Змеиные Сны. Книга Первая. Фалес Милетский

— Матан нахмурился, - ты слишком впечатлителен и многословен, твои сны являются плодом переживаний перед далеким морским путешествием, так что впредь не беспокой меня по пустякам. У меня есть важные дела, дай мне ими заниматься, если ты мне понадобишься, я сам тебя найду.

— Прости капитан. — сказал я, — по-видимому, этот сон лишь отражение моих страхов, до конца дня мы сможем этом убедиться. Я лишь хотел предупредить, если произойдет что-то необычное. К полудню я принесу и свою жертву для Баал-Шамема, — затем я повернулся, и, не дав ему опомниться, вышел.

— Он, конечно, будет думать, что я сумасшедший, пока не начнет гаснуть Солнце. Посмотрим тогда, как они тогда запрыгают. Пошли, погуляем по городу.

— Неплохо, сказал Шварценблюм, но знай, когда ты станешь пророком, у тебя не будет отбоя от просьб, так что не повышай ставки, потом будет трудно спускаться обратно на землю. Пойдем, погуляем по городу, прелюбопытное место, колония города Тир, занимаются здесь в основном торговлей и немного производством пурпура, пойдем, посмотрим местный базар.

«Знаешь, — сказал я, — тогда мне хотелось бы прикупить немного знаменитой пурпурной ткани, которой славится Финикия. Продадим ее в Милете, чтобы у меня был такой же кошелек как у тебя, и в нем звенело серебро и золото. Одолжишь мне немного на стартап?»

Тель Шикмона

Пыльная, поросшая свежей весенней травой дорога вела прямо к рынку Шикмоны. Рынок оживал под лучами поднимающегося над горизонтом солнца. Лавки из грубо сколоченных досок были усыпаны товарами: горками сушеной рыбы, сверкающими бронзовыми украшениями и амфорами, пахнувшими вином и маслом. Продавцы кричали, зазывая покупателей, и на их голоса накладывался гомон толпы. Рядом кто-то спорил с торговцем, пытаясь сбить цену на дюжину голубей в плетеной клетке. У одной из лавок, в лучах утреннего света переливались пурпуром знаменитые финикийские ткани. Мы подошли к прилавку, и я пощупал грубоватую ткань.

— Это лучший финикийский пурпур, господин. В Элладе один такой отрез может сделать тебя богатым.

— Сколько за один?

— Всего двадцать тирских шекелей, господин. Я сошел с ума, если предлагаю такую цену.

— Шварценблюм, шепнул я, сколько в Греции может стоить такой отрез.

— В переводе на тирское серебро шекелей пятьдесят-шестьдесят.

—Можешь одолжить мне пожалуйста 60 тирских шекелей, я отдам тебе 80, когда продам товар в Милете.

— В тебе чувствуется деловая хватка, Яков – улыбнулся Шварценблюм. – время, из которого мы только что ушли неудобно для одиночек, весь мир поделен между корпорациями, но здесь возможно все, смелый и решительный человек может преуспеть. Если решишь остаться, разбогатеешь, купишь собственный корабль, будешь возить с Кипра медь, из туманных северных островов олово, в Египет железо и бронзу, а обратно пшеницу. И если избежишь столкновений с пиратами и тебя не пустят на корм рыбам, купишь здесь большой дом, а в него дюжину нубийских рабынь, будешь кататься как сыр в шоколадном масле. Но мне все-же следует тебя кое чему научить, это не супермаркет, здесь не принято брать товар без торговли.

— Двадцать шекелей? Это слишком много. Говорят, в Карфагене такие ткани стоят вдвое дешевле.

— В Карфагене, может, и дешевле, сказал продавец, хитро улыбнувшись, но пока ты доберешься туда, и твой кошелек, и твои силы будут на исходе. У меня — лучший пурпур Шикмоны. Но раз уж ты так настойчив, давай 18 шекелей.

— Ну что же, это просто наглядный пример, не жадничай, Яков, бери. В Греции за это заплатят втрое больше.

Сделка состоялась, и на моем плече оказался сверток из трех отрезов пурпурной ткани.

Мы двинулись дальше, углубляясь в оживленный рынок и оглядывая разноцветные шатры, в которых торговцы продавали самые диковинные вещи. Стройная женщина с глиняным кувшином на плече медленно проходила мимо, а за ней торопился мальчик, неся корзину, полную фруктов. На соседнем прилавке горкой лежали бронзовые браслеты и серебряные кольца, сияя в лучах солнца. Рядом стоял кузнец с мощными руками, покрытыми копотью, что-то объясняющий покупателю.

Мы подошли к другому прилавку, где в корзинах лежали груды гранатов, винограда, сушёного инжира, фиников и миндаля. Продавец в широкополой шляпе энергично предлагал свой товар.

— Гранаты! Самые сочные! Попробуй, господин! Или, может, сушёный инжир?

Шварценблюм протянул руку и взял виноградину. Он съел её с явным удовольствием и тихо заметил: — Спелый! пахнет солнцем.

Шварценблюм с удовольствием втянул в себя воздух. «Лаванда для ритуалов», —произнес он с улыбкой, или для того, чтобы радовать глаз. Боги любят красоту. Посмотри на вон тот прилавок, похоже там есть кое-что, что нам нужно, ты же не забыл о жертве для Баала.

У стойки стоял пожилой торговец с добрым лицом. Рядом в плетеных клетках сидели голуби, а на полках были разложены дюжины кувшинов с вином.

— Мне нужно принести жертву Баал-Шамему перед дальним морским путешествием, - сказал я, обращаясь к торговцу на иврите. Что посоветуете?

— Баал-Шамем любит дары, которые пахнут потом и трудом. Голубь — хороший выбор для обычного жертвоприношения. Если хочешь задобрить его больше — возьми кувшин вина.

«Что скажешь», —спросил Яков, обращаясь к Шварценблюму, что они обычно приносят в жертву?

— Быков, козлов, овец... Но вряд ли тебе стоит тратиться на такое. — Возьми голубя, Яков — этого будет достаточно, чтобы не привлечь лишнего внимания. Баал оценит символику, а твой кошелек — экономию.

— Хорошо. Возьму голубя, сколько с меня, - спросил я, обращаясь к торговцу

— Две серебряные монеты за голубя, господин. Хороший выбор. Баал-Шамем услышит твою просьбу, придержит бурю и отведет пиратов.

— Два тирских шекеля за голубя, тебе не кажется, что это безумно дорого? мы сейчас за 18 шекелей купили рулон пурпурной ткани.

— Это недоразумение господин, я имел в виду две монетки греческого серебра, два статера. Ты просто меня неправильно понял, за тирский шекель я продал бы целую дюжину.

— Я протянул две маленькие серебряные монетки, поданные мне Шварценблюмом, а торговец в свою очередь вытащил голубя из клетки, ловко обрезал ему перья на крыльях, перевязал ножки и отдал мне.

— Мне претит жестокость и убийство, но, к сожалению, этот голубь должен умереть, чтобы даровать мне жизнь, - сказал я, обращаясь к Шварценблюму. А что будет с голубем, его не убьют с особой жестокостью?

— Нет, господин, — ответил за Шварценблюма торговец. Ты, наверное, из далеких мест и не знаешь местных обычаев. Голубя принесут на алтарь, обнажат нож, и одним быстрым движением обезглавят. Кровь должна пролиться на камень, пролитие крови завершает договор и, если Баал принял жертву, договор уже не имеет обратного хода и должен быть исполнен, Боги не умеют лгать.

— А что будет с его мясом?

— Иногда жрецы забирают мясо, чтобы разделить с участниками ритуала. Но если жертва мала, как голубь, её сжигают целиком. Так наше подношение Баал-Шамему поднимается вместе с дымом к небу.

— Видишь, Яков, — сказал Шварценблюм. — Мясо нужно тебе, но не Богам. Им достаётся другое — вера, страх и надежда того, кто приносит жертву.

Когда мы отошли от прилавка, я оглянулся на голубя.

— Всё равно несправедливо. Почему он должен умереть ради того, чтобы я благополучно доплыл до Милета?

— А разве в твоём мире всё устроено иначе?

Я задумался.

— Пожалуй, нет. Смерть одного становится жизнью другого — так было до нас и, наверное, будет после. Нам просто рекомендуют не смотреть на страдания. Покупаем мясо уже разделанным и стараемся не думать о том, что кто-то до этого убил животное. Разница в том, что здесь кровь проливают у тебя на глазах, а в моём мире предпочитают, чтобы это происходило где-нибудь за стеной.

Но у этого есть и цена, когда не видишь чужой боли, она становится совершенно невесомой. Мы стали безразличны к Миру, но вопрос – безразличен ли он к нам.

Мы вышли из людной части рынка, и запах жареного мяса стал всё сильнее манить нас вперед. На углу стояла простая лавка, рядом с которой находились глиняные жаровни, от них поднимался дым, смешанный с ароматами шашлыка, свежего хлеба и специй. Над жаровнями стоял мужчина средних лет с тёмной кожей и короткой бородой. Его лицо светилось от жара и работы, а руки ловко управлялись с ножом и деревянной ложкой.

— Ты это чувствуешь? — спросил Шварценблюм, втягивая носом воздух. — Это лучшее приглашение на обед. Идём.

Мы подошли к прилавку, где были разложены миски с мелко нарезанным мясом, пропитанным специями, куски хлеба, и амфоры с вином.

— Что угодно, господа? — спросил хозяин заведения, приветливо взглянув на нас, но тут же вернулся к своему делу, переворачивая мясо на горячем камне.

— У нас есть тушёная козлятина с травами, жареное мясо ягненка, жареная рыба, свежий хлеб.

Я посмотрел на жаровню: на камне, посыпанном крупной солью, шкворчали кусочки мяса, покрытые золотистой корочкой. Вокруг мяса лежали пучки каких-то трав — их аромат пробуждал аппетит.

— Возьмем немного всего, Яков, — предложил Шварценблюм, вытаскивая монеты из своей кожаной сумки. — Нам нужно подкрепиться.

— Сколько стоит? — спросил я.

— Хлеб — половина статера, порция козлятины — два статера, а за рыбу возьму один, — ответил торговец, добавляя свежий хлеб в корзину. — Если возьмёте ещё кувшин вина, отдам его за полтора.

Шварценблюм усмехнулся: — Всё это за пять статеров? Не слишком ли много?

Торговец, не отрываясь от жаровни, поднял глаза: — «свежее мясо мне привозят из Галилеи, угли для очага с горы Кармель, лавровый лист прибыл из Греции, а вино из Иудеи, все наивысшего качества. Должен же кто-то соединить это все в прекрасное блюдо и при этом заработать хотя бы серебряную монету».

Мы рассмеялись, и Шварценблюм кивнул: — Хорошо, давай. Пусть Баал благословит твой очаг.

Торговец с улыбкой быстро уложил куски мяса, свежий хлеб и рыбу в простые глиняные миски, а затем достал небольшой кувшин с красным вином и две глиняные кружки, поставив их перед нами.

— Кушайте на здоровье, господа. Уверен, что ваши ноги снова приведут вас ко мне, если снова будете в Шикмоне.

— Ешь, Яков, — сказал Шварценблюм, разламывая кусок хлеба. — Мы с тобой отправляемся в Милет, а для этого нужны силы. Этот Мир создан для того, чтобы мы научились наслаждаться такими простыми радостями жизни, как еда.

Я попробовал козлятину — она оказалась нежной, с легкой кислинкой от специй. Вино было терпким, но прекрасно дополняло блюдо.

— Если Баал так любит жертвы, как говорит наш торговец, то, наверное, он бы оценил и это? — сказал я, наливая в кружку темно-красное вино.

— Вполне возможно, — отозвался Шварценблюм. — Но тогда мы останемся голодными. Богам своё, а смертным — своё.

Мы приступили к еде, жадно откусывая большие куски хорошо выпеченного хлеба. Временами мы поливали еду соусом, пахнущим кориандром и лавровым листом, и запивали все это кисловатым вином. Лето было еще в самом начале, и воздух с моря был свеж и приятен, и колыхал высокую зеленую траву.

Слева от нас расположилась семья: мужчина с загорелым лицом, изрезанным глубокими морщинами, его жена и двое детей. Они делились куском хлеба и плоской миской с тушёной рыбой. Мальчик лет восьми жадно уплетал рыбу, а его младшая сестра сидела, рядом, нахохлившись и отказывалась от еды.

Отец, поглаживая девочку по голове, тихо сказал: — Ешь, маленькая. Баал услышит нашу молитву, и ты снова будешь бегать по полям. Помнишь, как мы собирали гранаты прошлой осенью?

Отец поднял кусочек рыбы и поднёс его к губам девочки: — Вот, только маленький кусочек, чтобы Баал знал, что ты готова выздоравливать.

Девочка посмотрела на отца с тревогой и, наконец, осторожно взяла рыбу. Отец улыбнулся, словно впервые за долгое время увидел проблеск надежды. Мальчик кивнул и попытался передать сестре кусочек хлеба, но она лишь крепче прижалась к отцу.

— Папа, а Баал услышит нашу просьбу? — спросил мальчик, указывая на голубя в клетке рядом.

— Конечно, услышит, — ответил мужчина, устало улыбаясь. — Мы принесём жертву, и твоя сестричка снова будет здорова, будет с тобой играть и бегать наперегонки.

Отец, пытаясь скрыть усталость, снова погладил дочь по голове: — Баал всегда слышит детей. Тебе нужно только немного терпения.

Девочка посмотрела на голубя в клетке, её глаза наполнились надеждой.

Скажи, спросил я Шварценблюма, — почему все сделано так, ну как бы сказать, негармонично. Неужели Творец был настолько плохим инженером? Как-то не очень приятно быть в роли подопытных кроликов.

— В мире нет ничего совершенного, Яков, — сказал Шварценблюм, разламывая кусок хлеба. — Творец – это идеализация, боги и силы обычно не могут договориться между собой. Представь, что они строили этот мир, как люди строят дома: кто-то спешил закончить класть полы, понадеялся на того, кто будет шпаклевать стену и оставил кусочек недоделанным, кто-то решил, что уголок окна можно оставить кривым, а кто-то просто устал. Вот и имеем: на одной чаше весов гранаты и инжир, на другой — голод, болезни и бедствия.

— По сути твои слова надо понимать так, что не было никакого единого Творца. Тогда почему именно сейчас теории единства растут как грибы после дождя? Иудеи говорят об одном Боге, Фалес ищет единую стихию, следом Пифагор попробует объяснить мир числом. Получается, они ищут то, чего нет?

Фалес, которому мы направляемся в поиске мудрости, считает, что стихия воды порождает все что есть во всем его разнообразии.

— В этом мы с ним расходимся, — ответил Шварценблюм. — Поверь специалисту по стихиям: одной воды для устройства мира будет маловато. Само наше путешествие стало возможным благодаря моим познаниям в области Хаоса.

Вспомни свою медитацию на берегу моря, каждая волна в чем-то отличается от всех остальных, как единое может объяснить эти различия? Никак! Я же вижу мир как мозаичное полотно, созданное из множества красок, где каждая краска борется за своё место.

Если бы Творец был бы един и всесилен, как утверждают твои соотечественники, то Мир был бы целен и непротиворечив. Если Творец по природе своей добр, то и Мир был бы добрым, если Зол, то и Мир был бы злым. Но Мир не таков. В нём всё перемешано: красота и уродство, милосердие и жестокость, жизнь и смерть.

— Давай добавим к воде Хаос, — парировал я. —, тогда Фалес мог бы сказать, что вся эта сложность — лишь рябь Хаоса на поверхности воды, что творит мир и держит его в гармонии.

Ты прав, Яков, — согласился Шварценблюм, — Хаос это одна из творящих сил мироздания, но даже Хаос не может объяснить всего. Мир — это не застывший монолит, а огромное полотно, на котором каждый оставляет свой отпечаток. Мы не просто смотрим на него, мы — часть этого рисунка, хотим мы того или нет, часть рисунка, обладающая собственной свободной волей.

— Далеко не факт, что силам тонкого мира так уж безразлично то, что люди о них думают. В последнее время благодаря технологиям вы сами превращаетесь в реальную силу, так что можете принять участие в работе, беритесь за мастерок и шпаклюйте те места, которые вам видятся недоработанными.

— Но откуда мы знаем, что шпаклюем трещину, а не замазываем окно?

Мне это напоминает забавную гипотезу, не помню только, где я ее читал. Вкратце ее смысл таков, говорят, что раньше уголь был не под землей, а в атмосфере, и климат был теплым, но постепенно зеленые растения этот уголь съели и, умирая, унесли с собой под землю. Климат стал холодным, а с Севера начали наползать льды.

И тогда Боги, чтобы вернуть равновесие, создали человека и дали ему огонь. И всякий, кто сжигает уголь, угождает Богам. А те, кто выдумывает «зелёные технологии», вызывают на себя их гнев, искренне не понимая, чем они провинились.

— Да, — ответил Шварценблюм. — Мало хотеть правильных мыслей и правильных дел. Иногда надо знать.

На рыночной площади что-то происходило, у каменного постамента стала собираться толпа. Два коренастых стражника с копьями и мечами у пояса привели какого-то человека со связанными руками, а двое других принесли и поставили на землю три стула, на которых тут же воссели старейшины в белых туниках.

«Ты обвиняешься в краже мешка зерна из лавки Ахирама, — сказал один из старейшин, сидевший на правом стуле — Что скажешь в свое оправдание?»

— Я голодал, господин! — произнес человек со связанными руками, — У меня трое детей, и им нечего есть!

— Он вор! Если не наказать его, завтра все будут воровать! — выкрикнул человек, стоящий по другую сторону от старейшин, по-видимому, тот самый торговец, у которого и был украден мешок зерна.

— Тише. Мы вынесем решение. — громко и властно осадил толпу другой старейшина с суровым обветренным лицом, сидевший слева.

Толпа замерла, ожидая вердикта. После короткого совещания, старейшина, сидевший в центре, обвёл толпу тяжёлым взглядом. медленно поднявшись, произнес: — Пусть он вернет украденное зерно. А чтобы понести наказание, он будет работать на лавку Ахирама в течение трех дней. Его морщины, будто вырезанные солнцем, ветром и временем в каменной скале, говорили больше любых слов: голос его зазвучал как сталь.

Толпа начала гудеть. Одни кивали, соглашаясь с решением, другие возмущённо шептались:

— Три дня? Он заслуживает большего! Если бы меня так судили, я бы каждый день крал. Работать всего три дня? Да это подарок!

Женщина в простом платье подняла руки к небу: — Пусть Баал смилостивится! Это несправедливо! У него трое детей!

— А если я украду у тебя, — перебил её мужчина в плаще, — ты скажешь то же самое?

— Ахирам очень богат, а это всего лишь мешок зерна.

Шварценблюм улыбнулся: — Видишь, Яков, как трудно угодить всем. — Вот тебе и единое. Один мешок зерна, один поступок, а справедливостей уже четыре. Нелегко быть судьей, а хорошим судьей во сто раз труднее.

Шварценблюм встал, стряхнул крошки с одежды и сказал: — Пойдем, Яков, задав вопрос о едином, мы приобщились к величайшей мудрости. Давай пока удовольствуемся этим и пойдем к кораблю. Небо уже готовится к неотвратимому. Скоро начнется затмение, мир погрузится в тени, и каждый решит для себя, что это: гнев богов или их благословение. Принесем же в жертву Баалу нашего голубя и будем надеяться на его милость.

Завтра в Путь

Подойдя к причалу, мы обнаружили, что корабль уже готовят к выходу в море. Парус на мачте уже были поднят, и его полотно слегка шевелились под слабым утренним бризом. На палубе суетились несколько матросов, проверяя крепления.

Ещё один матрос стоял у подножия мачты, внимательно осматривал ткань, и проверяя ее на свет, нет ли дыр или слабых мест. Затем, крикнув что-то на певучем местном диалекте, он поднял руку. Кто-то сверху ответил ему, и вскоре парус был опущен вниз. Они начали проверку швов, проводя пальцами по каждой строчке, словно читая тайный текст, вплетённый в ткань.

— Смотри, как он завязывает узлы, — тихо сказал Шварценблюм, указывая на моряка. — ты не способен себе представить, что происходит, когда в море налетает бешеный шторм и, неожиданно для себя, сталкивается с сопротивлением паруса. Один неправильно завязанный узел — и в бурю, парус, вместо того чтобы вести корабль вперед, начнет метаться из стороны в сторону, как разъяренный зверь и корабль станет неуправляем. Того, кто приблизится он может убить одним ударом или, дернувшись, разрезать веревкой до кости.

На причале уже стояли груды товаров, ожидая своего часа. Среди них выделялись амфоры, очевидно наполненные вином из Иудеи или Галилеи: их глиняные стенки были покрыты свежей смолой, которая источала терпкий запах. Рядом лежали плотные тюки, обёрнутые в ткань, с привязанными к ним палочками папируса. У края причала аккуратно сложили мешки с зерном, привезённым из плодородных долин Египта. На корзинах с финиками, привезёнными из Иудеи, сияло солнце, подчёркивая их медовый блеск.

Матросы принялись переносить грузы с берега на корабль. Двое из них принялись устанавливать толстую верёвку на деревянной лебёдке, а двое других, спустившись, начали обвязывать вторым концом веревки длинную продолговатую амфору, стоявшую недалеко от нас.

Шварценблюм, наблюдая за работой матросов, мягко коснулся моего плеча и кивнул в сторону лебёдки.

— Видишь, Яков, — начал он с привычной улыбкой наставника, —простейшая механика, древний, но какой эффективный механизм. Лебёдка использует принцип рычага и трения. Вращая барабан эти двое, теряют в скорости, но выигрывают в силе. Простейшая вещь, а позволяет двум людям делать работу пятерых.

Я узнал одного из матросов: утром он стоял рядом с Матаном, когда я рассказывал о своём сне. Услышав рассуждения Шварценблюма он обернулся и едко ухмыльнулся, обращаясь к своему старшему товарищу, - смотри, этот перс с другом иудеем, решили учить нас как грузить корабль.

— И зачем Матан вообще взял на борт этих чужаков?

Старший матрос, коренастый мужчина с серьёзным взглядом, покачал головой: — Оставь их в покое, Ашер. Они заплатили Матану за место на корабле, если он их взял, значит так надо, и они этого заслуживают.

Ашер хмыкнул и ничего не ответил, вернувшись к обвязке амфоры. Через некоторое время он встал и махнул двум матросам сверху, что стояли у лебедки и стали дружно тянуть веревку. Бугры мышц на их мускулистых телах заходили под потной кожей в такт ритму. Веревка было скользнула по бокам амфоры, но затем, сжавшись, плотно обхватила ее мертвой хваткой. Амфора с вином медленно поднялась и зависла над палубой, слегка покачиваясь, пока её осторожно не опустили на деревянные балки.

— Осторожнее, не разбейте! — крикнул Матан с палубы, нахмурив брови. Его голос звучал как раскат грома, подавляя шум суеты. — Если амфора треснет, я вычту из вашего жалования!

Работа спорилась, каждый матрос знал своё место: один направлял верёвки, другой аккуратно размещал груз в трюме, третий проверял, чтобы тяжелые мешки с зерном не давили на более хрупкие тюки с папирусом.

Причал кипел жизнью: торговцы пытались всучить ещё один товар капитану, дети бегали вдогонку вокруг бочек, а вдалеке женщины прощались со своими мужьями, которые готовились к отплытию. Крики чаек перекликались с гулом голосов и скрипом телег.

Матан спустился на причал и, обратив на нас внимание, кратко бросил:

— Вы прибыли вовремя, больше никуда не уходите, возможно корабль уйдет в море уже сегодня.

— Сегодня?

— Если закончим погрузку и ветер не переменится. Чего ждать?

Матан ушёл.

Я посмотрел на Шварценблюма.

— Мне это совсем не нравится.

— Что именно?

— Если затмение начнётся уже в море, нам будет некуда уйти.

— На причале тебе тоже будет некуда уйти, — спокойно заметил он.

— Если они решат нас зарезать, ты ведь можешь что-нибудь сделать?

— Разумеется.

— Тогда чего мы вообще боимся?

Шварценблюм посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Яков, возможность решить проблему не означает, что решение тебе понравится. Я хочу попасть в Милет на этом корабле, а не оставить после себя легенду о персидском колдуне, который превратил команду Матана в стаю чаек.

— Ты умеешь превращать людей в чаек?

— Давай постараемся этого избежать.

К полудню последние амфоры исчезли в трюме. Матросы убрали верёвки и Матан приказал готовиться к жертвоприношению.

Я вдруг заметил, что свет изменился. Все вокруг стало тусклым, хотя туч на небе не было.

Я поднял голову.

На краю солнечного диска появилась чёрная выемка.

— Началось, — тихо сказал я.

— Молчи, — ответил Шварценблюм.

На причале собралась команда и несколько местных жителей, привлечённых предстоящим ритуалом. Матан, стоя в центре небольшой площадки рядом с алтарём из грубо обработанного камня, обратился к присутствующим:

— Баал, владыка небес и бурь, услышь нас! Даруй нам ветер, чтобы наши паруса наполнились, и дай нам спокойное море, чтобы оно привело нас обратно к нашим домам.

Матросы подхватили слова капитана, и их голоса слились в единый хор. Держа клетку с голубем, я шагнул вперёд и передал свою птицу Матану. Тот осторожно достал голубя, уверенно удержал его обеими руками. Птица несколько раз дёрнулась и затихла.