Честь имею. Россия. Честь. Слава

– А когда оно будет? Твоё время! Когда состаримся? Если бы наши родители думали как ты сейчас, то нас бы не было. Испокон века на земле идут войны и катаклизмы всякие, а дети рождаются! А ты не хочешь понять это. А если понимаешь, то я не понимаю тебя, – легко ткнув мужа в лоб, проговорила Зоя. – А того подумать не хочешь, что мне двадцать семь лет… и ты не юноша, тридцать второй пошёл… уже.

Посмотрев на жену и улыбнувшись, Пётр ответил:

– Тебе, значит, всего двадцать семь, а мне уже тридцать второй, а ведь с твоего дня рождения прошло семь месяцев, а от моего всего пять.

– Да, ну тебя! – обидчиво скрестив руки под грудью, ответила Зоя и, отвернувшись от мужа, задумчиво всмотрелась в бескрайнее поле Приамурья с густо стоящими на запорошенном девственном снегу хвойными деревьями в окружении безлистных кустарников. – Красиво! – проговорила и, улыбнувшись своим чувствам, запела свою любимую песню.

Что ты, белая берёза,Ветра нет, а ты шумишь?Ретиво моё сердечко,Горя нет, а ты болишьТы узнай меня, милёнок,По широкой полосе:На мне платье голубое,Лента алая в косе.

Душевное пение жены, угольный запах паровозного дыма, настоянного на хвое проносящихся за окном елей и сосен, ввели Петра в лирическое состояние. Ему тоже захотелось петь. И он мысленно запел свою любимую песню о паровозе несущемся в коммуну, вплетая её припев в песню Зои.

Только в доме украшенье,Когда солнышко взойдёт.Только сердцу утешенье,Когда миленький придёт.Наш паровоз, вперед лети!В Коммуне остановка.Другого нет у нас пути —В руках у нас винтовка.Мои щёчки, что листочки,Глазки, что смородинки…Давай, милый, погуляем,Пока мы молоденьки!Наш паровоз, вперед лети!В Коммуне остановка.Другого нет у нас пути —В руках у нас винтовка.

– Каламбур, но в такт, – мысленно улыбнулся Пётр.

Почувствовав лирический настрой мужа, Зоя приклонила голову к его плечу, и в этот момент Пётр явственно почувствовал аромат жены, и ему так сильно захотелось вдохнуть его, что он не сдержался и уткнулся лицом в её пышные груди.

Зоя вздрогнула, охватила Петра руками и с сильно забившимся сердцем ещё нежнее стала вести слова любви.

Хоть огонь горит и жарко,Но любовь – ещё жарчей.Хоть огонь водою тушат,А любовь – нельзя ничем.

Аромат! Сладостный аромат тела жены окутал Петра, подхватил его и унёс в 1928 год. Он, молодой офицер, три дня назад окончивший учёбу в Омской пехотной школе, приехал на родину – в Барнаул. Погостив у бабушки Симы два дня, на третий день отпуска решил поехать к отцу в село Старая Барда.

– И я с тобой, – подбоченясь, проговорила Зоя.

– Малявка ещё! Я буду рыбу удить с лодки, а ты можешь в воду упасть и утонешь, – ответил Пётр. – И вообще, уроки учи.

– Вовсе и не малявка! Сам такой! – гордо вскинув голову и рассыпав густые волосы по плечам, ответила Зоя. – Шестнадцать мне уже. И школу я окончила. Давно. Неделю назад. Вот!

Пётр мысленно улыбнулся, вспомнив тот эпизод.

– В то летнее утро Зоя и я сидели в лодке. Я смотрел на поплавок удочки, а Зоя, опустив руку за борт лодки, играла с водой. – Ничего я с тобой тут не поймаю, всю рыбу распугала, – сказал ей.

– А её тут вовсе и нет, – спокойно ответила Зоя и плеснула в меня водой.

– И вот тут меня как бы кто-то разбудил, окунув в неведомо откуда прилетевший сладостный аромат. Он был, как вспышка молнии. Первоначально я не понял, откуда донёсся до меня вскруживший голову эфир, но когда Зоя резко приподнялась с сиденья лодки, встала во весь рост, встряхнулась всем телом и запела, я понял, что так пахнет она, что это её душетрепещущий запах. И тогда я увидел Зою не девочкой, а девушкой, и очень красивой. Она была воздушной, летним утренним ветерком, вынесшим меня из незрелой юности в возмужание. Была как роса на траве, пробуждающая ото сна, когда ступаешь на неё босыми ногами. Я тонул в этом нечто волшебном, никогда в жизни не поглощавшем меня, чувствовал эту фантастически прекрасную ауру и впитывал её всем телом. Зоины феромоны кружили голову, заставляли замереть душу, влекли меня к её часто вздымающейся груди и алым губам, но никогда ранее неведомое и тайное останавливало меня. Этим неведомым было её девственное тело. Встряхнув головой, я снял с себя девичьи чары, попросил Зою присесть на скамеечку лодки, и погрёб к берегу, сказав, что в реке действительно нет ни одной даже малюсенькой рыбки.

Уткнувшись лицом в груди жены, Пётр с наслаждением впитывал их аромат, и сердце серебряными молоточками стучало по вискам, требуя сделать то, о чём постоянно и настойчиво просила жена. И он готов был уступить её естественным просьбам, но кто-то извне потребовал от него быть непреклонным в своём решении.

Зоя чувствовала биение сердца мужа и пыталась удержать его голову на своей груди, но её стремление завладеть им было безуспешно.

– Не сейчас. Не сейчас, Зоя, – остановив своё желание близости с женой, произнёс Пётр, отстраняя голову от её груди.

– Но почему? – спросила она.

– Не сейчас, и не здесь. Я не готов.

Слова мужа больно задели Зою. Отстранившись от него, через силу улыбнулась.

– Двадцать лет… мне было всего двадцать лет, а тебе шестнадцать. Помнишь, я называл тебя мялявкой! – остужая накаляющуюся обстановку, проговорил Пётр. – Ты обижалась, хмурила брови и отвечала «Вовсе и не малявка! Сам такой!» – А потом кружилась и пела про черноокого удальца молодца. Помнишь?

– Я-то помню. А вот то, что ты помнишь, приятно! – ответила Зоя и, не держа обид на мужа, звонко запела вспомнившуюся ему песню:

Чернобровый, черноокий,Молодец удалой,Полонил моё он сердце —Не могу забыти.Как понять такую радость,Что меня он любит?Побегу ему навстречу,Крепко обниму я.

– А вот подумай, зачем дана людям любовь? – прервав пение, Зоя пристально посмотрела в глаза мужа. – Вооо! Ничего-то ты не понимаешь! Все вы такие…

– Какие? – в удивлении скривив губы, проговорил Пётр. – И кто все? – уже ревниво.

– Давай, давай! Что уж теперь! Сидишь, как этот… прям, как стратег и мыслишь. Нет, чтобы поговорить со мной, спросить, чего я желаю. Ты хоть понимаешь, где мы сейчас и куда едем?

Пётр впервые видел жену такой. Обычно весёлая, уступчивая, не строгая, покладистая и вдруг выговор.

– Зоюшка, ну, что ты право? – пытаясь сгладить в душе жены вдруг взбурлившую волну, примирительно проговорил Пётр. – Это наверно, – задумался, – наверно колёса, – бросил первое, что пришло на ум, – стучат и стучат… У меня тоже голова разболелась.

– Хватит юлить… голова у него… Мозги у тебя, вот!

– Чего мозги? – удивился Пётр.

– А того! Набекрень! – встряхнув плечами, тонко улыбнулась Зоя. – Всё одни и одни, да офицеры твои!.. Мне что… с ними нянчиться что ли?

– А они при чём? Нянчиться?.. Не пойму! – Сказал и тотчас понял, о чём говорит жена.

И вообще, я спокойная до поры до времени, но могу и взбелениться! Ты меня ещё не знаешь. Не знаешь, на что я способна!

– Интересно, на что способна моя миленькая девочка? Ну-ка выкладывай! – притворно нахмурившись, но с улыбкой на губах, потребовал Пётр.

– А вот, на то! И всё тут! Не буду тебе суп варить. Ешь свою кирзовую кашу… в столовке своей командирской! Тиран ты этакий!.. Ребёночка хочу! Вот!

– Что, прям, сейчас что ли?

– А кто тебе мешает? Одни в купе.

– А если кто войдёт?

– Как войдёт, так и выйдет! И ещё за дверью сторожить будет!

– Сторожить! – засмеялся Пётр. – Скажешь тоже… и не могу я так…

– Значит, всё, коли не можешь! И не приставай ко мне больше. Деревянная твоя голова!

– Как чурбан что ли?

– И как чурбан тоже!.. Как пень! – резко. – Вот!

Громко засмеявшись, Пётр вплотную придвинулся к жене, обнял её и, прямо глядя в её глаза, сказал, что обязательно решит этот вопрос.

– Какой вопрос? Говори прямо, не юли! И не вопрос это, а твоя обязанность!

– Зоюшка, вот приедем на место, тогда обязательно! Правда-правда!

– Ага… заюлил! Смотри мне, – показала кулак. – Я тебя за язык не тянула.

– Какой уж тут язык?.. Вот те… – поднял руку, чтобы перекреститься, но тут же опустил её на своё колено.

– Всё с тобой понятно, товарищ орденоносец. Побожиться и то не можешь! Вот заведу себе любовника, будешь знать, как водить любимую жену за нос. Или нелюбимую? Смотри у меня! – Помахала кулаком возле носа мужа. – Не забывай, что я врач. Быстро отхвачу что след и что не след! – проговорила, улыбнулась и вновь запела песню об удалом молодце.

Обойму я молодого,Парня удалого.Объясню свою любовь я —Авось умилится.Не ходить бы красной девкеВдоль по лугу, лугу,Не любить бы красной девкеХолостого парня.Я за то его любила,Что порой он ходит,Поутру раным-раненько,Вечером поздненько.Чтобы люди не сказали,Ближние не знали,Про меня бы молоденькуОтцу не сказали.

– А последний куплет петь не буду! Вот! – проговорила Зоя и, нахмурившись, надула губки.

– А я сам допою, – улыбнувшись, ответил Пётр.

Чернобровый, черноокий,Залихватский молодец,Полонил твоё сердечко,Вот такой я удалец!

– Невпопад и не в лад. Нет таких слов в песне. Вот!

– А теперь будут! – ответил Пётр и поцеловал жену в её алые губы.

– Граждане пассажиры, поезд прибывает на станцию Куйбышевка-Восточная, – пронёсся по вагону охрипший от простуды голос проводницы.

Пойду куплю газеты, – проговорил Пётр, приподнялся с полки и, посмотрев на жену, спросил, что купить из продуктов.

– Купи горячей картошечки, молока, хлеб, консервы какие-нибудь рыбные, баночки четыре и солёных огурцов.

– Огурцоооов… солёёёных?.. – удивлённо приподняв брови, протянул Пётр.

– Не вздёргивай брови, – поняв удивление мужа, проговорила Зоя, – ничего такого нет! Стала бы говорить… Как бы не так! Вообще не подпустила бы к себе!

К вздёрнутым бровям Петра прибавились широко раскрывшиеся глаза.

– А я уж было… И почему это вдруг?

– По кочану и по картошке! Вот почему! И иди уже… он было! – махнув рукой, проговорила Зоя и улыбнулась.

Надев шинель, Пётр вышел из купе.

– Испугался! – вслед мужу тихо проговорила Зоя и засмеялась, но мысленно и с грустью.

Вагон курьерского поезда №1 остановился напротив небольшого деревянного здания, на фронтоне которого под остроугольной крышей Зоя прочитала «Куйбышевка-Восточная».

– Вокзал, малюсенький, как и везде! Ничего тут Петя не купит. Тут, поди, и магазина нет. Но чистенько, снега почти нет… Бегут… бегут!.. – выискивая мужа среди пассажиров, устремившихся к зданию вокзала, мысленно говорила Зоя. – А где он? Понятно… как всегда последний. Придёт с пустыми руками. Картошечки захотела… горяченькой! – хмыкнула. – Хоть бы корочку хлеба принёс. Не удосужился купить перед отъездом, а ведь говорила: «Не забудь, купи!» – Купил, называется.

Хилое ноябрьское солнце, вяло играя своими серыми лучами на снежных проплешинах подмёрзшей земли, отбрасывало тусклые блики на окна вокзала и терялось в их наледи. Мрачность, серость, тоскливость навевал этот осенний пейзаж на Приамурье, и даже красные плакаты со здравницей коммунистической партии, и портреты Сталина и Ворошилова, усевшиеся на металлические столбы ворот вокзала, открывающих вход в город, не расцвечивали его. Красочен и богат дальневосточный край, всё в нём есть: разнообразная живность, – тигры, козы, фазаны, цветёт он и сияет всеми красками радуги от красных маков до фиолетовых ирисов, лимонника, винограда. Да, только ли это? А Амур? Одна только многопудовая калуга заслуживает уважения, не говоря о килограммовых верхоглядке, сиге и осетровых.

– Что плакаты и портреты, и даже это захудалое здание вокзала? Россия, вот главное! Богата моя страна, но много, очень много жадных глаз устремлены к ней, поэтому и укрепляет Советское государство её границы. Может быть и прав Пётр, говоря, что рано заводить детей, – смотря из окна купе на бескрайнюю ширь, открывающуюся за зданием вокзала, думала Зоя Андреевна, молодая двадцатисемилетняя женщина, но тут же встряхнула головой, как бы снимая пелену с глаз, и утвердила своё.– А как без них? Без детишек? Испокон веков женщины рожали, несмотря на невзгоды и войны. А когда детей нет, когда женщины не рожают, то и биться с врагом не за кого. Не нужна никакая сеча? Вот и получается, что не прав ты, Петенька. Не прав, говоря, что рано. Без детей жизни нет. Детей рожать никогда не рано, дорогой ты мой! И это понимают товарищи Сталин и Ворошилов, и наша коммунистическая партия, поэтому и укрепляют наши границы. А ты, Петенька, хоть и большой, но глупенький у меня мальчик! – сказала и улыбнулась.

– Огурцов нет, картошки нет даже сырой, – зайдя в купе, проговорил Пётр. – Такие вот дела, Зоюшка, – цыкнул губами, как в детстве мальчишкой, когда что-то не получалось, подошёл к столу и выложил на него из авоськи 4 банки рыбных консервов, две булки ржаного хлеба, четыре пачки песочного печенья и два объёмных бумажных кулька. – И откуда им тут взяться… огурцам и картошке? Город маленький, население чуть больше тридцати тысяч. Живут, как придётся… дарами леса и реки. Спросил, почему плохо с овощами? Сказали, что лето короткое, не вызревают они здесь, а если кто и выращивает, так в теплицах, и только для себя. Так что, извини, милая, – Пётр развёл руками. – А вот «Красная Звезда», «Огонёк» и «Крокодил» это, пожалуйста. Спасибо и на этом.

– Нет огурцов и картошки, хлеб есть и консервы с моим любимым сигом. А это что? – Развернув кульки, Зоя ахнула. – Конфеты! Петенька, дай я тебя расцелую! Какой же ты у меня молодец! Мои любимые! Вот, знаешь же чем взять! «Белочка» и «Мишка на Севере». Только куда же столько?

– Дорога длинная… и вовсе не много, всего по полкило… каждых. Хотел купить коробку конфет «Балтика». Куда там… Разобрали ещё неделю назад. Этих, – Пётр взглянул на стол, – и то уже почти не осталось. Вот и подумал, куплю, кто знает, как там дальше. Схожу к проводнице, закажу чай.

Машинист паровоза подал один длинный сигнал и через несколько секунд поезд, дёрнув сцепкой, стал набирать скорость.

И вновь огромное, необжитое пространство потянулось за окном купе. Бескрайние поля с далёкими на горизонте сопками перемежались с колками, лесными просеками и полянами, чередовались с другими маленькими и большими сопками. Всё это великолепие было девственно и свежо, и эту чистоту укрывало сияющее на солнце белое покрывало рано наступившей зимы – снег.

– Красота-то какая, Петя! А простор… Вот сейчас взяла бы всё разом и поглотила, – выплёскивая положительные эмоции, Зоя раскинула руки, и нечаянно ударила мужа, читающего газету рядом с ней на одной полке, по лбу.

– Ах, так! Простор говоришь. Конца и края нет! Ну, держись! – воскликнул Пётр и, медленно поднявшись, пересел на противоположную полку.

Зоя часто заморгала, а Пётр, развернув газету на столе, разгладил её руками и, мысленно улыбаясь, сделал вид, что вновь увлёкся её чтением, но уже через минуту громко засмеялся и…

Всё вспыхнуло молниеносно, но длилось долго обоюдно страстно и сладостно.

Потом они снова пили чай и говорили о том, как будут прекрасно отдыхать на Алтае в кругу родных и близких им людей.

А за окном купе проносились села и деревни, лесные массивы и урочища, поля и горы, как улетающие в прошлое секунды, минуты и часы, дни, недели и годы, в которых были этапы пройденной жизни двух молодых, красивых людей. Этапы, пока ещё короткие, с тревогами и радостями, а впереди им виделась долгая жизнь в сияющем радужном свете, но в жизнь сегодняшнего дня, пока ещё мирную, уже пробивались тревожные звуки. Они неслись из газет и журналов. Одну из таких газет, «Красная Звезда» №60 от 15 марта 1939 года, открыто говорящих о возрастающей опасности извне, задумчиво читал Пётр.

– Восемь месяцев как один день. Хотя… один ли!.. Госпиталь, долгое лечение после ранения и… бессрочный отпуск, а если подумать, – Пётр мысленно тяжело вздохнул, – увольнение из армии. Так-то вот, товарищ Парфёнов. Дали тебе звание подполковник и вали на все четыре стороны! Не нужен ты больше родной Красной Армии.

– Ну, вот! Опять задумался! – увидев отрешённый от реальности взгляд мужа, проговорила Зоя и потрясла открытой ладонью перед его лицом. – Очнись, любимый муж. Опять тоскуешь об армии? Никуда она от тебя не убежит. Бессрочный отпуск – это всего лишь отпуск, а не увольнение. Такими боевыми орденоносными офицерами страна не разбрасывается. Подлечишься и снова в строй… и я с тобой в какой-нибудь новый гарнизон.

– Не об этом я думаю, Зоюшка, хотя и об этом тоже. Сейчас всё обстоит значительно сложнее и тревожнее. Почти наизусть знаю речь Ворошилова на 18 съезде ВКП (б), но вот только сейчас призадумался. – Пётр помял подбородок. – Слишком много в ней победных реляций и мало анализа боевой готовности страны. Не скажу, что речь Климента Ефремовича пагубна для армии и государства, но в ней слабо показаны недостатки в армии, с которыми нужно бороться. Понимаю, нельзя сейчас паниковать и раскрывать врагу наши слабые стороны, но в таком случае, зачем уничтожать боевой кадровый состав армии и флота.

Зоя внимательно слушала мужа и ничего не могла понять. Ей казалось, что всё в стране делается правильно. Есть враги государства, они должны всенародно осуждаться и стоять перед справедливым советским судом.

– А вот в «Огоньке», – Зоя погладила журнал, лежащий на столе рядом с ней, – в статье «Частное дело» написано: «Враги нащупывают у нас самые слабые места». И я верю, что так оно и есть. Много у нас ещё врагов. В журнале рассказывается о хорошей спортсменке, красивой девушке, комсомолке, потерявшей комсомольский билет. Потеряла его на гулянье в Стрельне. Так она думала и об этом сказала подруге. Подруга бдительной оказалась. Выяснилось, что не теряла она билет, а выкрал его враг, и этот враг – её муж. Что уж тут говорить о чужих людях. Нет, всё правильно, Петечка, врагов нужно изобличать и строго судить по нашим справедливым советским законам, – ответила Зоя.

– Согласен с тобой, Зоя, – ответил Пётр. – Есть у нас внутренние враги. Они не менее опасны внешних, и с ними борется весь советский народ. Но я не могу понять, как можно зачислись в список врагов преданных стране офицеров, которые проливали свою кровь и стояли за Советскую Россию с самого первого дня её создания?! Вот читал речь наркома обороны и пришёл к выводу, не миновать нам войны с фашистами. Все против нас ополчились. А с кем давай отпор врагу? Вот у меня в полку одни сопливые пацаны, обученные абы как на курсах и сразу получившие взвода и роты. Да, что у меня? – махнул рукой. – Во всех полках Краснознамённого Дальневосточного фронта более половины офицерского состава обучены недостаточно хорошо. Спрашивается почему? Ответь. Вот и я не пойму, Зоюшка.

А вот с выводами Климента Ефремовича согласен. Он прямо сказал «…бросается в глаза большой коэффициент мобилизационного развёртывания армий военного времени… Это свидетельствует о катастрофической напряжённости всех стран в самом начале вступления их в войну». И Ворошилов приводит рост военных бюджетов фашистских стран в процентах к настоящему времени с 1934 года. Германия с 21% до 67, Япония с 43,4 до 70, Италия с 20 до 52. Здесь же Польша, Англия, США и Франция.

И дальше он говорит: «Вследствие этого ничем не сдерживаемого бешенства вооружений и тех запутаннейших и глубоких противоречий капитализма, о которых докладывал товарищ Сталин, международная обстановка к настоящему времени сложилась таким образом, что новая всеобщая империалистическая война стала неотвратимой».

Мы кому-то мешаем, рвёмся захватить чужие территории? Ведь нет же этого, своего хватает! Мировая буржуазия, будь она неладна, – Пётр нахмурился в негодовании, – стремится разорвать нас на куски и поглотить их, чтобы не осталось и название нашей страны. Только ничего у вас не выйдет, господа… – Пётр хотел произнести – хорошие, но передумал и, ударив ладонью по газете, проговорил, – нехорошие.

Слышишь, Зоя, что говорю, война неотвратима, а у нас… А! – махнул рукой, – маршалов… так-то вот! Проценты хорошо изложил, а со словами о боевой готовности в корне не согласен! Послушай, зачитаю выдержки из его речи.

«Мы знаем, теперь больше чем когда-либо, что только постоянная подлинная боевая готовность Красной Армии и Военно-Морского Флота может служить надёжной гарантией от всяких военных авантюр против Советского государства, только этим путём, путём ещё большего укрепления и совершенствования военной силы Государства можно обезопасить себя от грязных фашистских попыток легко поживиться за счёт нашей страны, попыток путём военных нападений нарушить территориальную целостность Советского государства».

– И вот слушай, Зоя, что он ещё говорит о кадрах в Красной Армии: «Кадры решают всё», и одновременно с этим: «В период очищения Красной Армии от мерзких людей, изменивших своему Государству и боевому знамени, фашистские и прочие империалистические агрессоры подняли бешеный вой на весь белый свет об ослаблении военных кадров, снижении вследствие этого, боевой мощи Красной Армии…»

И далее конкретно указывает врагов. «Господам фашистским заправилам и их приказчикам было бы приятнее, если бы подлые изменники тухачевские, егоровы, орловы и другие продажные канальи продолжали орудовать в наших рядах, предавая нашу армию, страну».

– Тухачевский, Егоров, Блюхер – враги? Что-то здесь не то! И далее Ворошилов говорит о победе Красной Армии на Хасане и ни слова о маршале Блюхере, командующем дальневосточным фронтом.

Нет теперь ни Василия Константиновича, ни Краснознамённого Дальневосточного фронта. Расформировали его в сентябре прошлого года. Вот тебе, Зоюшка, и усиление обороноспособности страны. Оставили 2 армии без руководства на местах, непосредственно подчинили их Наркомату обороны СССР, которое сидит в Москве, и это при усилении активности японского милитаризма на наших дальневосточных рубежах. И едем мы с тобой, родная, в бессрочный отпуск, а попросту уволенные из рядов Красной Армии.

– Ты о себе подумай, Петя. Израненный весь, подлечишься, а дел для тебя найдётся и в Барнауле.

– Каких дел… военный я. Понимаешь, военный. Ничего не умею, кроме как воевать и обучать солдат военному делу. Мысли одолевают, а это выступление, – дотронувшись кончиками пальцев правой руки до газеты, – ещё глубже загнало меня в тупик. Как всё это понимать?

Зоя, не перебивая, внимательно слушала мужа. Знала, не надо его подгонять, сам во всём разберётся, всё объяснит и доскажет. И Пётр досказал.

– Вот скажи мне, Зоюшка, как написанное в этой газете связать с увольнениями из армии боевых офицеров и с выискиваниями врагов в нашей среде? Я говорю о связи выступлений на Внеочередной Пятой Сессии Верховного Совета СССР 1 созыва с действительностью. Я не знаю. А! – Пётр махнул рукой. – И ведь пишут во всех газетах, что кругом враги. Это что же получается, не осталось в стране преданный ей людей?! Врут, всё врут! Кругом враги, а они, – Пётр слегка вздёрнул голову вверх, – ослабляют армию.

– Пётр, ты очень громко говоришь, – положив руку на его ладонь, постукивающую пальцами по газете, очень тихо проговорила Зоя.

– Не понял, что громко?

– Кричишь, вот что! – уже чуть громче ответила Зоя. – И у стен есть уши. Сам говорил.

– Да-да, конечно, но… – А! – махнул рукой. – Трёх из пяти маршалов уничтожили! Это какой же урон нанесён обороноспособности страны. Колоссальный! Огромный!

Глубоко вздохнув, Пётр повернулся к окну.

Вечернее солнце, скрывшееся за горбатыми сопками, густо поросшими безлистным кустарником и голыми лиственными деревьями, озаряло небосклон алым пламенем и отливалось рубиновым полотном на тонкой плёнке снега, расстелившейся на всём пространстве, видимом Петром из окна купе.

– Зоя, посмотри, какое красивое и грозное небо, – повернувшись к жене, проговорил Пётр. – Оно тревожным рубином горит не только в высоте, но и уронило его на землю. Как бы предупреждает нас о чём-то очень опасном.

– Красиво и загадочно! И действительно вызывает в душе какую-то необъяснимую тревогу, – ответила Зоя, придвинувшись к мужу и уложив голову на его плечо.

Они молча смотрели на алое зарево. За минуту до своего затухания, небесное пламя вспыхнуло золотом и через миг горбатые сопки, и снежное поле заискрились радужными брызгами. Взмыв ввысь, искры рассыпались по всему небосклону и вспыхнули на нём рубиновыми звёздами. За рубиновыми звёздами вспыхнула серебром тонкая россыпь далеких звёзд. Упав мелкой пыльцой на окно купе, россыпь игриво подмигнула ему и угасла. Миг и плотное чёрное полотно ночи упало на поле, сопки и мчащийся в новую жизнь поезд. Грозное небо, грозное время!

На шестые сутки курьерский поезд №1 Москва—Владивосток прибыл на станцию Новосибирск. Пройдено немногим более половины пути до конечной станции. Пройдены Байкал, Чита, Иркутск, Красноярск. Преодолено великое по ширине и изумительное по красоте российское пространство, но необжитое, малозаселённое и местами всё ещё разрушенное гражданской войной.

Глава 2. Беги, Пётр, беги!

Звонко брякнула щеколда калитки ворот дома №16а на улице Чехова.