Честь имею. Россия. Честь. Слава

Обнажённая намокшая черёмуха шершаво скребла своими голыми ветвями фасадную стену дома. На её тоненькой ветке, качающейся в сантиметрах от окна, отяжелев от капель дождя, безвольно клонился к земле одинокий до прозрачности изъеденный непогодой лист. Порыв ветра встряхнул черёмуху, взмахнула она ветвями и сбросила с себя последний листик, и полетел он, покачивая сухоньким тельцем, в ту неведомую ему даль, где истлеет и окончательно прекратит своё существование. В этом полёте было движение, но уже без жизни. Лист был мёртв.

Вжавшись в себя, войдя в тяжёлые и туманные мысли, Зоя жила и как бы не жила. В её душе не было места движению времени, оно замерло на точке, когда за мужем закрылась дверь. Полная окаменелость тела. Вязкий сырой мрак ночи с мокрыми голыми деревьям за окном всасывал её сознание в себя и рождал в нём странные картины.

Она на огненном коне, мчащемся по небу над городом. Всматривается в дома, хочет понять, куда и зачем летит, но все здания под ней чёрные с кривыми стенами, кривыми крышами и стоят они на кривых улицах. Все улицы пустынны, лишь на большой огненной площади стоят люди с обожжёнными лицами, многие из них без рук и без ног, а некоторые даже без голов, и все они, согнувшись, смотрят на раскалённую землю под собой. Лишь один среди них стоит на возвышении и пальцем манит Зою к себе. Зоя направляет коня к нему и влетает на чёрную скользкую дорогу. Конь становится на дыбы, сбрасывает Зою и улетает в заоблачную даль. Зоя скользит на ногах вниз к чёрному бараку, останавливается возле его раскрытой двери, осматривается в надежде понять, где находится, но вокруг ни единого знакомого объекта, за который можно было бы ухватиться и понять где находится. Делает шаг в сторону двери и проваливается по пояс в яму с отходами. Кричит, зовёт на помощь, но никто не отзывается на её зов. И она понимает, что никто не слышит её и даже не хочет слышать, да и сама она не слышит свой голос. Понимает, что никто не поможет ей в её беде. С каждой минутой всё глубже погружается она в яму, бьётся, борется за жизнь, и когда липкая грязь доходит до грудей, кто-то вырывает её из трясины, берёт на руки и вносит в дом детства.

Зоя видит маленькую девочку, она лежит лицом на сложенных на столе руках и тихо, почти беззвучно плачет. Её плечи вздрагивают. Зоя подходит в девочке и спрашивает:

– Кто тебя обидел?

– Никто, – отвечает девочка.

– Почему тогда плачешь?

– Потому что обидно. Я люблю его, а он спрятал мой мячик и ушёл с Олей купаться на реку, а меня с собой не взял.

Зоя нежно гладит девочку по голове, и осознаёт, что видит себя в детстве. Тоска по счастливому ушедшему детству сильно сжимает её сердце. Зое хочется кричать, рвать на себе волосы, метаться по комнате, но кто-то вновь берёт её на руки и поднимет высоко-высоко, – до светлого плавно плывущего по голубому небу облака, на котором сидит улыбающийся муж. Он манит её к себе, она подлетает к нему и они оба, рук в руке, летят к красивому цветущему саду с розовым домом на возвышении. И Зое становится легко. Она счастлива. Глаза сияют пламенем жизни, волосы развеваются на тёплом ветру, а на губах улыбка. Они подлетели к дому, встали на тропинку, осыпанную лепестками роз, рядом любимый муж Петя, повернулась к нему лицом и тотчас проснулась. В сознании всплыли жестокие события прошедшего вечера.

Противно скребёт черёмуха голыми ветками по окну. Пустынно на улице, мрачно в тёмной комнате, даже кот, постоянно трущийся о ноги, где-то спрятался и не урчит во сне, – всё вокруг как будто вымерло.

Порыв ветра глухо свистнул в печную трубу, влетел в черёмуху, схватил её когтистую ветвь и хлестнул ею по стеклу окна.

Зоя вздрогнула.

– Даже небо плачет по Петеньке, и глаза мои льют слёзы, но не помогу я ими Петеньке. Как быть? Что делать? Надо идти, надо идти! Но куда? Куда – кричала душа Зои и нашла только один выход. – Надо идти к Ларисе Григорьевне, но там Магалтадзе. Ну и что! Потребую освободить Петеньку. А если не освободит, значит, и правда враг. И Ларисе Григорьевне скажу, путь прикажет Ревазу Зурабовичу освободить его, муж он ей. Вот пусть и покажут, что друзья нам. Она работает в крайкоме партии, а он большой начальник в краевом комитете госбезопасности. И, может быть, я ошибаюсь относительно его. Конечно, ошибаюсь! Иначе бы он сказал, что Петеньку арестуют. Он и сам не знал. Конечно, не знал! И не все там плохие. Владимир Филимонов, очень даже хороший человек, хотя там и работает. Лариса Григорьевна и Реваз Зурабович вовсе и не знают, что Петеньку забрали. И откуда им знать? За Петенькой же ночью приехали. Целый час что-то искали, заглядывали даже в печку, шурудили в ней ещё горячие угольки. Один уголёк упал и вот, – посмотрела на половик, – прожёг его. А потом Петеньку забрали, дали надеть шинель, а с собой ничего не разрешили взять. А баба Сима хотела засунуть ему в карман пирожки, так они вырвали их у неё, переломали и бросили на пол. Пойду к ним, они помогут, вызволят Петеньку из… – Зоя вспомнила руки людей, пришедших арестовывать мужа, под обкусанными ногтями которых были серпики грязи, – из их грязных рук. Они помогут! Должна помочь! Я знаю! – проговорила и задумалась. – А должны ли? Что я знаю о них? Какие-то они скрытные. Оля! – Восклинула Зоя. – Оля любит его! Я знаю. Видела, с какой любовью она смотрела весь вечер только на него. Глаз с него не спускала! Она поможет. Она обязательно поможет.

Мысль Зои крепнет, всё ярче вспыхивают её глаза. Приподнимается, в свете тонких розовых лучей, льющихся сквозь круглые дырочки в дверке топки русской печи, зажигает керосиновую лампу и идёт к входной двери, слева от которой на навесной полочке висит верхняя одежда. По пути, покачнувшись, валит прислонённый к печи ухват.

– Ой, Господи! Что, где! – вскрикивает Серафима Евгеньевна, встряхивает головой и, протирая глаза кулаками, с удивлением смотри на Зою, повязывающую на голову платок.

– Зоя, ты, куда в такую темень? – с тревогой в голосе произнесла она. – Ночь на дворе и хлещет, слышу, как из ведра.

– Пойду к Ларисе Григорьевне. Они спят и не знают, что Петеньку арестовали. Пока не поздно надо его выручать. Мало ли что могут с ним сделать. Каждая минуточка дорога.

– Сапоги хоть надень, – назидательно произносит, увидев, что Зоя берёт в руки лёгкие туфельки. – Не лето, чай! Лужи кругом. Застудишься! – и мысленно, – мать с отцом сгинули неведомо где, сейчас Петенька, их сыночек, мой любимый внучек в застенках… иродовых. И когда же кончится эта проклятущая жизнь в нашей богом забытой стране? Церкви снесли. Храм Петропавловский, лучший на всю Сибирь, разрушили, кладбище, что рядом было, люди уважаемые в нём захоронены, с землёй сровняли, ироды окаянные!

Небо плакало. Плакала и надорванная душа старой женщины, потерявшей дочь и зятя в годы красного террора. Устала она от жестокой жизни, хочет уйти из неё, но было то, что держало её в этом мире, в холодном и кровавом, в вихре не понимаемой ею перемен, – вера в то, что дочь жива. Придёт она домой и приклонит свою уставшую голову к истосковавшейся материнской груди. И небо, как бы услышав эту старую женщину, вдруг ярко вспыхнуло, и по нему пронёсся большой светящийся шар. А потом за рекой что-то взорвалось. И снова зловещая темнота.

Ветер бил стены дома, но, не покорив его, осрамлённый, собрал кружащиеся в каплях дождя мелкие снежинки в пригоршню и резко бросил их в окно дома, стукнул ставнями и, взобравшись на крышу, устрашающе завыл в печную трубу.

Охваченная дрожью, Серафима Евгеньевна перевела взгляд с Зои на окно, и по резким взмахам ветвей черёмухи поняла, что поднимается снежный вихрь. Зима резко поглощала осень.

За городом, – на просторе, над укутываемыми снегом полями, над снежным месивом, плывущим по реке, юная метель кружила в своём белом платье и пела звонкую песню свободе и широкому раздолью. Своей свободе и своему раздолью! А в это время в городах на алтайской земле томились в подвалах ни в чём невиновные люди.

Здесь метель визжала, ахала и била в окна, – злилась на улицы и дома, препятствующие ей разыграться в полную силу. Зажатая домами, заборами и столбами, связанная телефонными и электрическими проводами, била она снежными иглами, сыплющимися сверху густыми белыми струями, во всё, что было на её пути, и как загнанная в клетку волчица с яростью тянула свои злобные звуки.

Склоняясь под тугими порывами ветра, бившими в лицо острыми льдинками, Зоя шла по тёмным улицам ещё сонного города.

– Я помогу, помогу тебе, родной мой! – шептала она, спотыкаясь в темноте о затвердевающие на холодном ветру кочки. – Мы все поможем тебе! – беспрерывно твердила и упорно шла сквозь усиливающуюся метель к дому тех, кто, надеялась, поможет мужу выйти из застенков НКВД. Шла не за сочувствием и пониманием лично для себя, не было в мире той силы, которая могла бы внести в её душу умиротворение, шла в надежде, что живущие в том доме люди вызволят мужа из ошибочного, в чём она не сомневалась, ареста.

В пять часов утра, – через шесть часов после ареста Петра, громкий и настойчивый стук в ставни дома №4 на улице Мало-Тобольской разбудил всех живущих в нём.

Сквозь щели ставен пробился свет от включенной лампочки и следом недовольный, заспанный голос: «Ну, кого там ещё принесло? – резанул по травмированной душе Зои. – Звонок есть, чего тарабанить-то в окно. Погоди, шас открою».

Узкий луч света, тускло льющийся из сеней дома на крыльцо, падал на лицо Зои и, отражаясь от её глаз, пронзал Магалтадзе. Царского офицера, князя Шота Абуладзе охватила дрожь. Тревожные мысли пронеслись в его голове.

– Неужели она знает? Но, кто… кто сказал ей… Вовка Филимонов? Неужели что-то накопал на меня?! На бумагах сидит. Бежать! Срочно бежать! Хотя… что это я? Если бы появилась на меня хоть малейшая улика, то арестовали бы вместе в Парфёновым! И не она бы сейчас стояла здесь, а они… Успокоиться! Надо успокоиться! – мысленно проговорил Реваз и, выразив на лице удивление, подхватил Зою под руку и ввёл в дом.

– Заходи, заходи, Зоюшка! Что морозиться-то?! Ишь, как за ночь-то подморозило… Зима, да и только! Случилось что!.. С Серафимой Евгеньевной?.. Не приболела случайно? – спросил с сочувствием.

Зайдя в дом, Зоя тотчас подбежала к Ларисе Григорьевне, в ночной сорочке стоящей у стола в тревоге, и бросилась к ней со словами.

– Тётя Лара, Петю… Петю арестовали, – проговорила и заплакала, уткнувшись лицом в сложенные лодочкой ладони.

– Пришли, перевернули всё вверх дном, вытрясли вещи из сундука, и даже перевернули его, а потом взяли письма Марии Ивановны, дочери бабы Симы, которые она писала из Омска, и письма Леонида Самойловича, зятя её, своей жене с германской войны, и унесли. И мою одежду из чемодана тоже на пол… а потом топтались по ней. А один из них, как будто я не видела, сунул в карман флакон духов «Красная Москва». Бог с ними… с духами. Я им десять флаконов куплю, лишь бы Петеньку выпустили…

Рассказав всё подробно об аресте, Зоя устало опустилась на стул в надежде услышать от почти родных людей слова поддержки, а более уверения в том, что примут все меры для освобождения Петра, но дом оглушал тишиной, и Зое казалась она могильной. А люди, влитые в неё, чудились равнодушными.

– И зачем я сюда пришла? Улыбчивые, говорливые, а как дело коснулось чужой беды… – по вискам Зои чугунными молоточками били ходики. – И никому-то нет дела до Петра. Как воды в рот набрали. Боже, как же мне тяжело! – тяжело вздохнула, приподнялась и повернулась к выходу из дома.

Слова Зои молотом ударили по Ольге, проснувшейся от стука в окно, но лежащей в постели.

– Пётр арестован? – вырвался крик из её груди. – Нет! Не может этого быть! Зоя что-то путает!

В следующую минуту с шумом открылась дверь спальни Ольги.

– Говори! Говори, что с ним! – подбежав в Зое и взяв её за лацкан пальто, стала кричать и трясти. – Ты врёшь! Врёшь! Ты специально так говоришь, чтобы я умерла от боли и горя. Он мой! Мой! Никому его не отдам! Не смей так говорить! Не смей! – выговорилась с криком и, склонив голову на Зоину грудь, тихо произнесла. – Скажи, что это неправда, что Петенька дома. Скажи, прошу тебя! – отстранилась от Зои и, поняв, что она сказала правду, пришла за помощью, медленно подошла к дивану, опустилась на него, и замерла в оцепенении.

– Его убивают! Петечку сейчас избивают в кровь! И ты, – резко ткнув пальцем в Магалтадзе, – виноват в этом. Я прокляну тебя, если с ним что-то сделается. И убью себя! А может быть, они его уже убили, а ты стоишь здесь и даже не пошевелишься, чтобы бежать туда, к себе и вызволять Петра из своих кровавых лап. Боишься?! Боишься, что он всё расскажет о тебе?! Я сама уничтожу тебя, если ты сейчас же пойдёшь в своё НКВД и не освободишь Петю!

Лариса Григорьевна, Реваз Зурабович и Зоя смотрели на бьющуюся в истерике Ольгу, и каждый думал о своём.

Мать, подойдя к дочери, обняла её, прижала к груди и, гладя по голове, стала успокаивать.

– Милая, родная моя доченька, успокойся! Мы сделаем всё, чтобы высвободить Петра. Успокойся, милая! Всё будет хорошо. А сейчас встань, зайди в свою комнату и оденься. А потом мы послушаем Зою и будем решать, как помочь Петру.

– Что тут слушать? И так всё понятно! Вы здесь в тепле, а его сейчас терзают в твоих, – ткнула пальцем на Магалтадзе, – застенках. Если ты сейчас же не пойдёшь в своё НКВД и не освободишь Петра, я всем расскажу, кто ты такой!

Магалтадзе трясла злоба.

– Она знает всё! Но откуда? Кто рассказал ей обо мне? Лариса? Нет, этого не может быть. Она бы и себя настроила против дочери. Блефует! А если что-то знает, то, конечно, не связанное с моим прошлым. Нет, ничего она не знает! – на этом успокоился, подошёл к Ольге и, присев рядом с ней на диван, проговорил:

– Оля, давай спокойно во всём разберёмся. Я действительно ничего не знал об аресте Петра, – врал. – Давай послушаем Зою и будем решать, как помочь Петру.

– Хорошо, пойду к себе и оденусь, – ответила Ольга

Зоя смотрела на Ольгу, входящую в свою комнату, и вспоминала себя шестью часами ранее.

– И я такая же была растерянная в первые минуты ареста Пети. Так нельзя. Прав, Реваз Зурабович, надо успокоиться и спокойно всё обсудить.

***

А в это время в КДВО в квартире командира полка подполковника Парфёнова закончился обыск и подписывался акт о его проведении.

На основании ордера №32382 от 25.11.1939 г. Главного управления государственной безопасности НКВД СССР произведен обыск у гр. Парфёнова П. Л. в доме №8, кв. №12, ул. Красной Армии.

При обыске присутствовали: комендант гарнизона Воронин Ф. С.

Взято для доставления в Главное управление госбезопасности:

1. Маузер в деревянной кобуре №3897 – 1 шт.

2. Пистолет с запасной обоймой №48173 – 1 шт.

3. Обойма для парабеллума – 1 шт.

4. Патроны для маузера – 4 шт.

5. Альбом с фотографиями – 1 шт.

6. Переписка разная – 1 пачка.

7. Катушки для фотопленки – 4 шт.

Обыск проводили сотрудники НКВД – Головин, Егоров, Самойлов, Неудахин.

***

– Петя – враг! – взмахнув рукой как бы нанося удар, проговорила Ольга, выходя из спальни. – Его почти мёртвого с поля боя вынесли, Зоя рассказывала. А они…

– Олечка, но вопрос действительно очень серьёзный. Ты прекрасно знаешь, что сейчас в нашей Красной Армии действительно окопалось очень много врагов. – Лариса попыталась противиться дочери и привела в пример измену в высших армейских кругах страны. – Взять хотя бы бывших маршалов Егорова, Тухачевского, Блюхера. Ведь доказана же их враждебная деятельность против Советского Союза в целом и нашей Красной Армии в частности. – Что уж тут говорить об офицерах, их могли втянуть в шпионскую организацию, они и сами могли не догадываться об этом. Тем более Пётр служил под непосредственным начальством врага народа, предателя и японского шпиона Блюхера.

– Мама, ты что говоришь? Ты слышишь себя? – вглядываясь в глаза матери, проговорила Ольга и через секунду, приложив правую ладонь к щеке, покачивая головой, медленно и очень чётно произнесла. – Ты больна! Вы оба больны! Петя… враг! Вслушайтесь, что вы говорите. Петя – враг! Вы в своём уме? – Ольга взглянула на Магалтадзе. – Причислили Петю в японские шпионы. Боже мой! Боже мой – прикрыв глаза, покачиваясь, говорила она. – И это мои родители. Честные коммунисты.

– Боже, что творится в этой забытой Тобой стране?! – слушая разговор Ларисы Григорьевны с дочерью и думая о Петре, мысленно говорила Зоя. – Хочется верить в хорошее, но с каждым днём всё новые и новые аресты. Пытают, убивают, калечат души ни в чём неповинных стариков, женщин, детей, крестьян выращивающих хлеб! Убили веру в человека! Убили веру в душе! Как жить? Как жить без веры? Без веры нет жизни. Без веры нельзя жить! Но в кого верить? В кровавого Сталина, уничтожающего цвет армии? Прав Петя, сто раз прав!

– Милая доченька. Я понимаю тебя. Мы все понимаем тебя, – обнимая Ольгу, говорила Лариса. – Но злобой, ненавистью, лишением жизни себя горю не поможешь. Надо верить в добро, в лучшее. Вера сродни той капельки влаги, что внутри земли находится и хочет эта водица воли. А для этого она стремится покинуть тьму земли, чтобы увидеть свет. И вот это стремление выводит капельку через лабиринт ходов тёмных к заветной трещинке в тверди, – к свету земному. Вот так и человек стремится к истине и к свету. И мы добьёмся справедливости. Все вместе. Вырвем Петра из злобных рук.

– О какой вере в Бога ты говоришь, мамочка? Нет Бога! Я верю только в себя. Сама всё сделаю. Я напишу в крайисполком, в крайком партии. Не помогут, напишу товарищу Сталину. Расскажу, что творится у нас в НКВД. Он разберётся и накажет виновных.

– Олечка, никому не надо писать. Ты только всё испортишь. Мы всё решим сами. А Пётр сильный, выдержит, ты и Зоя, Реваз и я поможем ему. Как бы трудно тебе ни было, не уподобляйся слабым, на жизнь не клевещи и не сетуй. И ещё, не твори даже в мыслях возмездие к тем, кто сделает тебе больно. Добро и зло – это чувство людское, земное, а возмездие – удел Всевышнего. Живи по совести, дорогая моя дочь! И верь в добро и справедливость. Человеку нельзя без веры. Нельзя даже думать, как ты говоришь. Жизнь у человека одна. Надо ценить её. Вот ты сейчас борешься за жизнь Петра, а о своей не думаешь. Разберутся во всём, выпустят его, а тебя уже и нет. Представь, каково ему будет. Если ты любишь его, ты должна беречь свою жизнь.

– Знаю, что говорю! Всё про вас знаю! – слушая только себя, выплеснулась Ольга.

Лариса и Реваз насторожились. Посмотрев друг на друга, одновременно произнесли:

– Что знаешь?

– А то, что вы крестики храните в комоде, а ещё коммунисты называетесь? Вот!

– Оля, а разве мы когда-нибудь говорили, что не крещённые. Всех в то время крестили, и каждого рождённого ребёнка вносили в церковные книги.

– А что-то вас там нету! – язвительно ответила Ольга.

– Не ехидничай, это не достойно тебя, Оля! – строго посмотрев на дочь, проговорила Лариса.

– Нет в церковных книгах?!.. Так это естественно, – выслушав дочь, вступился за жену Реваз. – Меня крестили в Грузии, а там, сама догадайся, какие могут сейчас быть документы, когда всё сгорело в топке гражданской войны. И у мамы твоей вряд ли сохранились документы о рождении. Родилась-то она не в самом Петербурге, а в деревеньке, откуда родом мать её, бабушка твоя. А той деревни уже и след простыл. И не у нас одних такое с документами тех времён. Так-то вот, Олюшка. А с выводами торопиться не надо. Никого не называют врагом до суда. Разберутся, не виноват, отпустят. Надо только подождать.

– А я не хочу ждать… и не буду. Сама запрос сделаю… куда надо. Знаю, чем вы там занимаетесь в своём НКВД. Ежедневно десятки жалоб на вас приходят в организационный отдел. Где, спрашивается, Ющенков Сергей, комсомолец из села Павловское, шестнадцать лет ему? А комсомолка-учительница из Чесноковки, ей всего девятнадцать лет? А… – Ольга махнула рукой. – Нашли врагов! С детьми воюете! В общем так, чтобы сегодня же, максимум завтра утром, Пётр был освобождён. И слышать ничего не хочу!

– Но… – запротестовал Реваз.

– Никаких но! И не надо мне говорить, что это не в ваших силах, – заключила Ольга и, взяв Зою за руку, повела её в свою комнату, на ходу бросив через плечо, – всё в ваших! И с этого момента Зоя будет жить у нас, в моей комнате. И не прекословьте мне!

– Олечка, поступай, как знаешь. Разве ж мы против, – уже в закрывающуюся дверь ответила ей мать.

Лишь только закрылась дверь за дочерью, Лариса посмотрела на мужа и проговорила: «Ты знал?»

– Знал, – не стал скрывать Реваз.

– Знал ещё там… за столом, и ни слова не сказал Петру! Какой же ты… Знать не хочу тебя. Сегодня же уходи из дома и не возвращайся, пока не освободишь Петра. А потом ещё посмотрю! Принять обратно или ночуй в своём кабинете!

– Бумага пришла сверху, из Москвы. Я ничего не смог сделать, – ответил Реваз.

– Здесь ты начальник следственного отдела, как решишь, так и будет. Ищи правильное решение, каким образом полностью снять с Петра все обвинения и восстановить в звании, уверена, что уже и петлицы сорвали, и в должности сняли.

– Я могу попытаться снять с Петра обвинения, но со званием и должностью… это не в моей власти. Хотя приказа о его разжаловании и увольнении из армии у нас нет, а в наркомате… не знаю. Не вхож в те круги.

– Ты меня понял, – ответила Лариса. – Поезжай уже. Вон шофёр твой сигналит на всю улицу, – кивнула в сторону окна. – Весь район разбудил! – и, посмотрев на часы, показывающие 7:08, направилась в спальню дочери. Постучала в её дверь и произнесла. – Девочки, выходите, чай пить будем… с вареньем ежевичным. Серафима Евгеньевна вчера перед уходом дала. – Посмотрела на ходики. – Рано ещё. – Глубоко вздохнула, налила в чайник воду из ведра, поставила его на электрическую плитку и, присев на стул, ушла воспоминаниями в прекрасные годы своей юности.

– Бедная Анна. Совсем не пожила девочка. Глупенькая, лишила себя жизни… в расцвете жизни, в восемнадцать лет. С сестрой её Галиной, слава Богу, всё устроилось. А вот мужа её – Павла в тридцать втором расстреляли за участие в белогвардейском заговоре в Омске. Какой с него заговорщик, если с войны пришёл калекой. Так всю семью, считай, и подрубили под корень, а отец их был надворный советник, гласный омской городской думы. Уважаемый человек. Как хорошо и весело было у них дома в день рождения дочерей близняшек, – Анны и Галины. Красивые, очень красивые девочки, чистенькие опрятные. А потом мы ездили все вместе на омскую выставку. Там, – Лариса улыбнулась, – Реваз, молодой не женатый грузинский князь всё крутился возле меня, хотя я отдавала предпочтение Олегу, а Анна ревновала. Ох, и бойкая была девочка. Взяла и подставила ему подножку, когда кружил вокруг фонтана, доказывая, что обнажённые женщины в композиции – это по́шлость. – Лариса улыбнулась. – Если бы не одна из рыб на бортике фонтана, за которую ухватился, не миновать ему чаши с водой. Толстые струи воды изливали они из своих ртов. Вот смеху было бы, – улыбнулась. – И ведь извинился перед Анной. Видимо посчитал, что сам виноват, налетев на неё. Оно и правда, вертелся как уж на вертеле.

Дословно помню его слова «…смертью несёт от этого, с позволения сказать, хаоса. Фонтан вызывает чувство тревоги и даже чем-то напоминает ад». – Пытался убедить всех нас, что бортики фонтана тяжёлые, окольцованы бетоном, а его озерко мелкое. А островок внутри фонтана невыразительный, уместивший на себе бледные обнажённые тела двух атлетически сложённых женщин. Что, мол, у ног одной, что-то провозглашающей поднятой левой рукой и держащей в правой серую корзину в виде головы быка, обнажённое, мёртвое тело ребёнка.

А Олег оказался на высоте. Так прямо и сказал, что на переднем плане не просто обнажённая женщина, а богиня Деметра. Сказал, у нас славян это Мать-Сыра-Земля, порождающая всё живое и принимающая в себя умерших. Это показано в телах детей у её ног, она воплощение первобытной творческой энергии. Одновременно Деметра – «благая богиня», хранительница жизни, научившая человечество земледелию, что ярко показано корзиной, которую держит в правой руке.

На вопрос Шота, что олицетворяет лежащая на рифе обнажённая нимфа, ответил, что это великая богиня Геката, являющаяся помощницей в колдовстве и от него.

Время, время! Не успела оглянуться и уже почти пятьдесят! – Лариса Григорьевна горестно хмыкнула. – Восемнадцатилетняя девочка княжна и сорокашестилетний партийный работник. Сказал бы это кто-нибудь тогда, я бы ему в лицо рассмеялась… Как давно это было, – тяжело вздохнула, – и кажется, не со мной. Двадцать восемь лет, прошло двадцать восемь лет… Какая же я уже старая, сорок шесть лет!

Девочки, хватит капризничать! Выходите, у меня уже чайник вскипел. Сейчас варенье в розеточки разложу, чай будем пить… с печеньем песочным, – громко проговорила Лариса Григорьевна и, прикрыв глаза, тягуче произнесла, – вареньееее… вкусняшка, а запааах мммм… просто чудо! Ни разу в жизни такое вкусное варе… нье…