Змеиные Сны. Книга Первая. Фалес Милетский

Змеиные Сны. Книга Первая. Фалес Милетский

Пролог

Вы когда-нибудь медитировали на берегу моря?

Ты очищаешь свой ум от всех мыслей, чтобы остаться только с самим собой. Но мысли упрямо стараются пролезть обратно через любую случайно открывшуюся брешь. Тогда ты начинаешь следить за пенным прибоем, мерно ударяющим в берег. Наблюдать можно не думая, нужно просто смотреть, как он надвигается, поглощая песок, а потом, потеряв свою силу, откатывается назад. Постепенно прибой смывает все твои мысли, и ты превращаешься в сосуд, шипящий звуком морских волн, их дыхание становится твоим дыханием, а их вечное возвращение - твоим возвращением, по сути, ты становишься прибоем, но всегда, даже когда смывается последняя мысль, что-то от тебя все еще остается, и это что-то, по-видимому, и есть твоё «я».

Странная вещь этот прибой, он одновременно и изменчив, и неизменен, и ни одна волна не повторяет предыдущую, вода накатывает на берег, а берег упрямо возвращает ее назад. Волна отдает свою энергию берегу и исчезает, но за ней приходит новая, полная силы, и снова атакует берег, но также точно уходит в небытие.

Волны бывают разные, некоторые плавно накатывают на берег и, достигнув своего предела, на миг останавливаются и так же тихо уходят. Есть и такие, что накатывают со всей мощи и, затопив гладкое пространство, омытое предыдущими волнами, идут дальше, поглощая шероховатый сухой песок, но и они исчезают, оставляя после себя лишь высыхающую полоску мокрого берега. Бывает, что волна грозно идет издалека, поблескивая полупрозрачной стеной зеленой воды и пенной верхушкой, но, обрушившись на берег, неожиданно спотыкается сама о себя или о свою предшественницу и, породив бессмысленный пенный хаос, в гневе исчезает в водоворотах.

Да, многое повидал этот берег…

Волны рождаются где-то там, в просторах моря, набирают силу, а здесь, у берега, находят свой конец, возможно, они даже видят в этом и смысл и предназначение. А может и нет никакого смысла, а есть только вечное повторение. Я, наблюдающий со стороны, не могу их понять. Не могу понять, что за всем этим стоит, кто здесь прав, кто неправ, кто обманут?

Ох уж этот смысл! Мы, люди, без него не можем и ищем его всегда и везде. Не все конечно, некоторые его уже знают с рождения, хотя и их жизнь часто обламывает, чтобы не зазнавались. А те, что, все еще, не знают, называют себя философами и продолжают искать.

Странная это вещь, философия, практической пользы от неё вроде бы никакой, и всё-таки люди не прекращают думать о бесполезном. Возможно, всё это неспроста. Есть какая-то странная связь: когда цивилизация идёт к своей вершине, философия оказывается в почёте. А может, наоборот — пока люди способны думать о вечном, цивилизация куда-то идет. А когда люди заняты сиюминутным, мудрость переходит к торговцам, затем к воинам, и мир начинает быстро рушиться.

Возьмём, к примеру, Элладу. Александр Македонский был учеником Аристотеля. Один завоевал почти весь мир, другой сидел и рассуждал о вещах, от которых, казалось бы, никому не было никакой пользы. А что осталось от каждого? От Аристотеля — вопросы, которые люди обсуждают уже две с половиной тысячи лет. А от империи Александра — ветер, песок, кости и стёртые с лица земли города.

Забавно получается: завоевать мир оказалось куда менее надёжным способом остаться в нём, чем думать о бесполезном.

В веке и в месте, в котором я родился, с философией вообще творилось что-то неладное. Проповедовали ее жуликоватые типы в кепках с наганами на боку. Медитации они не практиковали, а вместо этого занимались в основном решением вопросов справедливости, и наган был в этой задаче основным инструментом обоснования истины. В наше время правителям уже не до философии, все надо успеть урвать за четыре года, где уж тут думать о вечном.

Помню когда-то в молодости, когда учился я в институте, ходили мы после учебы в пивную и там вели умные беседы. Зашла как-то раз речь о смысле жизни и оказалось, что у каждого он был свой. Высказался и я, что смысл в том, чтобы получить от нее как можно больше кайфа. Мой собеседник задумчиво прошел взглядом сквозь меня, заглянул куда-то очень далеко, увидел там что-то, что ему очень не понравилось, помолчал и ответил, - «те, кто действительно так живут, заканчивают жизнь в наркологии». Я ведь до того думал, что все про смыслы уже понял, а он окатил меня вот таким холодным душем.

Что же все-таки с этим смыслом жизни, почему с ним всегда так трудно. Думаешь нашел, а он уже ускользнул.

Каждая волна не видит общей картины прибоя, ее жизнь сначала размеренна, а потом неожиданно заканчивается в столкновении с берегом, которое она, наверное, переживает либо как катастрофу, либо как вызов, брошенный ей Миром, а вот вода, наверное, она помнит все?

Кто-то из древних считал воду основой Мира, кто же это был? Ах да, его звали Фалес. Фалес из Милета, кстати это был не просто кто-то, а первый из философов, в те времена их называли мудрецами. Любопытно, почему же он взял за основу Мира воду, а не берег, или скажем того, кто сидит, подобно мне, и смотрит на прибой. И ведь не осталось ничего, что было им написано, только короткие отрывки более поздних цитат. Говорят, умный был человек, придумал доказательства в геометрии, мы в школе проходили теорему, названную его именем, и вот, тоже стал гадать о смысле и о том, что же лежит в основе Мира.

Я, когда впервые услышал об его теории про воду, решил, что это глупость, ведь люди тогда были темные и ничего не знали. Всем известно, что вода — это окисел водорода, или, проще говоря, сгоревший водород. Формула её — HO. А если мир состоит из 103 элементов, то два из них никак не могут лежать в его основе. Две части из ста трёх — это не целое!

Но теперь это уже видится мне по-другому. Несомненно, он искал не химическую формулу воды, и не что из чего состоит, а начало, лежащее в основе бытия, и это совсем другое дело. Сплавать бы в Милет, спросить, только как, преодолеть расстояние тут будет недостаточно, прошло столько лет!

Даже не знаю, какая из волн разбудила все эти мысли и толкнула меня в то немыслимое путешествие, что привело в Тель-Шикмону на финикийский корабль, отплывающий в Элладу. Теперь же, вернувшись, я пытаюсь, как могу, рассказать обо всем, что увидел и услышал, в этой книге.

Шварценблюм

— Прошло столько лет, говоришь? — раздался рядом тихий задумчивый голос. Я вздрогнул, ведь только что я был совершенно один на берегу. Передо мной стоял странный человек, одетый в длинную мантию черного цвета, свисавшую до земли, и странный блеск исходил от золотой пряжки на поясе. Лицо было укрыто тенью капюшона, но глаза сверкали, словно две голубые звезды, устремленные на меня.

— Волны рассказали мне о твоем желании, — наконец произнес он. Ты хочешь задать вопросы Фалесу. Это не так уж и сложно, как ты думаешь.

Я молча смотрел на незнакомца, все еще не понимая, как реагировать. Затем я увидел, что над морем стоит уже не солнце, а ярко-желтая луна. Прибой стих, и светлая дорожка от луны к берегу почти застыла, слегка подрагивая от случайных всплесков.

Сколько я здесь просидел, целый вечер? Ничего не помню! Похоже я незаметно заснул.

Как этот тип узнал про Фалеса? Ведь я ничего не говорил. Хотя кто знает — может, задремал и бормотал что-то во сне? Сначала пришла мысль, что это шутка или чей-то розыгрыш. Или незнакомец и вправду оказался способен прочесть мои мысли.

— Кто вы? — спросил я в замешательстве.

— Шварценблюм, — ответил он дружелюбно. — в переводе с немецкого, моё имя означает «Черный Цветок». Я маг, иногда гуляю тут по берегу при полной луне. В паре миль от берега, на дне, вон в той стороне, покоится старое турецкое судно. В силу некоторых обстоятельств я к нему сильно привязан. Но это лирика, в данный момент важно то, что я могу тебе помочь. Ты выразил желание встретиться с мудрецом?

— Но ведь Фалес умер две с половиной тысячи лет назад! — возразил я, как же мы сможем с ним встретиться. Ты предлагаешь отправиться в мир мертвых или вернуться во времени, насколько я знаю, это невозможно?

— Во времени есть так называемые перекрестки, то есть моменты выбора, любой выбор есть точка соединения порядка и хаоса, в которой текучее время настоящего застывает в кристаллы прошлого. Хаос - есть область, где порядок лишь незваный гость, в нем, нам дозволено то, что порядок не любит, в том числе и прыжок в прошлое.

Ваши ученые, несомненно, правы, во времени действительно нельзя двигаться вспять. Но ведь они ничего не знают о самой природе движения, еще меньше они знают о природе хаоса. Иногда не нужно ломиться в запертую дверь, если открыта форточка.

Тебе повезло, потому что я умею входить в хаос и путь на перекрестки мне открыт. Более того, я знаю несколько перекрестков, которые вполне подойдут для визита в Милет при жизни Фалеса.

Шварценблюм не рассеивался в ночи, и что-то внутри меня упорно подсказывало, что происходящее, реально. Прикосновение к чудесному иногда происходило в моей жизни в виде цепочек странных совпадений, но вот так, напрямую и открыто, чудеса обычно не случались. Люди рассказывают разное, но проверить их рассказы невозможно.

Опасаться? Да, это нужно всегда. Но если я действительно спал, он мог сделать со мной всё что угодно ещё до того, как я проснулся. А если не спал — тем лучше: вот вам и доказательство, что он действительно маг.

Предположим, что всё это правда. Тогда дураку понятно, что затея крайне опасна. Он пока ничего не сказал про возвращение. Что будет с привычной жизнью, работой, ипотекой? Дойдя до ипотеки, я улыбнулся — гори оно синим пламенем.

И тут я понял другое. Если сейчас скажу «нет», всю оставшуюся жизнь буду знать, что однажды дверь в чудо открылась — а я побоялся в неё войти.

— Ну что же, сказал я, похоже мне действительно сильно повезло, что ты оказался рядом. Я готов.

— Тогда идем, сказал Шварценблюм, Я уже выбрал «перекресток», это 28 мая 585 года до рождества Христова, это день, когда Фалес предсказал солнечное затмение и тем поверг в шок своих соотечественников. Некоторые называют это время осевым. Прошел год с тех пор, как Иерусалим был сожжен и разрушен, и теперь он лежит в груде развалин и пепла, а жителей либо убили, либо угнали в Вавилон, но над Шикмоной сегодня будет прекрасное, безоблачное, почти летнее утро.

Шикмона очень близко, полчаса прогулки вдоль берега, и мы отправимся в Милет на надежном финикийском судне. В бухте уже стоит нужное нам судно, готовящееся к дальнему переходу, завтра оно оправляется в Милет. Думаю, за пару золотых монет мы с капитаном договоримся. Посмотри-ка, как все у нас сходится.

Через двадцать минут ходьбы песчаный пляж Бат-Галим остался далеко позади, и за зданием института моря перед нами открылись занесенные землей и песком следы древнего города. Ближайший из холмов был срезан раскопками, открывавшими прямоугольники стен, центральный зал, комнаты поменьше – наверное личные спальни, еще меньше, возможно, ванные или хранилища.

— Слушай, сказал Шварценблюм, я ведь застал тебя за медитацией, возможно, ты бы мог немного облегчить мне задачу, если не хочешь, чтобы мне пришлось тащить тебя как бревно. — конечно, говори, что делать. — открой руки и впитывай энергию ветра, — прекрасно, знаешь, где находится третий глаз. — да, ответил я, это приблизительно в районе лба. — сосредоточься на третьем глазе. — теперь сдвинь внимание на макушку. — а теперь... сдвинь внимание еще выше. — прекрасно, дай руку — пошли!!!

Прыжок

Ещё мгновение назад передо мной был холм, из-под которого виднелись занесённые песком и землей камни. Теперь, на том же самом месте, стоял дом, в окнах которого колыхался мягкий свет. Улица уходила налево, к центру города.

С восточной стороны небо уже начинало светлеть, и на фоне намечающейся зари четко выделялись пятнышки двух маленьких облаков. Ветер с моря колыхал весеннюю траву, смешиваясь с ее запахом. По узкой улочке, вымощенным крупными камнями, тянулись каналы для дождевой воды. Они сходились к цитадели, которая возвышалась над городом, словно страж. а справа, в бухте, метрах в трехстах, мерно покачивались на волнах три корабля, два округлых и один длинный и остроносый.

Было еще очень рано, наверное, часов пять утра, но приморский городок уже просыпался. На порог дома вышел молодой мужчина, а за ним женщина, что-то ему сказавшая на певучем семитском диалекте с совсем небольшой, изящной, примесью гортанных звуков. Язык был чужой, но как будто знакомый, и я неожиданно выхватил два знакомых мне ивритских слова, «возьми» и «еда».

— Да, сказал Шварценблюм, местный язык тебе не совсем чужой, один из семитских диалектов, также как ханаанский и иврит. Немного привыкнешь — начнёшь понимать.

От невозможности происходящего стала кружиться голова. Инстинкт самосохранения грубо намекнул, что он против и требует немедленно вернуться в привычную обстановку, я сделал шаг назад, но это ничего не изменило.

— Этот что? — спросил я, глубоко вдохнув, — воздух далекой древности, две с половиной тысячи лет до моего рождения?

— Именно так, — ответил Шварценблюм. — но ты все еще находишься на перекрестке, теперь с него необходимо сойти. С Хаосом не играют в игры «хочу — не хочу». Здесь не стоят, сюда приходят сделать выбор. Врата времени уже схлопнулись, а ты, войдя в эту реальность, никак не можешь оставаться в своей. Таковы правила, если ты будешь здесь торчать, это всего лишь вопрос времени, когда оно заметит тебя и выкинет из реальности... насовсем. Чем дальше мы пойдем, тем глубже ты будешь погружаться в этот мир, а он — становиться твоим настоящим.

Я шагнул вперед.

— Улыбнись пошире, подбодрил Шварценблюм, нас ждет прекрасное морское путешествие, полное опасностей, в котором мы можем встретиться с бурями, пиратами и разгневанными Богами. Но не забывай, что ты путешествуешь с одним из лучших магов, так что пираты и бури это лишь немного экзотики, не гневи Богов, и все у нас будет в порядке.

— Если бы я знал, как их не гневить, — хмыкнул я. Там, где я вырос, с Богами была довольно мутная история. Их вроде не было вообще, но гневить их было также опасно, как и здесь, они были скоры на расправу.

— Боги есть везде, - задумчиво промолвил Шварценблюм. Не унывай, тебя ждет заслуженная награда, беседа с Фалесом, и поверь, самые знаменитые ученые охотно дали бы отрубить себе левую руку и ухо в придачу, чтобы оказаться на твоем месте. — Идем в бухту, нам нужен вон тот корабль, завтра он отплывает в Милет. Капитана зовут Матан, он уроженец Тира.

Финикийский Корабль

Мы подошли ближе к кораблям, и я почувствовал, как этот странный мир становится всё более реальным, а тот, из которого я прибыл, уходит в небытие. Древняя гавань Шикмоны просыпалась. Чуть поодаль, справа от кораблей, рыбаки тянули свои сети с ночным уловом, слышались крики чаек, и ветерок с моря наполнял воздух запахом рыбы.

Рядом с причалом покачивался на волнах длинный и узкий корабль с округлыми бортами и острым носом, изящно вырезанным как будто из цельного куска дерева. Нос украшала резная голова быка с медными рогами, отполированными до блеска руками матросов. В каждой детали чувствовалась рука мастера и долгий опыт мореплавания. Корабль был как бы слит с морем и со своим предназначением, он излучал ощущение надежности, продуманности и, несомненно, мог бы рассказать многое про ярость волн и ветра, у далеких и загадочных берегов Африки и Испании у Геркулесовых Столпов, а возможно и за ними.

— Это и есть корабль, на котором мы отправимся? — спросил я, внимательно разглядывая искусно вырезанные символы на его бортах.

— Да, это он, — кивнул Шварценблюм. — финикийцы не имеют себе равных в море. Этот корабль — лучшее что есть, его собратья спокойно выдерживают длительные путешествия вокруг Африканского континента. Все, что будет ходить по морям в ближайшую тысячу лет — лишь копии с небольшими вариациями.

Матан уже знает, что мы идем с ним. Но не забывай, что понятия в этом времени сильно отличаются от твоей эпохи, ты здесь чужой, и поэтому будь осторожен с тем, что говоришь. Каждая мелочь может тебя выдать, поэтому не болтай лишнего, они могут не понять тебя, или хуже того, они могут понять тебя неверно, первое время просто слушай.

Мы подошли к причалу, и нас встретил Матан, капитан корабля. Он был выше меня, с кожей, обожженной солнцем, густой бородой и внимательными черными глазами, полными спокойной уверенности. Кивнув нам, он на краткий миг скользнул взглядом по моему лицу, перевел взгляд на Шварценблюма и заговорил на певучем ханаанском, речь его была мне почти понятна.

— Ты знаешь правила, перс? — спросил он, глядя на Шварценблюма. — Плата заранее, и ты и твой друг — часть команды.

— Конечно, Матан. Мы справимся, кивнул Шварценблюм, доставая из складок своей мантии небольшую кожаную сумку и протягивая ему две золотые монетки.

— Золотые греческие статеры, уважительно произнес Матан, рассматривая золото, и сожалением отдавая его назад. Я люблю держать в руках греческое золото, но предпочту местное серебро. Тирские шекели, их охотно берут и здесь и в Египте, и у Израиля, и в Газе и не все сделки настолько крупны, чтобы пользоваться золотом, в обычной торговле лучше иметь серебро.

Чуть подумав, Шварценблюм извлек из кошелька 20 тирских серебряных монет и протянул Матану. Тот принял монеты и, наконец, пристально взглянул на меня внимательным пронизывающим взглядом. Он явно ожидал увидеть кого-то более привычного, и что-то в моем облике его смутило. Он кивнул, но продолжал изучать меня.

— Ты откуда? — спросил он наконец, переходя на грубоватый и отрывистый ивритский диалект.

Сказать ему правду, что я родился далеко на Востоке, за Ассирией, Эламом и Урарту в месте, которое через две с половиной тысячи лет будет называться Узбекистан, я явно не мог. Это было бы слишком необычно, и он стал бы закидывать меня вопросами, на которые я не знал ответов. Мельком взглянув на Шварценблюма, я начал рассказ.

—Мои предки из Галилеи, там же родился и я. Потом часть семьи вместе со мной перебралась на юг, в Шалем. Но в прошлом году туда пришёл Навуходоносор. Город взяли, Храм сожгли, многие погибли, других увели в Вавилон. Что стало с моей семьёй, я не знаю. Мне удалось выбраться, и в конце концов я снова оказался опять на севере, в Мегиддо

«Я слышал об этом, — Сказал Маттан со вздохом, — беды преследуют твой народ как стая злых волков. Впрочем, досталось всем, но мой родной Тир, хвала Баал-Шамему и Мелькарту, выстоял в осаде, продолжавшейся целых тринадцать лет. Навуходоносор обломал об него свои зубы и оставшись без них, не сможет кусаться. Значит, ты один из тех, кто поклоняется Яхве. Как твое имя?»

— Яков, ответил я.

— Итак Яков, золотом ты можешь заплатить за свое путешествие мне, но море и Боги не принимают золото в оплату за ветер. Все на этом корабле работают, и ты не исключение. В ночной вахте участвуют все, часть ночей ты будешь сидеть вместе с кем-нибудь из команды, кого я назначу в ночь, и составлять компанию, чтобы он не уснул. Если будет сильный ветер, ты будешь помогать подтягивать паруса. Если ветер стихнет — готовься к веслу. Все ясно?

— Да, ответил я, все ясно, капитан, нет проблем, я справлюсь.

— Далее, Яков, насколько я знаю сынов Израиля, ты должен молиться Яхве утром вечером и перед каждой едой, но если будешь так делать, то выбери для этого какое-нибудь укромное место. Мы не беспокоим Богов, Баал-Шамема, Мелькарта и Астарту по пустякам, во-первых, чтобы их не утомлять, а во-вторых, мы не хотим, чтобы они контролировали каждый наш шаг, поэтому ваше чрезмерное упорство и надоедливость в почитании своего Бога нам претит. Я думаю, что ваша жизнь не была бы столь насыщена несчастьями, если бы вы просто дали Богу отдохнуть от вас и подумать о чем-то кроме вашей назойливой любви, в том числе о вашем благе. Подумай, что было бы, если бы твой сын, по десять раз в день ложился бы у тебя на пути и просил благословения, ведь тогда, ты бы и шагу не смог сделать, не оттолкнув его. Эта прилипчивость, вместе с тем, что вы в порыве сыновьей любви не слишком почитаете наших Богов, может настроить против тебя членов команды.

— Перед отплытием мы принесем жертву Владыке Небес, Баал-Шамему, повелителю грома и дождя, потому что от его благосклонности зависит, насколько спокойным и удачным будет наше путешествие. Он даст нам ветер для парусов и защиту от шторма. Море ужасно и беспощадно в момент гнева. Если некому будет там за нас заступиться, то волны могут поглотить корабль в одно мгновение.

— Несомненно капитан, я понимаю твои сомнения, — сказал я, — ты совершенно прав, и я тут на твоей стороне, пусть на небе властвуют Боги, на корабле владыка ты, только ты сможешь вернуть нас на желанный берег, если море и Боги встанут против нас. Все твои команды будут исполнены, как веления неба. Мы всецело вручаем свою судьбу в твои руки. Я ни разу не обращусь к Яхве во все время пути, пока не сойду на берег. Если пожелаешь, я буду благословлять утро и каждую еду твоим именем.

— Нет, не стоит, добродушно ответил Матан с улыбкой и в глубине его черных глаз неожиданно промелькнул янтарно-коричневый отсвет, можешь продолжать докучать своему Богу, когда сойдем в Милете на берег.

— Ну что же, улыбаясь сказал мне Шварценблюм, когда Матан удалился, ты делаешь успехи и прекрасно выпутался из ситуации, особенно если учесть, что ты не знаешь и трех слов из «Биркат аохэль» и не отличишь «Шма Исраеэль» от «Шахарит». Хорошо, что Матану не пришло в голову тебя проверять.

— Но тебе предстоит еще одна возможность продемонстрировать свою находчивость. Помнишь, какой интересный сегодня день? день битвы Алиатта, царя Лидии и Астиага, царя Мидии, дедушки персидского царя Кира.

— Конечно. Сегодня битва мидян с лидийцами. Во время сражения начнётся затмение, обе армии решат, что боги требуют прекратить войну. В итоге Лидия и Мидия заключат мир, который будет скреплен браком между членами королевских домов. По древней легенде, Фалес предсказал именно это затмение.

— Не ожидал от тебя таких познаний, ты неплохо подготовился к встрече с Фалесом.

— Послушай, а когда это затмение начнется?

— Часа через три.

— Получается, что нам осталось жить три часа? Даже если мы принесем Яхве целого быка, это не поможет, насколько я понимаю природу явления, отменить затмение невозможно, не разрушив при этом Вселенную, а на такое Яхве из-за нас не пойдет. Когда начнется затмение, все будут в шоке, и капитан, и все без исключения члены команды непременно решат, что это гнев Баала. А чего это Баал решил гневаться? Ах да, мы же взяли на судно двух странных чужеземцев, перса и иудея, ну конечно же из-за них, а из-за кого еще? И не улыбайся, хоть ты и маг, тебя через три часа тоже поволокут на алтарь, чтобы задобрить Богов и смыть с себя вину. Нас обоих принесут в жертву Баалу!

— Получается так.

— Подожди, дай подумать, тут ясно одно, если не делать ничего, то все пойдет точно по описанному мной сценарию, надо как-то упредить ситуацию. Бежим! если мы сейчас же отправимся на Запад вдоль Горы Кармель, то за три часа мы успеем уйти достаточно далеко, мы пройдем 10-15 километров они нас уже не догонят.

— Хотя, возможно все это как-то преподать в выгодном свете, это рискованно, но надо подумать. Ладно, давай пока подготовим почву для благоприятного исхода, хотя всех последствий я просчитать не могу. Идем искать Матана.

Матан находился в трюме своего корабля, пытаясь компактно пристроить три новых тюка с товаром.

«Матан», —сказал я, «извини, что вновь тебя потревожил, но есть одна вещь, которая не дает мне покоя и я бы хотел с тобой поделиться. Этой ночью мне снился очень странный сон, который меня взволновал. Во сне мне явился Яхве и сказал, что не пройдет и дня, как я от него отрекусь и за это он накажет меня, скрыв Солнце с небес, но так как я стремлюсь к мудрости, он меня простит, и в знак прощения вернет Солнце на небосвод и будет способствовать нам в пути. Так что, если вдруг что-нибудь случится с Солнцем, не принимай это чересчур трагично, оно вернется на небосвод, и нам обещано покровительство.»