Честь имею. Россия. Честь. Слава

– Здравствуйте! А бабушки дома нету! – остановив взгляд больших карих глаз на вошедших во двор незнакомых людях, бойко, проговорила девочка лет четырёх. – А я тут играю.

– Разреши нам подождать её… – обратилась Зоя к девочке, и вопросительно посмотрела мужа.

Поняв взгляд жены, Пётр присел на корточки возле девочки и спросил её, кем ей приходится бабушка?

– Бабушкой она мне приходится! Кем же ещё? – недоумённо моргая, ответила девочка. – Вы чё, дяденька, не понимаете ли чё ли?

– Тогда конечно! Ты, уж прости, что я такой непонятливый!

– Бывает! – Махнула рукой девочка. – Завсегда кто-нибудь так говорит! Я уже привыкла.

– Коли не обижаешься, давай знакомиться! Я дядя Петя! А тебя как зовут? – Парфёнов протянул ей руку для пожатия.

Маленькая тёплая ручка девочки легла на широкую ладонь Петра Леонидовича.

– Я Зоя. Только меня никто никуда вовсе и не зовёт. У нас на улице все мальчишки фулиганы, и я с ними не играю. Они бегают туда-сюда по улке и кричат, совсем распоясались. А у вас рука большая, дядя Петя, прям, как у моего папы, – доверчиво моргая, проговорила маленькая хозяйка дома.

– Давай и со мной знакомиться. Моё имя Зоя, – улыбнулась тёзке Зоя Андреевна.

– Так не бывает, тётенька. Вы обманываете. А маленьких нельзя обманывать, – шмыгнула носиком Зоя. – Даже кошки все разные. У нас дома Милка, а у бабушки кошка Мурзик.

– И как нам теперь быть? – вопросительно вглядываясь в глаза девочки, спросила её Зоя Андреевна. – Прям, даже и не знаю, кто я теперь.

– А вот у моей бабушки имя Серафима, а её называют Евгеньевна. Может быть, и у вас есть какое-нибудь другое имя.

– Как не быть?! Конечно, есть. Андреевна я, – погладив по голове Зою, ответила. – А у тебя второе имя есть?

– Не знаю! – пожала плечами Зоя. – Может быть, Зойша, меня так папа кличет.

– Зоя, а ты подарки любишь? – спросил Пётр девочку.

– Дяденька, вы чё? – махнула рукой. – Кто же их не любит! А ежели они ещё конфетные, то такие подарки все дети сильно-пресильно любят, – проговорила и сглотнула слюну. – Мне дедушка Иванович однажды большой-пребольшой кулёк конфет подарил. Знаете, какие они вкусные… Пальчики, прям, оближешь!

– А у меня для тебя тоже конфеты есть. – развязав вещмешок и вынув из него кулёк из серой бумаги, Пётр Леонидович подал его Зое. – Правда, он не пребольшой, ты уж извини.

Взяв кулёк в руки, и прижав его к груди, Зоя застыла в недоумении.

– Как так, – думала она, – чужой дяденька даёт мне не одну конфетку, а целый кулёк конфет? Такое не бывает! Разве что если дяденька не волшебник. Волшебники всё могут. У них много разных конфет. Меня папа на ёлку водил в новый год, там дяденька волшебник много чего интересного показывал, а потом всем нам, которые маленькие, подарили конфеты и мандаринки. Вкусные!..

Зоя думала, часто моргала и с удивлением смотрела то на незнакомого дяденьку, которому вовсе даже и не жалко конфеты, то на тётеньку Андреевну, улыбающуюся ей. И всё же Зое не верилось, что в пакете конфеты.

– Сразу столько много конфет не может быть, – думала она. – Столько много конфет тёти продавцы никому не продают. Им самим надо. И если они будут распродавывать их большими кульками, то сами останутся без конфет. А они, когда закрывают магазин, выходят из него с большими сумками, и в них несут домой разные конфеты, даже в фантиках. Сама видела, когда спала. Вот!

Думала и не открывала кулёк из боязни, что в нём могут быть вовсе не конфеты, а всякая бяка. Однажды соседский мальчик Вова обманул её, подарив конфету в красивом фантике, но когда Зоя развернула его, то вместо конфеты увидела камешек.

– А давай я тебе помогу открыть кулёк, – протянув руку к пакету, проговорила Зоя Андреевна.

Зоя вздрогнула и ещё сильнее прижала кулёк к груди, потом, прямо глядя в глаза Андреевны, протянула его к ней и сказала:

– Возьмите, тётенька, мне не надо. Мне бабушке Евгеньевна обещалась сегодня подушечки принести, они сладкие, с повидлом.

– Что ты, что ты, милая! Извини меня, Зоюшка! Я вовсе и не хотела их забирать у тебя, – проговорила Зоя Андреевна, утирая рукой, выступившие из глаз крупные капли слёз. – Я хотела кулёчек твой развернуть.

– А мне, тётенька Андреевна, вовсе и не жалко. Берите, а мне, если можно, всего одну конфеточку.

Слёзы хлынули из глаз Зои Андреевны. Не в силах сдержать их, она обняла девочку и, гладя её по голове, сглотнув плотный комок, застрявший в горле, стала с всхлипом произносить:

– Миленькая! Миленькая моя Зоюшка! Прости меня! Прости! Прости, родная, глупую тётеньку.

– Тетёнька Андреевна, не плачьте, – прижимаясь худеньким тельцем к Зое Андреевне, проговорила Зоя. – Папа говорит, кто плачет, к тому бабай придёт и укусит за бочок!

– Милая ты моя, а мы от него спрячемся, и он нас не найдёт, – утерев слёзы, ответила Андреевна, и, взяв Зою на руки, присела с нею на скамейку.

– А я вовсе и не прячусь от бабая. Я глаза закрываю и он меня не находит, а когда открываю, то уже утро и вовсе ничего не страшно.

– Хороший у тебя папа. Правильно всё говорит. И как его величают.

– Величают?.. А я вовсе и не знаю. – Зоя пожала плечами. – А людёв разве величают? Их называют!

Зоя Андреевна поняла её удивление и спросила иначе.

– У твоего папы, какое имя?

– Папа Вова.

– Значит, ты Зоя Владимировна.

– А я знаю, что Владимировна. А! – махнула рукой. – Вспомнила! Мне дедушка говорил, что меня тоже величают. Только я не знала как. У меня дедушка всё знает. Он самый большой начальник в своём селе. Его даже все боятся. А я не боюсь. Он добрый. Это которые плохие его боятся. И у него даже кошку зовут, Киска она. А как её величают, я не знаю. Не спрашивала дедушку. Теперь, когда он ко мне приедет, спрошу.

– Значит, твой дедушка Пётр Иванович Филимонов, – присев на скамью рядом с Зоей, проговорил Пётр Григорьевич.

– Ага! А вы, дяденька, что ли тоже с его села?

– Вроде, как и из него тоже.

Звякнула металлическая щеколда и в приоткрывшейся калитке показалась Серафима Евгеньевна.

– Бабушка, бабушка! – увидев в просвете калитки любимую бабушку, звонко вскрикнула Зоя, спрыгнула с коленей Зои Андреевны и со словами, – ко мне большая Зоя пришла! – побежала к воротам, в беге раскрыв руки.

– Боже мой! Боже мой! Радость-то какая! – заохала Серафима Евгеньевна. – Что ж вы телеграмму-то не дали. Я б собрала всех.

– Сюрпризом решили, – обнимая и целуя бабушку, ответил Пётр.

– От такого сюрприза у меня чуть сердце не захолонилось! – одной рукой обнимая любимого внука, другой прижимая к себе правнучку, роняла слёзы радости Серафима Евгеньевна. – Вдвоём мы тут с Зоюшкой. Родители-то её на работе кажный дён. Вот у меня и живёт, мне в радость. Пусто стало в доме, а бывало… ну, да, что это я… Не к месту ныне. Сами-то как? Ой, что это я? – спохватилась. – С дороги же вы. Заходите, заходите в дом. Не чужой, чай! Свой, родной! Чай пить будем! Как знала, пироги ноне… с утра… ваши любимые спекла, с калиной! – проговорила, выпустила Зоюшку из своего объятья, подошла к Зое и, прижавшись к её груди, маленькая, худенькая, заплакала.

Быстро собрав на стол и пригласив за него внука с Зоей и правнучку, Серафима Евгеньевна присела на скамью у стола, смиренно уложила руки на колени и, думая о чём-то своём, засветилась улыбкой. В улыбке старой женщины не было боли и обиды на жизнь (бывает и такая улыбка), в ней была радость жизни. Её глаза светились ярким чистым светом, а лицо излучало нежность и доброту. Даже глубокие морщины на лице, признак переживаний, тревог и ранней старости, не могли затушевать доброту и сердечность, укоренившиеся в её сердце.

А потом были беседы, слёзы радости и тяжёлые воспоминания, от которых невозможно ни уйти, ни скрыться, пока человек жив.

– Гостей по случаю вашего приезда сама сберу. Дом-то ишь как засиял, хозяина почуял! Трудно дому без мужской руки. Надолго ли, Петенька?

– Думаю, что очень надолго, как бы ни навсегда.

– Пошто так! Или армии неугоден стал? Радио слушаю, ох и страшные дела творятся ноне, – приложив ладонь к щеке и покачивая головой, обеспокоенно проговорила баба Сима. – Твоего начальника, что на Востоке Дальнем командовал, как его, дай Бог памяти, Блюнхера, врагом признали. Петенька сыночек сказывал. Был на днях. О вас с Зоюшкой разговаривали. Всё больше про японцев зловредных. И чего им неймётся. Жили бы себе и жили в в своей Японии, так нет же иш чего удумали, вовевать против нас. Вот потому Пётр и сказал, что война эта проклятущая не пущала вас проведать нас. Это сколько же годов вы не были здесь, в доме-то своём родном. Годов пять наверно? Али ещё боле?

– Про Блюхер, баб Сима, ничего сказать не могу. Моё дело приказы выполнять. А в отпуске не был пять лет. И не до отпусков мне было. Сама сказала, сложная обстановка была на Дальнем Востоке. Но сейчас вроде как угомонили японцев.

– Вот и правильно, внучек. Знай, делай своё дело, а думают пусть те, которым думать положено. А наше дело маленькое, сполнять приказы. И ты, знай, сполняй своё дело и в чести будешь. Начальство оно не любит, когда поперёк его идут. Батька твой правдолюбец был. И где он шас? Один Бог и знает! – перекрестилась. – А брат твой Владимир на хорошем счету. У Реваза Зурабович служит. Грамоты получает и оклад хороший. А сам-то как, внучек мой дорогой? Исхудал шибко. И на долго ли?

– Предоставили долгосрочный отпуск после ранения, бабулечка, а это всё одно, что уволили.

– А ты не переживай, примут обратно. Такими людьми, как ты не разбрасываются. Крестов-то вон сколько, вся грудь. У батьки твое тоже много было и красивые все.

– Ордена это, бабуля. Крестов сейчас не дают.

– Отец твой с германской войны тоже на поправку приезжал. Ничего, потом снова поехал, и возвертал с неё жив-здоров. Ежели б не эти канальи, прости Господи, – перекрестилась. – Вот и говорю, слава Богу, живой с войны возвертался. А по случаю твоего приезда, внучек, можно было бы и к полудню собрать всех, только вряд ли управлюсь. Пироги спечь надо, кролика потушить надо, завела по случаю живность эту. Плодятся, будь они неладны, корму на них не напастись, раздаю молодь-то, как народятся, а ежели не успею, они сами и пожирают своё потомство. Оглоеды этакие, басурманские. Это где ж видано, что бы плод свой сгрызть. Им дай волю, они и меня сгрызут. Давеча один сунул голову в сетку, прохудилась, и застрял. Утром пришла, накормить этих проглотов, будь они неладны, а всё ж таки божья тварь, а он уже и задохся. Видать дёргался-дергался сеткой-то и перезал себе шею. Выбросила. Куда его убийцу этакого?! Ну, да Бог с имя, пущай живут. Зоюшка с имя́ играется. А нас-то огород кормит, а без него не знаю, как и жила бы. Картошка, огурцы, помидоры свои, слава Богу! Ягодами и грибами лес богат, слава Тебе, Господи! – перекрестилась. – Жить можно! Сынок Петенька гостинцы часто посылает, и сам наведывается, и всегда с подарками, это когда по делам служебным в городе бывает. И внучек Володя не забывает. Рыбы, аль чего другого, чего у меня нет, завсегда заносит. Не обижаюсь.

Пётр слушал и упрекал себя, что кроме шерстяной шали и отреза на платье ничего другого родной и единственной бабушке не привёз.

– К отцу съезжу, повидаюсь, самому-то ему нельзя сюда. Магалтадзе увидит и довершит своё злодейское дело. А потом здесь поселюсь. Всё легче будет бабушке. И у нас с Зоей свой дом будет. Тогда и детишек заведём. Сколь скажет, столько и сделаем. Хоть трёх. Ничего привыкну. Устроюсь на завод. Обучусь новому делу. И Зоюшка работу здесь найдёт. Врачи они везде нужны.

***

Первой на следующий день в дом Серафимы Евгеньевны пришла Ольга, – дочь Ларисы Григорьевны и её первого мужа Олега Николаевича Свиридова, по сфабрикованным ею документам плотника и солдата 1 Мировой войны 1914 года, в действительности дворянина, русского офицера, погибшего от штыка пьяного члена полкового революционного комитета. Защищая грудью командира полка, полковника Пенегина, князя, тестя, Олег Николаевич не думал о себе, он вспоминал жену, переживал о том, как она перенесёт смерть отца, если такое случится. И это случилось. Погибли оба, в один день и почти в один миг – тесть и зять. Погибли от рук пьяных, разбушевавшихся солдат, которых уже на следующий день нашли в дощатом туалете, опущенных головой вниз в их же солдатское дерьмо. Были в полку те, кто понимал всю пагубность развала фронта и разброда его полков, что грозило смертью России. Были, но остановить надвигающийся переворот не могли. Власть в армии и стране насильно переходила к большевикам.

В той бумаге Ольга бы записана дочерью Олега Николаевича Свиридова, но в действительности отцом был другой мужчина.

История рождения Ольги была тёмной для многих. Все знали, что она не родная дочь Реваза Зурабовича Магалтадзе, второго мужа Ларисы Григорьевны, но уж очень была похожа на него. Та же гордая осанка горца, тот же разрез больших чёрных глаз со слегка приподнятыми верхними уголками, тот же овал лица, и те же красивые маленькие уши, прижавшиеся к голове, как у насторожившегося барса. О происхождении Реваза знала только Лариса Григорьевна, в девичестве княгиня Пенегина, как и он о её княжеском роде. Знали только они, даже Ольга не знала, что является прямым потомок двух княжеских родов, русского и грузинского. Тем более не знала, что не Свиридов, а Магалтадзе её отец.

***

Реваз Зурабович Магалтадзе, в действительности Шота Абуладзе. Новое имя и фамилию приобрёл случайно, в силу удачно сложившихся для него обстоятельств. В последний год Великой войны был ранен, и в неразберихе тех лет, умершему грузину-большевику дали его фамилию – Абуладзе, а ему фамилию умершего большевика – Магалтадзе. Повернись всё иначе, князь Абуладзе был бы разорван революционно настроенной толпой солдат. А сейчас он офицер НКВД, вершитель человеческих судеб.

***

Стремительно перешагнув порог, Ольга скользнула взглядом по прихожей, с радостной улыбкой забежала в гостиную комнату, но тотчас, увидев лишь в доме бабу Симу, сникла, тихо поздоровалась с ней и, чуть ли не плача, произнесла:

– А где Петя?

– Всё забыть не может, бедненькая. Уж очень сильно любит Петра-то, все видят. Только судьба всё по-своему расставила. А внученьки обе хорошие у меня, хотя и не родные, а лучше некоторых родных, – подумала Серафима Евгеньевна, ответив, – где ж ему быть как не на улке, заплот чинит.

– А я его что-то не видела там.

– Где тебе увидеть, бежала сломя голову, – ответила незлобиво, мысленно вздохнув. – Верно, в стайку пошёл, али ещё чего, с ём, этим заплотом, день работай – мало будет. Сгнил уже за полвека. Сызнова ставить надо. Только где ж досок-то набраться. Как в семнадцатом годе город, почитай, весь сгорел, так с тех пор всё для его нужд, да погорельцам. Ты-то ещё мала была, не помнишь. А про Зойшу-то что не антересуешься?

– Так виделись, баб Сима. Встретила на улице, гуляет с Зоюшкой… правнучкой вашей.

– Вот и славно. Пущай гуляют, а ты помоги на стол собрать. Пальто-то сыми, вешалка-то, чай, не забыла где! Тарелки с вилками, чай, не забыла, где лежат, а я покуда в ледник схожу, огурчиков и помидорок принесть надо.

Сказала с хитрым умыслом. Знала, что Ольга воспользуется возможность выйти из дома и встретиться с Петром. И не ошиблась.

– А давайте я, баб Сима. Что вам морозиться-то в леднике, – блеснув глазами, проговорила Ольга.

– Ежелиф невтерпёж, иди… покуда Зоя не воротилась, – мысленно улыбнулась. – Чай найдёшь Петра-то. В огороде он. Верно за стайкой он. Там шибко заплот погнил. Поговори с братом названным. Порадуй сердечко!

Ольга стремглав выбежала из дома.

– Ишь как подхватилась! Душа твоя горемычная! А всё гонор. Не кочевряжилась бы, за Петром была, – сочувственно посмотрев вслед Ольги, проговорила Серафима Евгеньевна. – А девка-то, девка, любо-дорого посмотреть! Оно, конечно, и Зоюшка хороша. Только вот сколько живут, почитай лет пять, а детишек Бог не дал.

Торопливо выбежав из дома, Ольга сделала два шага и остановилась. Глухо билось сердце, а мысли, одна, накладываясь на другую, захватывали её: «Что… что я скажу ему? Люблю? Стыдно! Стыдно-то как! Подумает что-нибудь… такое! Ну, и пусть! Мой он! Мой! У Зои от него ребёночка нет, а я ему рожу… хоть два, хоть три… сколько скажет, столько и рожу!

Кровь стучала в висках, дрожь бежала по всему телу, слух напряжён, а ноги приросли к земле. С дальней стороны огорода, закрытой сараем, доносился стук молотка и негромкая песня.

Дайте в руки мне гармонь —Золотые планки!Парень девушку домойПровожал с гулянки.Шли они – в руке рука —Весело и дружно.Только стежка коротка —Расставаться нужно.Хата встала впереди —Тёмное окошко…Ой ты, стежка, погоди,Протянись немножко!

– Нашу… – Вслушиваясь в голос любимого мужчины, Ольга вспомнила себя и Петра, гуляющих по берегу Оби близ дебаркадера.

Те, улетевшие в далёкое прошлое дни, больно защемили её сердце.

– Как давно это было! – задумчиво проговорила она, глубоко вздохнула, на миг задержала воздух в лёгких и, резко выдохнув, пошла на голос Петра. А грустные слова всё неслась и неслась, и неслись ноги Ольги к любимому ею мужчине.

Ты потише провожай,Парень сероглазый,Потому что очень жальРасставаться сразу…Дайте ж в руки мне гармонь,Чтоб сыграть страданье.Парень девушку домойПровожал с гулянья.Шли они – рука в руке,Шли они до дому,А пришли они к реке,К берегу крутому.

Сосредоточившись на работе, Пётр не услышал осторожные шаги Ольги, подошедшей к нему со спины. Он тихо напевал последние куплеты любимой песни.

Позабыл знакомый путьУхажер-забава:Надо б влево повернуть —Повернул направо.Льется речка в дальний край —Погляди, послушай…Что же, Коля, Николай,Сделал ты с Катюшей?!Возвращаться позже всехКате неприятно,Только ноги, как на грех,Не идут обратно.Не хотят они домой,Ноги молодые…Ой, гармонь моя, гармонь, —Планки золотые!

– Нашу песню поёшь, Петенька! Помнишь!.. – с тяжёлым придыхом и тревожно бьющимся сердцем проговорила Ольга. – А я давно уже здесь и не видела тебя…

– Оля! – радостно воскликнул Пётр и, отбросив в сторону молоток, обхватил подругу, приподнял и стал кружить, приговаривая. – Какая же ты молодчина, что нашла меня. А я тут… Как же я рад тебя видеть! Если бы ты знала, как рад! – прижимал Ольгу к груди, кружил и целовал её в шею.

– Кружи, кружи, миленький! Прижимай! Прижимай сильнее, Петенька! Целуй, целуй, любимый! Дай почувствовать тебя сердцем моим, родной мой! – сквозь горький комок, подкативший к горлу, сглатывая его, восклицала Оля, и всем сердцем и душой вливалась в родного человека, самого дорогого и самого близкого на всём свете.

Со стороны ворот донёсся металлический звук.

– Твоя пришла с Зоюшкой, – не без сожаления, проговорила Ольга. – Щеколда калитки лязгнула. Слышал?

– Слышал, Оленька, – остановив кружение, ответил Пётр.

– Пойду я, Петенька. Не хочу, чтобы из-за меня у тебя был скандал с женой. Потом, потом мы всё… всё сделаем потом… обязательно!.. Сейчас я готова на всё! На всё, родной мой! – поцеловав Петра, Ольга отошла от него, но, сделав два шага, остановилась и хлопнула себя по лбу. – Совсем забыла, баба Сима отправила меня в ледник за соленьями. А я боюсь темноты… там ещё и холодно.

– Хитришь, Оля! – улыбнулся Пётр. – Прекрасно помню, как пряталась в нём от наказаний за шалости.

– Так это когда было, а сейчас, – притворно сжалась и тягуче произнесла, – стра-а-ашно! И хо-о-олодно!

Когда Пётр и Ольга вошли в ледник, Зоя была уже дома и не видела рядом с мужем Олю, к которой ревность была до сих пор.

– Добрый ледник соорудил дед. Ноябрь месяц, скоро снова зима, а прошлогодний лёд как будто вчера сюда занесли, – укладывая соленья в тазик, удивлялся Пётр, а Ольга с тоской и любовью смотрела на него и укоряла себя за ненужную ни ему, ни ей куражность. Гордая была! Важничала! А перед кем?.. Перед собой! Фуфырилась, дура! Побегай, мол, за мной, а он взял и женился на Зое. Чего добилась? Что внесла в душу и сердце своё… боль и тоску! Ну, уж сейчас я не упущу своё. Мой Петенька! Всегда был мой! И мой будет. Только мой! А Зоя, – подумала о названной сестре, – сама виновата. Вот! Не надо было втираться между нами. Знала, что любим друг друга. Вот и получай! Завтра же рожу Петру сына! – сказала и мысленно улыбнулась.

Пётр увидел улыбку Ольги и спросил её, чему она улыбается?

– От счастья улыбаюсь, Петенька! От счастья, любимый мой! Мой ты! Всегда был моим, моим и будешь!

Пётр промолчал, подумав, что не всё так просто, как представляет она, но он не знал, на что может пойти женщина ради своей любви.

Высокая, стройная черноглазая девушка с чертами лица грузинской княжны, внешне яркая, но одинокая, Ольга любила и была любимой, но упустила счастье в личной жизни из-за своего гордого характера. Ещё в школьные годы поставила перед собой цель – беззаветно служить советской родине, жертвовать собственными интересами во имя интересов коммунистической партии. Активистка, комсомолка, коммунистка, быстро пошла вверх по партийной лестнице, а женское счастье проходило стороной, и к двадцати семи годам оставило её наедине в одиночестве.

Большую роль в становлении Ольги, как партийного работника, сыграл комсомол, которому ещё в школьные годы она отдавала все силы и время. Сначала секретарь школьной комсомольской организации, потом секретарь комитет комсомола города и края, и сейчас работа в отделе агитации и пропаганды в крайкоме партии. Но образцом для подражания была мать, Лариса Григорьевна Свиридова, урождённая княгиня Пенегина. В апреле 1918 году она бежала из Омска с шестилетней дочерью Олей от безвластия, а более по зову сердца, – по дороге любви, ведущей к человеку, посоветовавшему ей перебраться в его дом в Барнауле. Через несколько дней из Омска в Барнаул приехала сестра жены отца, – Татьяна Николаевна Лаврентьева с шестилетней дочерью Зоей. Она бежала от пьяной революционной солдатни, а по сути, от бандитов с красными бантами на шинели. Всё произошло как во сне.

В один из вечеров в дом князя Пенегина, в котором были только женщины, ворвались пьяные «революционеры», убили горничную и стали силой домогаться Татьяны Николаевны Кирилиной, сестры княгини Пенегиной Раисы Николаевны, которая была в то время в другой комнате. Услышав крики, княгиня взяла в руки револьвер, оставленный в доме на непредвиденный случай уходящим на фронт мужем, и применила его. Выстрелами из него убила красных бандитов. Чтобы скрыть следы «преступления», женщины подожгли дом с трупами бандитов с красным бантом на груди и выехали в Барнаул. В пути Раиса Николаевна Пенегина умерла от тифа. Умирая, сказала сестре, чтобы немешкая ехала в Барнаул к Ларисе, выехавшей туда раньше. По прибытии в Барнаул Татьяна пришла в дом Серафимы Евгеньевны и была принята в нём, но прожила в Барнауле всего неделю. Оказывая помощь раненым красноармейцам в борьбе с колчаковцами, погибла в возрасте двадцати восьми лет в мае 1918 года. Её шестилетняя дочь Зоя осталась на попечении Серафимы Евгеньевны и Ларисы Григорьевны.

Широко раскрылась входная дверь и в прихожую, имитируя дрожь от холода, стремительно вошла Ольга.

– Бррр! Холодно-то как у вас баб Сима в леднике. Совсем околела! – проговорила и намеренно встряхнулась.

Через минуту, следом за Ольгой, в прихожую вошёл Пётр.

– Куда миску-то, баб Сима? Заплот починил, инструмент на место положил, со стайки вышел, глядь, Ольга из ледника с соленьями. Дрожит вся.

– Так к столу и неси. Куда ж ещё? Для этого и посылала её в ледник-то, – ни словом, ни интонацией не выдав её секрет, ответила Серафима Евгеньевна, и мысленно вспомнила дочь Машу.

– А Машенька моя не ревнивая была. А к кому ревновать-то, коли Леонид Самойлович, зять мой, пылинки с неё сдувал? Никого знать и видеть не хотел рядом с собой кроме доченьки моей Машеньки. Мирно жили, душа в душу. Если бы не война и не случись переворот, то и сейчас жили бы и радовались. Где сейчас покоятся косточки их, одному Господу известно. А Петенька, сыночек их, статный и красивый вырос, весь в отца, и тоже герой.

Нет уже дочери Марии и зятя моего Леонида Самойловича. До полковника дослужился. Скрывался от большевиков, будь они неладны, всю жизнь перевернули. Как в июне двадцать третьего ушёл, так и сгинул где-то, а вместе с ним и Машенька моя, душа горемычная, – мысленно проговорила и перекрестилась. – Оба бесследно пропали. Слава Богу, сынок Петя часто навещает. Спокойный, приветливый, на службе уважали, одних грамот полный комод, а вот кому-то из начальства не угодил, и сослали из города в село. Да, оно и лучше. Там-то ему спойше… вдали от начальства. Сам себе начальник. Сказывал, начальником всего района стал, большой человек. Теперь вот сынок их, внучек Володя здеся. Навещает. А Петенька с женой Людмилой прижился уже там и не хочет ворочаться в город-то, а звали обратно, сам сказывал. Хорошая жена у сына, спокойная, хозяйственная и дети ихние, внуки мои Владимир и Люба, уважительно ко мне. Владимир-то, правда, здеся сейчас, в начальниках ходит, а всё одно такой же ласковый и добрый.