Далеко в стране Колымской, или Золотодобытчики

– Не знаю, Володя, насколько сильно я тебе понравилась, но одно знаю, ты меня уже не забудешь.

Владимир молчал, и был согласен с Евдокией в этом полностью. Всё, что с каждым случалось первый раз в жизни, запоминалось, если не на всю жизнь, то надолго.

Владимир видел, что, если Евдокия играла, то никогда не переигрывала, а если это была не игра, то, значит, она обладала природным тактом. Можно было это назвать и женской хитростью, но как бы ни называть эту черту её женского характера, в конечном результате им было хорошо.

– Ты отдохнул, милый? – спросила Дуся, лаская его.

Во всяком случае, я готов. Хмель и возбуждение заставили её порозоветь, глаза Евдокии заблестели, о таких мгновениях она говорила: «Понеслась душа в рай!»

Предпоследняя ночь закончилась серым и дождливым рассветом.

– Давай поспим до обеда, – предложил Владимир, чувствуя, что каждая клеточка его организма просит долгожданного отдыха, сладкого сна.

Проснулся он, как очнулся от недолгого забытья, потянулся и заметил, как дневной свет проникает в отодвинутый угол занавески окна. Евдокии рядом не было, не было её и во времянке. Одевшись, вышел на улицу. Темные, лохматые тучи плыли, задевая вершины сопок, а южнее городка висела сплошная завеса дождя. Было ветрено и прохладно, холодная вода и холод улицы окончательно согнали с него дрёму.

– Куда же она ушла? – подумал Владимир, растираясь полотенцем, растёрся, открыл дверь и включил электрочайник.

Вошла Евдокия с чашкой дымящейся картошки:

– Проснулся, – обрадовалась она, – я вот сварила на обед картошечки, груздей наложила тарелку. На немой вопрос Владимира, – объяснила: – Марину я к себе отправила, сама здесь хозяйкой побуду. Завтра ты уедешь, Марина домой к себе придёт, я уйду к себе и будет …

Она смахнула слезинки, поставила столик к койке и принялась его накрывать. Пообедали быстро и почти без разговоров.

– Ты часа два отдохни один, мне нужно кое-куда сбегать, Марина просила, может быть, вернусь быстрее, – сказала и ушла. Владимир же завалился просто полежать, однако сытая усталость сморила его и скоро он начал летать. Поначалу он как маленький ребенок попробовал взлететь как воздушный змей против ветра, боясь подняться выше изгороди, боясь упасть и расшибиться. С первой же попытки страх исчез, и каждое новое повторение полёта приносило уже не страх, а сладкое чувство свободы. Он парил, он чувствовал своё существо, и он в полёте управлял им. С каждым разом он взлетал всё выше и улетал всё дальше, полёт захватил его и вызывал в каждое мгновение чувство душевной сласти. Когда Евдокия его разбудила, сразу не мог понять, – где он и что с ним.

– Что с тобой, милый? – спросила Евдокия с тревогой.

– Со мной? – спросил он, сел и огляделся. Заставила ты меня с высот опуститься на грешную землю, летал я, Дуся, так сладко летал, что слов нет описать, как мне было хорошо, пожалуй, так хорошо мне бывает только с тобой.

– Во сне летал? – спросила Дуся.

– Не наяву же, – улыбнулся он и встал.

– Это хорошо, – объяснила Евдокия, – летать хорошо.

Сырой и серый день угасал.

– Ты знаешь, куда я ходила?

Владимир пожал плечами, мол, не знаю и знать не хочу. Евдокия улыбнулась и подала ему бумажки, Владимир развернул и увидел, что это билеты, один на автобус, другой на поезд до Иркутска в плацкартном вагоне.

– Ты что на станцию моталась?

– Зачем? Просто мне выполнили спецзаказ, сюрприз мой тебе, чтобы ты не мотался по вокзалу.

– Спасибо, Дусенька, – проговорил он и хотел достать деньги.

– Не обижай, Володя, – попросила Евдокия, – ты студент, лучше мне телеграмму отправь, что доехал, напиши: «Дома».

– Дусенька, мне, понимаешь ли, неловко перед тобой.

– Не думай, милый, об этом, а думай, что это наша с тобой последняя ночка, конец нашего с тобой праздника, – сказала и пошла, проверить, якобы, запоры на домике Марины Егоровны. Вернулась с припухлыми глазами, и молча, налила выпить.

– За всё прекрасное, Володя, за то, чтобы ты на следующий год приехал сюда ещё раз, – сказала и первая выпила стопку, прошептав: – Уедешь, напьюсь.

– Завтра ты, Володя, покатишь в большой город, писать будешь?

– Зачем, Дуся?

– Да, ты прав. Хоть мне и хотелось бы изредка получать от тебя короткие весточки. В жизни всё может быть, милый,– проговорила Дуся и прижалась к Владимиру.

– Да, писать не надо даже от лишних разговоров. Не надо. На следующую весну я поеду к своему охламону, может быть встретишь в Иркутске на вокзале, чтоб на тебя взглянуть краешком глаза,– попросила она. Писать я тебе тоже не могу, но как сообщить?

– Напиши мне по адресу: Иркутск, главпочтамт, до востребования, это не далеко от института, на улице Степана Разина, я туда заглядываю изредка в сберкассу.

– Денег много?

– Коплю, Дуся, на костюм, но что-то никак не копится,– со смехом объяснил он,– вроде двое, а дыр!

– Я вот, милый, удивляюсь нашему правительству. Работягам не платят, пенсионерам дают крохи, вам, если даже питаться нормально, то тоже не хватает, куда у нас деньги уходят?

– Дусенька, – взмолился Владимир,– забудем на сегодня обо всех наших заботах, давай, молча, полежим.

Дважды просить её не надо было, когда надо было полежать, причем вдвоём. Она выключила свет и легла рядом.

– Если бы мы, Дуся, с тобой стали мужем и женой, ты, наверное, не смогли спокойно спать ночами?

– Да нет, миленький,– засмеялась она,– я бы перестала быть хроником, всё пришло бы в норму и мы бы спали с тобой вполне мирно.

Потом он не мог восстановить во всех подробностях эту ночь, они с ней безумствовали, отдавая друг другу и ласки и силу.

И вот настал миг разлуки. Владимир собрался, Евдокия сказала: – провожать я тебя не пойду, через час твой автобус, я тут всё приберу, дождусь Марину и пойду отсыпаться. Спасибо, милый, за всё, а теперь иди. До свиданья. Иди, милый, и не оглядывайся.

Вечером, когда закат ярко горел над забайкальскими сопками, Владимир сидел у окошечка в вагоне поезда, ни о чём не думая, смотрел на мокрые жёлтые берёзы. Здесь ему пришла на ум мысль. «Человек, – думал он, – как магнитная стрелка, которая стремится всегда повернуться к магниту, если он рядом, если поднести к стрелке другой магнит, то стрелка начнёт метаться, пока один, наиболее сильный, не притянет её». Он и Дуся оказались стрелками, каждый между двумя магнитами, причём уже, как прежде, Галка не притягивала его, наоборот, ему казалось, что если не полностью, то своей большей частью душа осталась у Дуси. «Как она там?» – думал он. Наверное, отсыпается.

Когда вконец стемнело, он забрался на полку и произнёс: «И так, Коршун Владимир Константинович, закончилась твоя первая производственная практика». Поезд шёл на запад, вагон качало, и скоро Владимир крепко спал.

Глава 15

Судьба, судьба. У одних она пишется золотом, у других слезами и горем. Видимо, кто-то или что-то ведет по жизни каждого с самого его рождения. Ведет по заранее начертанному пути и отмеренному для каждого, кто вступает в эту жизнь. Правы те, кто утверждает: «Кому сгореть, тот не утонет». Эта поговорка появилась во времена, когда люди жили размеренной жизнью и никуда не спешили. Если в старые добрые времена люди массово гибли в основном от эпидемий, войн, пожаров, и это воспринимались как божье наказание за грехи людские, то пришедший прогресс принёс новые, невиданные ранее катастрофы, связанные с техникой, внеся неразбериху – а божье ли это наказание? Владимир, решивший связать свою жизнь с горнодобывающей промышленностью, знал и на себе успел испытать, одну беду технического прогресса.

Много ещё тайн в мире, и самая великая тайна – это сам человек, кто он, откуда и куда идет: то ли творение Бога, то ли самое умное и удачливое животное? Рождение – жизнь – смерть, схема довольно-таки парадоксальная. Сначала дать жизнь человеку, вырастить его, накачать человека физической силой, знаниями, развить его интеллектуальные способности до немыслимых высот и однажды под этим всем подвести финишную черту – не парадокс ли? Понятно, что тело, состоящее из клеток, уйдет туда, откуда всё это вобрало в себя, но куда должен уйти интеллект, ум, знания?

Едва мысль любопытного студента 50-х годов доходила до пределов марксистско-ленинской философии, за которыми начинали вырисовываться: Бог, душа, судьба с её неминуемым роком, так следовала команда: «Стой! Далее ни-з-з-я, далее мистика и всё чуждое самой верной и самой правильной философии в мире!»

С самого рождения Владимир слышал, что человек сам творец собственного счастья, что сам человек держит счастье в своих руках. Например, если человек попал в тюрьму, то значит, в этом виновен только сам. Коршун был любопытным и в институте быстро докопался, что кроме самой правильной, самой мудрой и непогрешимой философии существует ещё философия, которая допускает в себе бога, как творца мироздания. Начал интересоваться, но литературы не было, однако вопросы были, и он начал задавать их молодому преподавателю марксистско-ленинской философии.

Как-то начал издалека: «Родился на золотом руднике, где много золота мыли еще до советской власти, при советской власти тайная добыча золота стала караться законом, этим воспользовались некоторые недобрые граждане города. Например, один затаил злобу на другого и решил избавиться от своего врага. Подкинул намеченной жертве золото и через некоторое время написал донос о том, что гражданин такой-то тайно моет золото, чем подрывает мощь государства, а прячет он это золото там-то, и описывал место, где сам его спрятал. Письмо отправлял, естественно, без подписи. В органах письмо читали и реагировали быстро, выписывался ордер на обыск. А в случае обнаружения похищенного золота и ордер на арест. В понятые иногда брали и самого доносчика, милиция приходила, для вида немножко искала не там, но вскоре, пригласив понятых, извлекали из схоронки металл, и составлялся акт. Вскоре был суд, и давали «за укрытие золота» срок».

У меня возникает по поводу такого приговора два вопроса.

Первый: как может быть человек кузнецом своего счастья, если он пострадал безвинно?

Второй вопрос: что это – нелепость или судьба?

Молодой преподаватель покраснел, как вареный рак, и заявил, что такого не может быть. Немного остыв, согласился:

– Ладно, допустим, это было, но это для нас, философов, это чистая случайность, которую нельзя распространять как закономерность.

– Согласен, – сказал Коршун, – пусть случайность, но для данного человека – эту случайность, можно назвать судьбой, против которой он бессилен?

– Пусть, товарищ Коршун, это будет судьба, как вы хотите это назвать, но я бы вам посоветовал: – не забивайте своей светлой головы чуждой нам философией.

Задал он этот вопрос неспроста, всё больше стал склоняться к неизбежной силе предопределения человеческих судеб и к силе предначертания судьбы. Часто нелепые случайности давали направление всей дальнейшей жизни человека. Почему на войне один гибнет в первые минуты первого боя, а другой проходит всю войну без ран, контузий и даже триппера?

То, что судьба развела его с Тамарой и свела с Галкой, тоже было не случайно, и, видимо, было кем-то или чем-то предопределено, то есть над каждым тяготеет свой рок, который бывает сильнее человека – игрушки каких-то высших сил.

Сама жизнь, то есть практика, всё более переставала соответствовать прекрасной официальной теории, не был соблюден принцип: от каждого по способностям – каждому по труду. Почему-то завскладом жил богаче честного трудяги, продавец пива имел личную автомашину, а рабочий довольствовался общественным транспортом, у повара-ворюги, который воровал у нищих студентов, при мизерной зарплате было всё, а студент к концу учебы наживал только гастрит, а то и язву. Эти «почему» можно было продолжать до бесконечности. Однажды задал вопрос парням: «Так кто же плох – советский человек или государство?» На что Сан Саныч посоветовал больше таких вопросов не задавать.

– У нас же свобода слова, – оправдался Владимир.

– Володя, при всей нашей свободе слова можно попасть в тайгу на бесплатный лесоповал, ты меня понял?

Но самый, самый вопрос, который волновал студентов, которые ещё не испытали прелестей супружества, состоял в том, что должно лежать в основе семьи. Подавляющее большинство считали, что основа семьи – любовь.

Газеты пестрили объявлениями о разводах, и студенты часто спорили, – что это? Разочарование или ошибка?

– Вроде бы, – говорили одни, – мы живём в самом свободном обществе, где каждый волен вступать в брак только по любви, с другой стороны, как объяснить все разводы? Пьянки конечно дают львиную долю, но расходятся и по другим причинам. Одногруппники-фронтовики виновником разводов на 90% объявляли секс.

Всё светлое, о чём студенты узнавали от преподавателей, о чём мечтали, оказывалось не таким чистым и светлым, как бы хотелось это видеть. Любовь приводила к браку, рождались дети, появлялись заботы, появлялась нужда в тех подлых деньгах, которые не считались чем-то главным в жизни советского человека, но именно нехватка денег, нехватка средств не к жизни, а для нормального существования делала женщину бабой, которая как-то враз теряла привлекательность, элегантность, а главное – скромность. Из её лексикона исчезали нежные слова, и всё чаще слышалась отборная ругань, вначале в адрес мужа, а потом в адрес любого, кто задевал бабу или вставал у неё на дороге. Светлые мечты в короткое время становились грязной обыденкой, угнетающей человека. И главное, желание честно заработать быстро гасилось самим производством, и быстро гасло в самом работнике. Давать план выше было дуростью со стороны рабочих, даже "умерев" на работе нельзя было получить премию выше 40%. Регулярное перевыполнение плана «поощрялось» пересмотром норм в сторону увеличения.

Деньги несли благополучие и радость, отсутствие денег приносило зло, как вино в малых дозах радовало, так алкоголизм рушил семьи.

Практик со стажем Сан Саныч считал, что на одной голой любви семья не удержится. Если жена по ночам недовольна, то крепкой семьи не будет. С ним спорили, но он отвечал: «Поживёте – узнаете». Женщины разные: одной нужно раз в месяц, другой раз в ночь, а есть такие, которым и одного мужика мало. Пока с женщиной не поживешь, считайте, что вы её не знаете. Любовь, ребята, это красивая приманка, живут-то не с любовью, а с женой – женщиной, которой кроме любви мужика хочется. Любовь соединяет, а ночь проверяет прочность семейных уз, ведёт отбор семейных пар.

– Сан Саныч! А если я люблю девушку и до регистрации лишу девушку девственности, поживу и узнаю, что мы в постели не пара, не подходим друг другу, что делать? – спросил Зуйков.

– Как говорят в таких случаях, жопа об жопy, и кто дальше отскочит.

– Ну, я же лишил её девственности, кому она обесчещенная будет нужна?

– Кому надо будет, тот и возьмёт, – ответил Деревянкин равнодушным голосом.

– Подаст в суд и заставит меня жениться.

– Женись, мучайся, но рано или поздно вы разойдётесь.

– Сан Саныч, теперь другая сторона брака, допустим, она до меня десяти не подошла, так зачем мне такая, которая до меня познала уйму мужиков?

– Ну-у-у, это твоё личное дело,– кого брать в жены. Это крайность. На жену надо смотреть цивилизованно, как на равную. Она имеет право на свою личную жизнь. Иная после измены становится лучше ночами, опыт от кого-то переймёт, а что в этом плохого? Мы же изменяем, опыта набираемся.

– Сан Саныч! Ты что говоришь. Ты бы позволил, чтобы тебе жена изменяла?

– В открытую, конечно, нет, но следить не собираюсь. Я перед уходом в армию уговорил свою девушку, так сам только намучился и девку намучил. На фронте, с бабами понял, что такое опытная женщина и глупая девчонка.

Измена Владимира жене с Дульсинеей по всем канонам морали заслуживала всяческого порицания, но он с ней познал супружескую обязанность как искусство. С женой он такого не получал, он был в затруднении: стоит ли постоянно сдерживать себя или же хоть изредка искать женщин на стороне?

Вся его вина заключалась в том, что он со своим здоровьем, со своими возможностями хотел жену больше, чем она его.

Честность тоже оказалась не такая красивая штука, иногда лучше умолчать или сказать неправду во благо твоё же. Скажи он хоть часть правды жене, и… Он даже представить не мог, что могло последовать вслед за его правдой. Шла ломка его юношеских взглядов на жизнь, а из новых реалистических кусочков он выкладывал мозаичное полотно, которое не было таким красочным, каким он представлял его ещё недавно.

Владимир, как и Галина, успел полюбить Иркутск, очень нравился ему железнодорожный вокзал и привокзальная площадь, заставленная в то время бесчисленным множеством киосков и ларьков. Любил с него уезжать, но больше нравилось приезжать. Вокзал встретил его привычной сутолокой, суетой и гулом пассажиров, которые волнами накатывались на вокзал и волнами выкатывались на привокзальную площадь. Взяв такси, быстро доехал до дома, где его ждала Галка, которую он предупредил телеграммой. Обнялись, поцеловались, выскочила из дома Клава, поздоровалась, а жена стала забрасывать его вопросами:

– Что так задержался?

– Приболел.

– А что в вёдрах?

– Грибы, ягода.

– Ты не муж, Володя, а золото, как будто знал, что я так хочу груздей. Домой заезжал?

– Нет.

– А я не поехала тебя встречать, потому что готовилась к встрече. Жена, как показалось ему, похудела, почернела и стала даже чуточку миниатюрней, но он подумал, что после пышной Дульсинеи это ему просто, кажется.

– Тут к тебе Сан Саныч приезжал, интересовался,– где ты и что с тобой? Сказал, что, если задержался, то пусть сильно не беспокоится, их должны отправить на несколько дней на картошку, да и не все ещё явились

– А я и не боюсь, у меня больничный, а если и занимались, то нагоню. Пока Владимир умывался, Галина накрыла стол. Позвали Клаву, Мыколы не было. На столе появилась бутылка и под грузди все выпили по стопке.

– Кто солил? – спросила жена.

– Сам,– ответил Владимир, Галка подозрительно посмотрела на мужа, однако ничего не сказала.

Клава быстро ушла, сказав, что ждёт мужа, а ещё ужин не сготовила. Ушла, а Владимир с Галиной пили чай и разговаривали.

– Ты что же не соскучился? Хочешь?

– За лето отвык от тебя.

– Наверное, там крутил с какой-нибудь?

– Крутил всё лето,– равнодушно ответил он.

– С кем же? – подозрительно спросила жена, приготовившись услышать ответ.

– С проходкой, так наобнимаешься с молотком или крепёжником, что рад был месту после смены.

– А вообще-то ты похудел, Володя,– сочувственно сказала Галина и позвала: «Пойдём, а то мне завтра рано уходить». Владимир знал, что за всем этим последует, он должен был сейчас испытать и прочувствовать весь контраст между безудержной фантазией Дуси и холодной потребностью Галки, видимо,– подумал он,– подобная контрастная разница и разграничивает гениальность и серое ремесло, вроде бы женщины внешне одинаковые, а какая разница!

Кроме Коршуна опоздали многие, опоздали те, кто попал на денежные работы и должности. Некоторые заезжали домой, главное почти все привезли или справки, или иные оправдательные документы. Кибирев даже привёз справку, что он десять дней просидел на берегу реки Милки в ожидании переправы из-за обрыва плашкоута.

Несколько раз студентов возили на уборку картофеля, утром увозили, а вечером привозили, занятия начались только с середины сентября. Один день в неделю полностью забирала военная кафедра. Там любое отсутствие требовало оправдательных документов, на остальных же занятиях было более свободно, иногда, кроме запланированных «окон» в расписании, случались и непредвиденные перерывы из-за отсутствия преподавателей. Тогда парни играли в «кинга», другие читали, а некоторые даже умудрялись сходить в кино или побродить по городу. В конце октября в одно из таких окон Владимир пошёл в город и встретил Тамару, с которой довольно скромно поздоровались и некоторое время, молча, разглядывали друг друга.

– Дома был? – спросила Тамара.

– Дома я не был, у меня была производственная практика. А ты была?

– Была, тебя выглядывала, но мать твоя сказала, что ты не приедешь.

– Как твоя учёба, Тамара?

– Слава богу, конец уже виден и я даже с ума не сошла, весной я заканчиваю, Володя,– произнесла Тамара почти шёпотом.

Владимир промолчал, молча, проводил Тамару до общежития.

– Заходи Володя в гости.

– Обещать не могу, но будет возможность, загляну.

Иногда Владимир заходил в гости к одногруппникам жившим в общаге. Это был отдельный удивительный мир. С наступлением вечера начиналась настоящая студенческая жизнь. Коридоры гудели, двери хлопали, грелись электрические плитки, густели запахи. В электрощитах вместо пробок ставились гвозди, которые раскалялись почти докрасна. Но студенческий бог миловал. Постепенно шум стихал, и к часу ночи наступала тишина. Только в некоторых комнатах горел свет, картёжники играли на интерес, вели записи, проверяли теорию вероятностей.

Утром общежитие снова оживало. Заработанные на практиках деньги быстро и таинственно исчезали. Сытый сентябрь переходил в пост, иногда в строгий. Небогатые студенты завтракали чаем с сахаром, иногда с хлебом с маслом или доедали вчерашний суп, но супа часто не оставалось. Обедали каждый сам в столовой института, где обеды были дешевле, чем в других городских заведениях общепита. На три рубля дохрущевских денег вполне можно было заморить червячка.

Некоторые и одевались в складчину, копили деньги и, вытянув номер очерёдности, покупали нужную вещь для счастливчика. На свидание с девушкой одевались шикарно, но почти всё надетое было не своё, а взятое на время у ребят, бывало и так, что одетого парня избивали, рвали одежду, и тогда страдал не только избитый.

Пили студенты-горняки часто, много и в основном не чай, упивались так, что в воспитательных целях им прочитали закрытый доклад, читал начальник УВД города Иркутска. Оказалось, что в вытрезвителях города наряду с парнями отрезвлялись и девушки-горнячки. Попадало их в вытрезвители не так уж и мало, побольше, чем всех парней из дружественного финансово-экономического института. Это сильно развеселило будущих горняков, мол, наши девчата перепили финансистов.

Учился в параллельной группе бывший начальник погранзаставы, капитан в отставке Кайгородцев Алексей, мужик за тридцать лет, рослый и плотненький, наделённый, кроме физической силы, многими знаниями, как постоять за себя без оружия. Как он говорил, подсидел его же заместитель по политчасти, не поделили они с ним бабу, его чуть не отдали под трибунал, по его словам, грешки водятся за каждым командиром и начальником. В конце концов, его ушли, как он сам говорил, в отставку. С женой разошёлся и платил алименты из стипендии в размере 25%. В городе у него было несколько любовниц, самая любвеобильная и самая щедрая работала буфетчицей в ресторане «Сибирь». Её Алексей не любил, но не бросал, после каждого свидания она снабжала его и деньгами, и продуктами. Когда парни, как они сами говорили, однокамерники, пропивались, то начинали уговаривать, чтобы тот нанес визит к щедрой подруге. Алексей демонстративно вздыхал и уходил иногда суток надвое, приходил с большой сеткой и говорил: «Ешьте, чего ради товарищей не сделаешь, куда только свой член не засунешь».

– Ты бы, Алексей, женился, а нас бы усыновил, – смеялись парни.

Свадьбы горняки справляли группой, особенно прославились буровики. Если они хотели погулять, то организовывали свадьбу даже и с регистрацией брака, переженив чуть ли не всех своих холостяков. Когда желающих сочетаться браком не осталось, так же шумно, с гулянками начали справлять разводы.

Самое передовое советское студенчество было бедно, как церковные крысы, поэтому, чтобы жить, каждый вертелся, как мог. Кто женился, кто подженивался, кто подрабатывал, кто подворовывал, приторговывал, спекулировал, иных это приводило к знакомству с ОБХСС. А уж горняки-пятнадцатисуточники… Их было много. Перед сессией попал на 15 суток их товарищ, попал накануне экзаменов. Сан Саныч собрал делегацию фронтовиков, поехали в тюрьму, которая находилась в Рабочем предместье. Как глава делегации Сан Саныч задобрил, кого надо, дал расписку, и великовозрастный студент Борис Степанович Ульянов стал посещать экзамены на такси, которое ожидало его у дверей тюрьмы в дни очередной сдачи экзамена. Готовился он к экзаменам в камере и, на удивление самому себе, сессию сдал почти всю на отлично. Вот что трезвость с человеком делает.

– Мне просто не хватило суток, дали бы шестнадцать суток, стал бы отличником, – смеялся он, а ещё смешнее было реагирование на звонок из народного суда с просьбой о наказании Ульянова.

– Как это понимать, Ульянов? Ты вроде бы сидишь, отбываешь наказание, в то же время успешно сдаешь экзамены, что-то здесь не вяжется.