а глубокая преданность. Он чуть склонил голову, и отблеск пламени пробежал по серебряной нити на его кафтане.

Елена Глинская сдержанно улыбнулась и добавила:

— Власть — это не только честь, а еще и тяжкое бремя. Не злоупотребляй ею и не превозносись над другими, кто верен мне и моему сыну. Помни: высоко летаешь — больно падать, а гордыня — первый враг правителя.

— Все разумею и не допущу, чтобы власть затмила мне очи, — князь поднял на нее взгляд, вызвав в душе великой княгини бурю чувств. — Я буду служить тебе до последнего своего вздоха. И пусть будет так, как велит нам Господь: я — щит твой, ты — свет мой, а Русь — дело наше общее.

Елена Глинская выразительно взглянула на Михаила Львовича, стоявшего поодаль вместе с другими преданными боярами.

Князь Глинский только и ждал этого сигнала — вмиг смекнул, что к чему. Он давно приметил, как племянница положилась на молодого вельможу — еще в 1526 году, когда Телепнев-Оболенский состоял в чине на ее свадьбе с великим князем Василием III. Старый боярин втайне радовался этой связи и открыто проявлял готовность всячески ее укреплять, чтобы упрочить собственное положение при великокняжеском престоле. Он незаметно потер руки, пряча довольную улыбку под седой бородой.

Момент настал! Михаил Львович что-то коротко шепнул боярам, кивнув на дверь и сделав знак рукой, и те, обменявшись многозначительными взглядами, вместе с ним один за другим покинули палату.

Скрипнули тяжелые двери, зашуршали по полу подолы кафтанов, и в зале стало тише — лишь пламя в камине потрескивало да где-то вдалеке слышался голос ночного сторожа, выкрикивавшего часы.

Великая княгиня и молодой воевода остались наедине.

— Послужишь, значит, до последнего вздоха? — переспросила Елена Глинская, вплотную и недвусмысленно приблизившись к князю.

— Клянусь! — прошептал Телепнев-Оболенский, задохнувшись, когда почувствовал, как маленькая и нежная рука молодой женщины скользнула под полу его кафтана и крепко обхватила за промежность.

— Как поживает твоя супружница? — в голосе великой княгини прозвучала усмешка.

— Иринка гостит у батюшки своего, князя Осипа Андреевича.

— Отправил подальше от дворцовых передряг?

— Так и есть.

— Вот и правильно. Пускай там и остается, — предостерегающе прищурилась правительница, — ежели не хочет жизнь свою опасности смертельной подвергать.

Князь Иван Федорович понял намек и, завороженный красотой правительницы, кивнул в знак согласия. Внутри него все закипело от неистового вожделения, необузданной страсти, выпущенной на волю диким зверем, который уже не помещался в маленькой ладони Елены Глинской.

— Так послужи мне… до последнего вздоха! — она привстала на носочки и, не выпуская из руки то, чем теперь полновластно владела, жарко поцеловала князя в губы…

Глава шестая

Свеча в Кремле чуть оплыла,

Глинская клятву произнесла.

Не просто женка — а кремень,

Власть защитит хоть в этот день!

За сына встанет, как скала,

Пусть знают все: она сильна!

Несмотря на поддержку дяди и любовника, Елена Глинская чувствовала, что ходит по тонкому льду. Каждый ее шаг находился под пристальным наблюдением, и любое решение могло стать роковым. Боярская Дума, подобно хищному зверю, выжидала момент, чтобы наброситься на нее и растерзать.

По утрам бояре собирались в парадной зале — шептались у окон, переглядывались, когда она проходила мимо, а их тяжелые перстни глухо стучали о каменные подоконники. Слуги торопливо расставляли серебряные кубки на длинных столах, но замирали на миг, прислушиваясь к малейшим звукам, доносившимся из дальних углов.

Елена замечала эти взгляды — косые, оценивающие — и понимала: здесь нет ни одного равнодушного сердца. Иногда кто-то из бояр нарочито громко звал слугу, чтобы тот поднес вина, — жест показной щедрости, за которым скрывалось желание продемонстрировать свое влияние.

Она понимала, что ей придется оставаться сильной, хитрой и беспощадной. Придется играть по их правилам, но при этом ни на йоту не отступать от своих принципов. Ей придется защищать свою власть и жизнь государя-младенца, даже если для этого потребуется запятнать руки кровью.

— Я выстою, — произнесла она тихо, глядя в окно на засыпающий Кремль. — Докажу им всем, что стану сильной и мудрой правительницей. Я сохраню трон для своего сына, чего бы мне сие ни стоило.

В промозглую тишину кремлевских покоев, пронизанную слабым светом оплывающей свечи, ее слова прозвучали с той сокрушительной силой, которой обладают только самые искренние клятвы. Где-то в дальнем крыле дворца глухо пробили часы — один удар, второй, третий. В коридоре заскрипели половицы: стража сменила пост. Возле двери замерли два воина в кольчугах — их копья отбрасывали длинные тени на стену, а лица оставались в полумраке. Елена знала, что они слышат все, даже если делают вид, что не обращают внимания.

Все это не простые слова, а обещание, которое вырвалось из глубины ее души, стало залогом верности самой себе — измученной женщине, внезапно взвалившей на свои плечи бремя власти. Клятва, выкованная из страха и надежды, боли утраты и непоколебимой решимости. Присяга, которую ей предстояло сдерживать любой ценой, даже ценой собственной жизни, потому что от этого зависела ее судьба, застывшая в хрупком равновесии над бездной политических интриг и внутренних угроз.

Елена Глинская, ощущавшая себя одновременно хрупкой былинкой и несокрушимой скалой, понимала, что живет в окружении хищных аппетитов и коварных замыслов.

После кончины великого князя Московского Василия III Ивановича заботу о малолетнем Иване IV взял на себя Опекунский совет, состоящий из семи влиятельных бояр. Вокруг молодой вдовы сплелась паутина, сотканная из честолюбивых замыслов и жажды власти. Любой ее жест или слово оценивались врагами с единственной целью — получить преимущество в борьбе за влияние на трехлетнего государя и, следовательно, прибрать к рукам всю власть в державе.

По дворцу ходили слухи: то в трапезной шептали, что бояре готовят тайный сговор, то в девичьей говорили, будто кто-то из ближних слуг подкупил сторожей у ворот. Елена не верила всем сплетням, но знала, что в любой лжи прячется крупица правды.

Как-то утром ей доложили, что в покоях одного из бояр нашли свиток с перечнем имен — тех, кто якобы готов поддержать переворот. Свиток исчез в тот же день, но тень подозрения легла на всех.

Михаил Глинский, наделенный покойным Василием III полномочиями главного (но не единственного!) советника, оставался для нее фигурой неоднозначной, вызывавшей сложную гамму чувств.

Хотя он приходился ей родным дядей и по неписаным законам обязан оберегать и поддерживать племянницу, Елена относилась к нему с определенной долей осторожности.

Однажды вечером, когда в покоях уже зажгли лампады, а за окнами завывал ноябрьский ветер, Михаил вошел без доклада. Его плащ, влажный от сырости, свисал полами до пола, сапоги оставляли темные следы на узорчатом ковре.

— Племянница, — произнес он, останавливаясь у камина и протягивая руки к огню, — слыхал я, бояре Шуйские вновь поднимают голос. Не след тебе одной стоять против них. Дай мне слово — я улажу дело.

— Уладишь? — Елена подняла взгляд от бумаг, разложенных на столе. — Или воспользуешься случаем, чтоб укрепить свое место?

— Кровь родная, — он слегка склонил голову, — разве я когда подводил тебя?

— Нет, — она отложила перо, аккуратно промокнула чернильное пятно на пергаменте. — Но и не давал гарантий, что не подведешь впредь. А вчера твой человек спрашивал у стражи, в какие часы я хожу в молельню. К чему такие расспросы?

— Да так, — Михаил чуть прищурился, — забочусь о твоей безопасности. Мало ли кто захочет навредить.

— Безопасность, — Елена сложила бумаги в ларец и замкнула его на ключ, — вещь тонкая. Порой те, кто ее обещает, сами становятся опасностью.

Она уважала его опыт и мудрость, но доверять ему всецело все-таки осторожничала, ведь в этой опасной игре за власть даже кровные узы могут оказаться ненадежными. В его хитром взгляде, в каждой фразе, выверенной до последнего слова, читалось неприкрытое честолюбие и стремление к власти.

Елена наблюдала день ото дня, как сильно он хотел укрепить свое влияние в Московском великокняжестве, как мечтал навсегда закрепиться у кормила правления, превратив ее регентство в плацдарм для достижения личных целей. Его советы, зачастую продиктованные корыстью и желанием манипулировать ситуацией в свою пользу, великая княгиня принимала с особой осторожностью: старалась отделить зерна истины от плевел лжи и интриг.

Довериться ему безоговорочно — значило подписать смертный приговор и себе, и своему сыну, и всей державе, которой она сейчас правила.

Ночью, когда дети засыпали, а шумные придворные страсти утихали, Елена оставалась наедине со своими мыслями. За окном метался одинокий фонарь, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены. Где-то внизу, во дворе, перекликались часовые. Она задавалась вопросом, достаточно ли у нее сил, чтобы справиться с возложенной на нее ответственностью и защитить себя и своего сына от надвигающейся угрозы.

— Матушка, — раздался тихий голос из соседней комнаты. Елена обернулась: в дверях стоял маленький Иван, закутавшись в одеяло. — Мне снился страшный сон.

— Иди сюда, — она раскрыла объятия. — Ничего не бойся. Я рядом. И пока я дышу, никто не причинит тебе вреда, — она пригладила его волосы, поправила одеяло и подоткнула края.

В ответ на эти сомнения в сердце великой княгини рождалась непоколебимая решимость, подкрепленная клятвой, данной в тишине ночи. Вспомнила, как Василий перед тем, как уйти, сжимал ее руку и говорил: «Ты сильнее, чем думаешь. Береги сына. В нем — наше будущее».

Эта клятва стала для нее священной.

Елена поднялась, подошла к окну и посмотрела на звезды. Где-то там, в небесной вышине, ее муж наблюдал за ней. Она не подведет. Ни его, ни сына, ни державу.

Холодный воздух просачивался сквозь неплотно закрытую раму, пробираясь в покои и шевеля края пергаментов на столе, где застыли недописанные строки указа. Она смотрела в окно, спиной к Михаилу Глинскому, но кожей чувствовала на себе его пристальный взгляд.

— Елена, — произнес он мягко, почти ласково, — зачем терзаешь себя напрасными мыслями, коли у тебя есть я — твоя опора?

Она медленно повернулась к нему. В ее глазах плескалась буря: горечь, страх, недоверие. За ее спиной на стене висел вышитый покров — узор из лилий и дубовых листьев, потемневший от времени. Где-то в глубине дворца заскрипели двери, раздались приглушенные шаги.

— Опора? Это ты, Михаил Львович, называешь себя моей опорой — после всего, что произошло?

«Ах, змеюка же ты подколодная, — Глинский сузил глаза, и тень суровости промелькнула на его лице, — неужто намекаешь на перепелиное яичко с „чудесной“ начинкою, кое перед кончиной откушал твой благоверный? Так это не я, а твоя матушка измыслила, как сотворить оное ядовитое лакомство и положить в самый рот великому князю, покамест все думали, что он от крови гнилой помирает», — но, опомнившись, он тут же вернул лицу прежнее выражение участливости. Рука его невольно дернулась к поясу, где висел кинжал в тисненых ножнах, но он сдержался и опустил ладонь.

— Елена, разумею твою скорбь. Василий отошел от нас слишком рано. Но именно потому ныне не время для слабости. Печься надобно о нашем грядущем, о твоем сыне…

— О моем сыне? — перебила его Елена, ее голос дрожал от еле сдерживаемого гнева. — Сладко, как всегда, ты глаголишь о моем сыне, а я-то хорошо вижу, как жадно ты глядишь на его престол! Думаешь, я слепа? Не ведаю, как сам ты плетешь интриги, подкупаешь бояр и шепчешь им на ухо ядовитые речи? А вчера твой человек крутился возле детской комнаты, будто искал что-то. Неужто за игрушками пришел?

Глинский коротко шагнул к ней, его лицо выражало искреннее оскорбление.

— Воистину, все сие творю ради тебя! Мы ведь единой кровью связаны, посему желаю тебе и моему внуку-племяннику лишь благого. Желаю я утвердить нашу власть и надежно защититься от врагов. Кому же, ежели не мне, ты сможешь доверить сие дело?

— Защитить? — великая княгиня отступила на шаг. — Не лги мне! Ты хочешь узреть меня безвольной куклой в своих руках! Не обманывай себя, Михаил Львович, будто знаешь, как меня провести, — уж кто-кто, а я-то знаю тебе цену! Давеча слуги донесли: ты велел пересчитать запасы в кремлевских кладовых и проверить, сколько стрел в арсеналах. К чему такая забота, коли не к войне?

Глинский тяжело вздохнул, его плечи поникли. В эту минуту он словно примерял маску обиженного благородства.