Черная Принцесса: История Розы. Часть 1

И, отпустив же ее руку одновременно с тем, как и только же закончил говорить, тут же и исчез в толпе, оставив слегка выпавшую же не только из ситуации, но и из самой же себя Софию додумывать и домысливать ранее им же самим сказанное, но уже и наедине. Хоть и, правда же, совсем недолго! Как и не до конца. Ведь как только в ее мозгу щелкнул последний знак и символ, не хуже и клавиш печатной машинки, ее тут же словно бы и подбросило от воспоминания – зачем именно она выходила и куда шла: и последовавшей же вдруг за сим фразы самого Влада «…А уж и тем более “суицидников с суицидницами”…», развернувшей ее опять и заставив же вновь подпрыгнуть на месте, словно и подстреленную. И не чем-то же извне, а изнутри – все еще ей! Хотя, и при первом же ее произношении, казалось, что прошла она, как и все, мимо и куда больше же по касательной, влетев же в одно ухо и вылетев в другое. Но – на деле же: будто бы и не долетев из «пункта А» в «пункт Б», зацепившись за одну же из извилин до, только сейчас же и после, с громогласным же хлопком, взорвалась в ее голове! Рассыпаясь затем же шипучими и хрипучими цветными фейерверками – его же, кстати, смеха. Которого, пусть и не было тогда и в оригинале, как и сейчас его в «копии» тоже нет, но и отчего-то же она все же его слышала. Словно бы и не услышав же тогда, но и распознав же этот его внутренний беззлобный и, в то же время, саркастично-ироничный порыв-позыв, так и не извергнувшийся, как и не вывернувшийся наружу, оставшись глубоко внутри, и лишь сейчас же его в себе поняла и воспроизвела, оставив, как и то чувство от него же в себе.

И, вновь ускорив же шаг, как могла и почти что не хромая или скорее даже не замечая этого – от притока сил и скорости из-за адреналина, София понеслась же вперед! Перепрыгивая с дороги и проезжей части на бордюр бродвея и обратно… Мешая асфальтированную дорогу с темно-серыми же пешеходными каменистыми улочками. Стараясь еще и держать же при этом зонт прямо и против ветра, чтобы не сломать. Параллельно же и шепча себе под нос, словно в молитве:

– Нет-нет-нет… Он же просто это предположил, да? Да. А мой мозг, в очередной же раз, подыграв и ему тоже, выбрал же это из всего, как и самый же худший из лучшего вариант; и для всех… Или все же нет? Не-е-ет… Только не это, пожалуйста! В любой другой раз, можно? Только же: не сегодня. Завтра! Можно, завтра? А сегодня же – что-то попроще и полегче! Я же не отвечаю сейчас и после же всего – за себя… Могу и следом ведь сойти! Ха… Хоть и какое-то же… разнообразие. И развлечение! И так же уже накромсана, как торт… И искромсана же еще больше – в его же кусках… Дальше ж уже некуда – только от-куда. И не говорите же мне только, что пора рассмотреть меня же поближе, как и узнать же все мои ингредиенты! И себя же саму – в них… Я ведь и не Шалтай-Болтай, чтобы… Не-е-ет… Не хочу… Я ведь пошутила… Правда… Пожалуйста!

Глава 4.

****

Отсчитав нужное и давно уже выученное количество бело-зеленых этажей подъезда с серым бетонным полом, как и таких же лестничных пролетов и ступенек под своими ногами среднестатистического и ничем не примечательного бело-серого девятиэтажного дома, с где-то белыми пластиковыми окнами, а где-то и все еще серыми и деревянными и заблаговременно отказавшись от пользования лифтом, ведь «так быстрее» да и, если что, можно же было пренебречь правилами и взлететь, пока никто не видит – в кабине же такого себе не позволишь! – рыжий парень добрался-таки до нужного ему пятого этажа и бордовой железной двери, с такой же черной ручкой и максимально крайним номером квартиры на этом этаже, выложенным из позолоченных цифр, «девяносто». И, не удосужившись воспользоваться ковриком для ног, в цвет той же самой двери и перед ней, сразу же позвонил в черный металлический звонок, встроенный в саму же дверь, после чего еще и постучал по ней обеими руками и… затем бы добавил, для точности, еще и с ног, но и тут же был втащен внутрь женскими руками и прижат к ней, но уже и с другой стороны, за горло, повиснув над полом, хоть и все не доставая потолка.

– Война твоему дому, Роза! – Усмехнулся Влад, сжав ее руки своими, и тут же попытался их от себя же, пусть и с недюжинной натугой, но оторвать.

**

…Мать. И нет! Это не как с Александром. Просто, констатация факта и… статус. Хотя, да – иногда (читай – всегда) я называю ее по имени. Будто и косплея же еще Барта из «Симпсонов». Правда, только не желтея, а… лишь синея. Но! Да. И как есть… Не знаю, правда, как в них душат так, что и не «душат» вовсе? Но… Она, видимо, это знала. А если даже и нет… Импровизировала! И делала это, надо сказать, весьма профессионально. Лучше всех… Лучше из… худших! Что руками, что и… не.

Даже ведь и не знаю: «в какой именно момент можно вдруг возобладать и такой, да и впрямь, честью, чтобы она; и касалась же?» или, наоборот, не обладать и… чтобы не касалась» Или вообще и… все до… наоборот. Но, что знаю и точно: со мной ей явно было противно. И… очень больно. Странное сочетание, скажешь? Гремучий микс, исправлю я. И это – не к аналогичной же… змее. Давай хоть здесь и не о них, да? И… не о нем!

Она ж… как ястреб! И это ведь не только отсылка – к ее серым глазам. Что и, вовсе же, не серые, а зеленые! И даже какие-то… болотистые, что ли. Болотные! С вкраплениями холодного темно-зеленого и… такого же темно-коричневого цветов. Зелено-коричневого цвета! И давай уже просто примем это, как и то, что я… не сужу. Ни по чем. И ни по ком! Никого и ничего… Ничто! И судима же – не буду. Да-да… Да? Ни по перьям! Куда уж там – и до высшего и чистого демона? И с четырьмя-то большими черными крыльями: с костяными черными рожками наверху и рваными концами перьев с темно-коричневым, почти бордовым и венозным напылением на концах первых их рядов и до середины же вторых, а к последним, и вовсе же, с отливом полностью и по всей же их поверхности… Ни по шкуре… Черт! Пусть глаза у птиц и карие, и где-то же даже и черные, и тут, и с ней, только разве что последние и при обращении же… Но! Сама фишка-то была – и не в самом ведь цвете, размере глаз и форме зрачков.., скорее в мелкости же их, этих черных… точек-дыр. Так и на фоне же и, как раз таки, бледной кожи и… иссиня-черных же длинных волос со стрижкой же «Аврора» – в виде свободных прямых каскадных прядей, распределенных ровно и симметрично прямым пробором: начинающихся от макушки, с объемной и немного округлой шапочкой, и заканчивающихся чуть ниже лопаток. Скрывающих же густой челкой – высокий лоб овального лица: с явным же преобладанием длины над шириной… Где и сами челюсти-то были – слегка уже лба, а ширина же его, в свою очередь, меньше, чем скул; когда же высота, наоборот, была им равна… И покрывающих такие же широкие черные брови – у прямого носа, слегка лишь касаясь длинных черных ресниц. И к радости же всеобщей.., как и кузена Итта из «Семейки Аддамас», ведь он точно теперь останется, как и остался, одним таким, не доходя же до округленного подбородка. А уж, и тем более, до полных губ – под всегда ярко-красной или ярко-розовой помадой. Всег-да. И, как на фоне же всего остального, темного или совсем черного, стиль «вамп» – был ее стилем: что в макияже, что и… по жизни; как сочетание же ярких и темных тонов… с четкостью же линий!

«Роковая женщина», «Женщина-вамп», «Стерва»… Мать! Не повторение… Хоть и мать, да, и учения! Кхм… И все, да. Этим же было и все-то сказано! Как и то, что ей было сорок два года, а… и с тысячей, да… а будто бы и нет. И совершенно же – не потому, что она только выглядела на этот возраст и внешне: а быть ей, и внутренне же, на самом-то деле, могло как и есть ого-го и иго-го… Нет. Ведь душа же – уже не старела. Но и тут же ведь, и с ней, да! Ведь, хоть она и была достаточно молодая… и телом, при одном же росте с моим отцом и с одной же шириной, что плеч, что и округлых бедер, с четко выраженной худой и тонкой талией, большими же ягодицами и полной грудью, стройными и длинными ногами, как и руками с длинными же и тонкими пальцами, под лишь чуть менее длинными треугольными и острыми ногтями, что и почти же также все всегда были и под помаду же, но вот душой… где-то там, далеко и глубоко.., в ее еще пока имевшейся грудной клетке, явно разлагался… ее же портрет, поддерживая, тем самым, выделяющимися постоянно химическими желчными, кислотными и ядовитыми испарениями, ее же оболочку. Со, что ни говори, но и стильным же началом, так сказать, компенсируя и перетягивая же на себя все внимание-одеяло, с преобладанием же в гардеробе вечной классики ч/б: что в рубашках и платьях, юбках и брюках.., что и в туфлях и сапогах… И никаких же ведь тебе: макси и миди. Никакого и «низкого хода». Тем более закрытости же последних и… плотности тканей же первых.

А чтобы уж, и до конца, понять: «насколько все было хорошо для нее и плохо для меня…», если уж не по всему тому и из того же, что мы с тобой имеем же сейчас, выше, про мать учения же было… неспроста. Не просто и так! А все – и по тому же Фрейду. Она ведь – училка! И да, прости же мне, и в очередной же раз, мой же, и вот такой, французский… Бывший преподаватель и ныне же учитель, конечно! И да, именно в таком порядке – в порядке ее же повышения и… «поступления проблем» у остальных: от старших к младшим. А казалось бы, да? Божий одуванчик! Мать учения… Та, кто должна вести и… поведет же в страну знаний. В саму жизнь! Научит ей. И как с ней быть… Как в ней быть… Как и буквы разные писать тонким перышком в тетрадь… Прости, господи! Но а «каким именно перышком и из чего (читай – кого)» и «чем (во что макая и без чернил, а ведь какой век-то и год пошел…)», думаю, не стоит объяснять: как и разъяснять же жидкую удачу альтернативу и адаптацию – к той же все самой чернильнице. Как говорится: «Одно еще дело – выскребать пером и на коже; и совсем уже другое – делать выжимку и из нее! И ей же, самой выжимкой, писать». А кто говорил? Я! Ну а что ты мне сделаешь? Я – в реальном формате! И да, представь себе, бывший… Быв-ша-я! Вот так.., не сюрприз! Не стерпели ведь… насилия: ее и… физического. Ну и над другими же, конечно.., а чего только «ученики и ученицы», действительно, студентами! Она ведь, все еще, садистка, а не мазохистка. Разграничивай и… властвуй. А как закончилось? Ну, будет же лучше спросить: «…чем..?». Чем; и накрылось. А все накрылось белым… мелом в лоб. Студенту! На са-а-амой последней парте… И второго же ряда! С пятью-шестью заполненными партами… до. Если же я, конечно, не ошибаюсь: и мне же еще пока не изменяет память – с еще того, можно сказать, что и первого, ведь нормального и полного, разговора-знакомства: с их семьей и… братом. Ее же сыном! А ты что подумал? Не… Не: в меня. И не от этого, я почти что, память же потеряла. Вообще же ведь: еще не теряла! Да и когда же она преподавала, пусть и недолго, а потом и учила, я… То училась то там, то тут, то и повышалась же – также. Пусть с последним, и все еще, в ее же университете… Но уже – и без нее! Да и когда же еще только спускалась же сюда, временами, в том-то и… там – ее не было. И вот, да, тебе тот самый «объект и пример» из того же самого все небольшого процента схожести миров. Хотя бы – и в обучении, да? Экономика экономикой, а хоть и переучиваться, как и перепривыкать, не пришлось. К людям и не-людям – здесь! И нелюдям же – там, да… Но вот только – и не к программе! Но, знаешь, этот ее «уход», как и ее же ушли: ни ее же, ни меня – никак не умаляет. Ее ведь, все еще, и также хорошо помнят. И тут – без сарказма! Разве: с сожалением и скорбью, состраданием… Помнишь же – и дома. У нее ведь – нет разграничения; и второго лица: кое она могла бы еще надевать для карьеры и снимать для семьи. Чего не было – того не было! И… по всему же, между прочим: она просто заменила одно другим, растянув лишь одно и… на всех. На все и вся! Но вернемся же, все-таки, к фейлу… Каков размах, а? Сразу же видно – воздух. Что-то схожее же… и с Никитой. Но и только лишь: схожее. Ведь и Роза бы шла сразу же после него: как у него бы все заканчивалось и стихало – начиналась бы она. Да и не прекращалась бы, если на то пошло! В отличие же все от того же его ветра – она была везде и всегда. По крайней мере, в этих мирах и… на этих же планетах. Что же по формуле? Сила приложения на скорость полета… Нет, она же – не физик-ядерщик. Но! Физик. В какой-то части высшей и… «обычной» математики. Но и ближе же, все-таки, к культуре… физической. Поддерживает же себя в форме. И совсем ведь неважно: как. Как и как именно… Математик! Но и установила ведь тишину – нечего сказать. Только лишь спросить: «И как еще голову пацану не пробила?». Увы и ах! Это, и по сей день, остается же загадкой. К счастью! Как для него, так и для всех – как ни посмотри. Ведь и он выжил, хоть и… был человеком. И нам же как-то с этим, и одновременно же без этого, надо жить… И мы – живем! Как и не, и уж же, наверное… Как и то: «На кой черт ее так долго терпели?». Пока не грянуло окончательно, конечно! А ведь и до этого – сколько же еще всего было… Сколько ударов указкой и… линейкой по пальцам. Сколько выносов тел – из помещения через стены, окна и двери… Напрямую же! И не открывая последние… Своими силами. Или уж и даже способностью… Сколько… всего! И все же ведь – без доносов. За исключением же, как раз таки, последнего. Первого… и последнего!

Когда уже и самому ректору это надоело! Хоть в личное дело – и не занес… Как и не передал, не «донес» – во властные и законно-упорядоченные инстанции. Терки с совестью и своей моралью, как и с ними же, но и в разрезе уже – его же, своей жены и ее же гордости, для него оказались куда страшнее морального и психического состояния других. И нет, не гордость – гордость бы и зацепил-о… Там была: гордыня! Да и жить же, просто-напросто, хотелось… Уж не знаю: «кто там человек человеку же, и в действительности». Но знаю, что вот, и как раз таки, демон и человеку – волчара же тот еще! Еще… какой. Ирония: «на грешок – и демон… снизошел»! Еле ведь избавился – от нее… Прежде всего: и без проблем для себя. А уже потом – и там, вроде как, тоже замолил. Ха! К другу-директору же ее в школу-то и устроил. На полставки. Ну, знаешь, чтоб уж и не совсем ей на поруки детишек-то отдавать. И в ад уж и окончательно не попасть, а только ножки лишь, в лаве-то, помочить. Да! Там – это вам: не верх. Да и лучше же еще – направо и налево смотреть. Ко всем-у! И диагоналям, в том числе. Да и ей надоело, судя по всему, раз и так, еще и быстро, согласилась. И нет – что там, что этам: тут – не из-за денег. Было бы и из-за чего… Забываешься! Не только же и словоохотливость (читай – рото), как и на-все-золотые-руки-мастерство, остались с ней и за, при ней. Просто перейдя же уже и к другому… И вот только не говори, что удивился – такому моему… словоблудию и ее переходу же по рукам и… красным нитям-параллелям в сторону: Красных же фонарей! Ла-а-адно тебе… Или что, я, как и с той самой песней, «переняла на себя и… заразилась»?.. Начала петь, отпустив тебя? Но, а… иначе никак не могу понять – откуда в моей голове ассоциация: с той самой преподавательницей-учительницей, из затертого же ролика с порнхаба и… раздела же «милф». Шутки шутками, а там ведь и в ней – весь спектр услуг! От трассы, через пилон и до… шеста. Ведь шеста же, как меня! И как я. Ха! Сама слабо над собой же не пошучу – никто ведь больно и более… не пошутит. Да? Сплетни не сплетни, а одним же внушением сыт не будешь: ведь и амбре-то до сих пор стоит, висит в стенах университета. А уж как… и год прошел! Если и не два… Но и не зря же я сказала и ранее: «хорошо помнят». Во все ведь стороны и… по всем фронтам. И до духоты. Да и если бы только: на словах. Многие же еще и видели сами эту самую же сытую НЕ кошку, объевшуюся НЕ сметаной!

И, как бы, если бы я не знала всего этого, не помня же и чего-то конкретного за собой, подумала бы, что… брат от этого же и сбежал. Дети же, ну, в ответе – за своих родителей! За их слова и поступки… Грехи и пороки. НЕ наоборот! Стоило бы и мне, да? Да куда я только денусь? Да и приемная, как и примерная же! И авторитет с успехом – другим… зарабатываю. Оценками, к примеру, да? Да и в этой же все… плоскости. Ничего себе? И такое бывает… Голову же еще и так используют – открывая рот: по предназначению, а не назначению, вроде и того, другого, как и ора на тех, кто слабее. В виде и морального удовлетворения насилия, плавно лишь переходящего в физическое… Бессильное и… слабое. Слабая ведь; и на слабых! «Надоело» же: сильная и на сильных… Как и мне же, раз от разу, ей и тем же отвечать – ведь и им же, последним, пришибает-прилетает… Ну а насколько теперь хватит и школы?.. И ее же – школе? Будет видно – уже после… И да-да: чья бы корова мычала; и не пошла бы я на хрен… Конечно! А ведь, и казалось бы… Ее родители, как и родители мо… их, окей.., его отца, как и родители Александра, с кем же она не то что и ростом – возрастом же почти вышла, почти что и выростя же вместе с ними, тоже ведь воевали. И оба! Были лучшими летчиками, как в принципе и теории, так и в крылоборстве и практике. Соответственно – и лучшими же оттого, что и летунами в обезвреживании (в лице же отца-демона Вячеслава, тридцати лет) и в оборон-защите (матери-демона Елены, двадцати семи лет). Боролись же – в насилии и с насилием… И оба же – погибли: от него! На той же все и передовой… А она? Мало того, что и не искала их, узнав же скорее все и это – не для себя, а только лишь справки: «Раз все побежали – то и я побежал». Вроде и: «чтоб было – пусть будет». Так еще и романтизирует же сейчас это. Дает: цвести и пахнуть! Вновь… И как назло же и в той самой пословице: «За что боролись…». Только с одним лишь уточнением – против чего. И: «…на то и напоролись». Опять, да. И снова! И еще же ладно же, более-менее и в сравнении, если бы это и в таком же конкретном виде, были только лишь – претензии-предъявы: к тем же все порядкам и устоям, требованиям Совета, к ним и их законам, к тому же и их, в том числе, стиранию-вытиранию памяти, в конце-то концов; но повторять-то, да еще ведь и так, так еще и со своей отсебятиной, зачем? Ее ж там – не было! Откуда она знает, что это была: худшая из мер? А почему нет и не лучшая? Ну, хотя бы, и потому что… и не самая худшая. Нет же – чего-то одного… Ни в чем! А не решать, как и не судить, могут лишь те, кто присутствовал тогда… И могли видеть же, что бы это ни было и кто бы это ни был, собственными же глазами! Ее же, как и всех тех детей, на тот момент, ниспослали. Фактически же – спасли! И чем эти же самые дети теперь, за то же и не то, благодарят? Да и как?! А все ведь и благие намерения, да? Не делай добра… Ага. Не делай – и ничего тогда! И тут же, да, пусть же еще и я… Окей. За север и за юг… Но – других-то: за что? Другие – что ей сделали? Вот то и дело, что ничего! Хотя и тогда же, да и действительно, «За что боролись…». Тут уже и все ведь равно… Как и верно!

Как и в той же все тюрьме, знаешь: «Что вынесли из урока?», «Свою тушу». Да и еще же с наколками… С «тату», да! А чего и нет, собственно? Никто же так и не обещал, и не пообещал, что когда-то и хоть что-то – будет легко. И что все же перевоспитаются – в один миг и щелчок… На путь истинный встанут! «Закончится место на теле – тогда и поговорим». Как и Роза же, собственно. Там – «тату», тут – насилие… и «тату»! Да-да… Ведь и она – с черным дельфином за левым ухом, контурным бутоном черной розы за правым, словно и дважды же на удачу, вместо клевера, и с почти что исчезнувшей черной контурной веткой сирени, в форме бесконечности, на левом предплечье, с внутренней же его стороны – на запястье и у кисти, поверх же которой и по кругу теперь уже красовался и черный терновый венок-браслет, похожий скорее и на срезанный же стебель той же все черной розы, что и за ухом, но и без бутона и листвы, зато и с семью шипами… Но – ведь и учитель. Всего – должно быть, но и понемногу! Ми-ни-ма-лис-тич-но. Ага. Учительница… Скорее и учителка! А могла бы ведь и понравиться Никите… Собственно, как и все обучающее! Но судя, и по тому, что он провожает меня, если провожает, только до двери подъезда или квартиры, не заходя, ее он тоже не выносит. Или она – его; и выносит! Они в этом – взаимны: в непереносимости-выносимости друг друга.

Да и… Кстати! Хохма про обувь дома в американских сериалах или фильмах – прямо же и не «хохма» вовсе, по отношению же ко мне и… со мной, а моя же тема, как и вся же моя жизнь. Стоит ли объяснять: почему?.. И насколько же быстро, как и молниеносно, можно проткнуть насквозь и полностью, или частью, шпилькой в десять, а то и все двенадцать сантиметров – какое-то из сухожилий же, в частности, или такую же, но уже и часть тела, в общем? Сломать и какой-нибудь позвонок? Такую же, какую-нибудь, и кость или ребро? Или пробить коленную чашечку… К примеру! И это же – только говоря: про твердое и, вполне себе, довольно-таки упругое. А уж про мягкое и тонкое – я, вообще, молчу. Да! И такое было. А уж; и будет… И не такое.

А ее любовь к галстукам? Никите, вот прям, пламенный привет же сейчас. Как и… Грею! Только если, и в случае же с последним, как и в лучшем же, как ни посмотри, боль еще могла же где-то и как-то мешаться с наслаждением и удовольствием… Эйфорией! На какой-то и секунде же удушья-удушения… Или на каком-то же ударе им, как плетью или ладонью… То здесь же… И с ней… Была чистая боль! Где-то же уже было: про чистую тьму? Во-о-от… А это – вторая часть. И ее же – самое, – название… И чистая же настолько, что она и не марается ей, и в ней, совершенно! А все же, потому что… Что? Грязная кровь! Да… Да! И не она. А я! Грязнокровка. И не знаю, конечно, всего как было у нее и с Женей, тем же самым все – моим же братом и ее же сыном, – но… Хорошо же, что он уехал! Уехал? Ну да! Только и не сам. А я; и его же сама: уехала. И… Как знала же!