Далеко в стране Колымской, или Золотодобытчики

Завёл Владимир как-то разговор о колхозах с хозяйкой.

– А чего хорошего-то? Чего хорошего-то, сынок, от них? Хозяйства мужиков порушили, согнали всех в один колхоз, кто работал всегда, а кто век не работал. Не зря говорят, что бог лес не уровнял, а людей тем более. У нас здесь кто худо жил? Тот, кто работать не хотел, кто ленился. Ленивые, обычно, много и красиво говорят, так вот эти ленивые в скором времени повыбились в начальство, а непутёвые они непутёвыми и остались.

– При царе, Марина Егоровна, лучше жили?

– Ну как тебе, сынок, сказать? Питались намного лучше, а вот с одеждой, с одёвкой хуже было, не было электричества, тракторов, машин. Не было ни кино, ни радио. Но народ как-то душевнее был, не был таким жадным и был приветливее.

Бывшие колхозники – новые шахтеры радовались, что убежали из колхоза, опытных шахтёров работа не радовала, и они часто вспоминали недалекие сталинские времена, когда шахтёрский труд ценился и хорошо оплачивался. Теперь всех выручало подсобное хозяйство, на котором шахтёр работал вторую смену.

Однажды Владимир спросил подружку: – Дуся, допустим, я твой Кеха, которого ты полюбила, которого ты любишь, но я как мужик тебя не устраиваю, вопрос – ты бы жила со мной?

Она молчала долго, потом ответила: – Жить бы, возможно, и жила, но за верность лебединую не ручаюсь. Всему своё время, девчонка любит душой, потому что не понимает, что в семейной жизни главное. Та любовь прекрасная, как весенние яркие цветочки, но цветочки отцветают и созревают ягодки, которые тянет попробовать. Когда распробуешь эту ягодку, то выходит – ягодки-то слаще цветочков. Могу сказать, что если бы не Кеха, то я за тобой пошла бы хоть на край света.

– Дусь, а у тебя не возникало желание хоть однажды рассказать своему Кехе о своих грехах?

– Ты что, парень, – возмутилась она и даже села, – пусть живёт в приятном для него неведении и подальше от нового смeртoубийствa. Такой дурак, прости меня господи, что о муже так отзываюсь, какого свет не видывал. Давай-ка, милый, напрасно не будем травить друг другу души. Все мы по глупости говорим, что жить друг без друга не можем, а вот живём и не пропадаем. Я без своего, он без меня, ты без своей. Когда уедешь, будем скучать, тосковать особенно в первое время, но жить будем. Так что не думай лишнего о бестелесной любви, она по молодости сладка, а после другая приходит, ещё слаще. Может быть, когда рожу, то успокоюсь, появятся новые заботы, новые хлопоты и на мужа у меня не будет хватать времени, не знаю. Может быть, за ребенка еще больше полюблю мужа, не знаю.

Не ведала Евдокия высоких материй, ей было хорошо с Владимиром, ему с ней, а обоим это хорошо было вдвойне. В мужчине она видела, прежде всего, мужика, всё остальное для неё было не так важно.

– Конечно, как с тобой, жить лучше, не пьешь, не лаешься как кобель, не куришь и вообще мужик грамотный, а уж по ночам! Но и Кеха, когда не пьёт и не ревнует, тоже ничего мужик. Рассуждала она довольно оригинально, и слушать Владимиру было её иногда очень интересно, на вопрос, почему в её лексиконе нет слова "женщина", она со смехом объяснила:

– Да какие мы, милый, женщины? Бабы мы самые что ни на есть настоящие. Женщина, в моём понимании, должна быть высокообразованной, культурной, не работающей, ухаживающей, за собой. Если женщина хочет работать, то должна работать на своей женской работе, например, врачом, учителем, швеёй, то есть там, где не надо ничего ворочать так, чтобы матка опускалась. Женщина должна быть такой, какой их показывают в старинных книгах и в кино о старой жизни. А где их в нашей жизни взять, настоящих-то женщин? Да и женщины делятся и в хорошем обществе на настоящих и на баб. Одни при любом правительстве и при любом строе будут рожать столько, сколько бог пошлёт. Такие бабы как коровы, другие, наоборот рожать не будут ни при каком строе даже за сладкие коврижки, из таких баб и были комиссарши во время революции. А есть бабы, например, я и ещё очень много подобных мне, которым дети нужны, но для которых уже трое – очень много. Если бы наше правительство, кроме медалек за детишек, давало ещё матерям и денежную помощь, на которую можно было бы растить детей, то троих иметь можно было бы. Но тут нужно выбирать, – или рожать, или жить ещё и самой хоть в маленькое, но своё удовольствие. На мужиков сейчас надежды мало, иной кормилец зарабатывает меньше жены, так что дурному правительству бабы рожать не будут, как кошки. Женщина есть женщина везде и всюду, пусть она считает и называет себя бабой, но и баба хочет любить и быть любимой, любая хочет, чтобы её любили, поэтому, начиная встречи, она интересуется, – нравится ли она, и чем? Когда узнает, что нравится, то тут у женщины возникает другой, важный, вопрос, – а ты на мне бы женился? Да и мужчине далеко не безразлично кому-то нравиться.

Как бы они ни храбрились и не красовались друг перед другом, но час разлуки приближался, и лица их всё чаще туманило предстоящей грустью. Доверяя друг другу сокровенное, человек этим самым как бы доверяет другому свою судьбу, близость подводит единую черту под этой парой, приводит их к одному общему знаменателю, чем и роднит их. Первой не вытерпела Евдокия и спросила: «Уедешь, вспоминать будешь?»

– А ты, как сама думаешь? – в свою очередь спросил Владимир.

– Думаю, будешь, – ответила она с грустью.

Хоть август и считается летним месяцем, но осень с каждым днём всё ближе и всё больше начинает заявлять о себе. Заморозков ещё не было, но ночи выстывали, и утром было прохладно. Голубика исходила соком, грузди были всюду, чувствовалось, что новых нет. Грибы старели на корню. Владимир, переколов дрова хозяйке, всё чаще днями уходил в лес, окрестности он успел изучить и мог забираться далеко, не боясь заблудиться. Местность была схожей с его родиной, те же отроги Яблоневого хребта, те же сопки, такие же распадки и те же грибы и ягоды в привычных для них местах.

Набрав грибов и ягод, если был один, ложился и смотрел в небо, смотрел на кроны берёз и слушал, как ветерок шумит листвой. Желтизны в берёзах прибавлялось с каждым днем, на осинах проявлялась краснота, ковыли созрели и при ветре катили по сопкам седые волны. Вдали созревали хлеба, и сердце Владимира сжимало тоской от мысли, что скоро нужно уезжать.

Работа в бригаде шла всё так же: то работа была, то простаивали в ожидании порожняка. По-прежнему работали одни «дикари» – скоропроходчики, делая план за всех. «Дикари» давали план по проходке, другие давали план по руде, в одном из блоков пошло видимое золото, и этот блок постоянно готовили к бурению и к отпалке. Боясь хищения металла, старались быстрее пройти этот участок, отбить, завалить, спрятать под невидимым, и туда порожняк подавали иногда даже раньше, чем «дикарям». Во время простоев парни сидели, курили, иногда спорили до хрипоты, материли начальство.

– Ты вот, студент, грамотный, – горячился Щербаков Сашка, – объясни мне малограмотному работяге, почему я должен сидеть и не работать? Государству, все знают, простои не выгодны, государству выгоднее, чтобы я не курил, а давал метры, почему я простаиваю?

– Да откуда я знаю, – отвечал Владимир, – рассуждаешь ты логично и здраво, должны мы работать, а не сидеть, и я с вами вместе сижу и теряю заработок. Если брать интересы шахты, государства, то главное план. А если рассматривать выполнение плана с точки зрения каждого из нас, то выходит, что мы шахте вроде бы чужие. Родным всё есть, а не родным нет ничего, интересы шахты идут вразрез с интересами бригад. Если мы все станем «дикарями», то тогда вообще никому ничего не хватит, даже сжатого воздуха не будет, то есть бедность наша вредит всем нам.

– Это мы и без тебя давно знаем, нам не понятно, зачем собрали нас сюда, а работать нормально не дают, если не можете обеспечить, зачем нас собирать, зачем опускать в шахту, мы и дома бы сидели, так дома, по крайней мере, тепло и сухо.

Владимир, анализируя работу бригады, пришёл к выводу, плановая система хороша, но план связывает не только рабочего, но и шахтоуправление, и всех вышестоящих. Перевыполнение плана было невыгодно, вызывало нехватку материалов. Материалы это полбеды, вся беда, за которую снимали не только штаны, но и выгоняли из партии – перерасход фонда заработной платы. Владимир вдруг понял, что зарплата за его труд уже рассчитана на пятилетку вперёд, и больше он может получать только за счёт кого-то. Таким образом, «дикари» работали за них и получали их долю. Парадокс, но отличная работа шахты в целом была невыгодна и приносила массу неприятностей.

Глава 14

Что-то сломалось в душе Владимира. Главное было то, что он не считал себя изменщиком. В очередной раз проводил Евдокию и старался заснуть, но сон не шёл. Когда он ещё только дружил с Галкой, когда та была девчонкой, она жадно хотела уединенных встреч. Теперь же интимную жизнь она считала вынужденным действом брака, и он начал сомневаться, так ли ей было хорошо с ним?

Простая баба, Евдокия, делала с удовольствием всё, что ей хотелось делать, всё у неё получалось просто и естественно, как будто это все, так и должно быть, как она это делает. Внешне спокойная и невозмутимая, с плавной и неторопливой походкой и такими же неторопливыми движениями, она вся преображалась, когда прикасалась к нему, она становилась подвижной, непредсказуемой в своих поступках. Активность её была беспредельна. А вот с женой всё было как раз наоборот, шустрая в жизни, в постели её движения тормозились, движения становились как в замедленной киносъёмке. Он слышал и не однажды, что если один из супругов начинает сравнивать свою половину с кем-то, то это уже начало конца семейной жизни. Сравнивание – это путь познания и самосовершенствования, выбор лучшего, в последнем жена проигрывала по всем статьям простой бабе. Прекрасная Дульсинея вносила разнообразие и в том, в каком виде она представала перед ним. Постоянно добавляла какие-то мелочи, отчего Владимир понял, что даже мелочи могут разжигать страсть.

Однажды она спросила его: «Володя, а если бы я сама к тебе не пришла, ты бы приударил за мной?»

– Нет, – ответил он.

– Что, так бы без бабы всё лето и прожил?

– Да, – так же коротко ответил он.

– Жалеешь, что встретился со мной?

– Нет. С тобой я много что понял.

– Что именно? – спросила Евдокия с чисто женским любопытством.

– С тобой, Дуся, я мужиком стал, – сознался он.

– Как это мужиком? – засмеялась подруга.

– Понял, что могу приносить радость женщине, как женщина мне. Мы поженились, жена ничего не знает, я такой же. Когда я дружил с ней, мне тогда было с ней гораздо интересней, всё в первый раз, всё неожиданно, всё захватывающе интересно: первый поцелуй, сама, наверное, помнишь, как это всё происходит первый раз и что чувствуется при этом. Потом, когда поженились, мы начали, как считали оба, нормальную супружескую жизнь, её это устраивало, я считал, что всё так и должно быть. Правда, мне этого было мало, но жена убеждала, что я должен считаться с её желаниями и не настаивать.

Когда у меня случилась коротенькая связь с другой женщиной, то у нас это было коротко, она наскучилась, я хотел сильно. Вернулся домой, пытался изменить жену, но она оказалась верной себе. Это такое деликатное дело, что грубости нельзя проявлять, спросить не у кого, а если спросишь, начинают смеяться, приходится до всего доходить практикой, а это уже можно назвать изменой.

– Надо бы, милый, тебе до жены до баб походить, – посоветовала Дуся и тут же засмеялась.

– Ты что веселишься?

– Да вроде заколдованного круга, – надо учиться и учиться нельзя, из-за спины выглядывает измена. Когда я бываю у своего благоверного и вижу, дай им бабу, растерзают, такими жадными глазами глядят, что не по себе становится. Волю отобрали, но хотя бы раз в месяц баб к женатикам пускали бы. Они там от дури такое творят…. Посмотрю я на наших мужиков и мне кажется, что это быки, утром встали, поели и ушли на пахоту, после работы, если не пьют, то пришли, поели, на бабу и спать, – и так изо дня в день. Получки и авансы – пьянки, лишние неприятности, а то тюрьма или могила, у нас как? Мужик вмазал, и то за ружье хватается, то на мотоцикл садится, хоронят-то, если не силикозника, то трагически пoгибшeгo.

Зная, что им скоро расставаться, они как пассажиры поезда случайно встретившиеся, которым скоро расставаться навсегда, вели задушевные разговоры, доверяя друг другу такое, что в других случаях они бы не решились высказать. Они, как бы исповедовались друг другу и снимали с себя невидимый душевный груз, который иногда становиться нести не под силу. Они не боялись быть не так понятыми, многое, из того что рассказывала ему Евдокия, она больше не могла здесь никому доверить из-за боязни, что этот разговор пойдёт дальше. Она рассказывала, а он внимательно её слушал до тех пор, пока ей самой не надоедало говорить и до тех пор, пока в ней не начинало загораться желание перейти от слов к ласкам.

– Да! Что бы я делал без тебя, Дульсинея в пьяной общаге? – шептал Владимир, – ты мне стала затянувшимся праздником и боюсь, что после него у меня останется длинная-предлинная грусть.

– Володя! – взмолилась Дуся, – не трави душу. Выключи свет, давай полежим, молча с тобой ни о чём не думая.

По дороге домой она ему вполголоса поведала: «В ремесленном у нас работала кастеляншей не то цыганка, не то еврейка, Инесса Павловна, умела она гадать на картах, нам, ссыкушкам, было тогда интересно знать, что нас ожидает. Однажды она сидела у нас, и девчонки упросили её погадать, я уже не помню, что она другим говорила, но когда раскинула карты на меня, то быстро собрала и замолчала. Я спросила: «Что же мне выпало?» Она помолчала и тихо сказала: «Плохо, девка, плохие карты тебе выпали, больше плохого у тебя будет, чем хорошего». Как я её ни пытала, что же это за плохое, она мне ничего конкретного не сказала, мол, она и сама не знает, знает одно, что карты плохие. Когда с Кехой всё это случилось, тогда я и вспомнила гадание. Кеха – это плохое, а ты – это хорошее, как в ненастье солнышко, лесное солнышко с горячим лучиком, который меня согревает».

– Да, нет, Дусенька, ты солнышко.

– Ты для меня солнышко, я для тебя, – прошептала она, – жить хорошо, Володя, когда душа и тело согреты ласками.

Не стал он ей рассказывать, что еще до армии, когда они первый раз приехали в Иркутск, с другом однажды оказались на железнодорожном вокзале, и там ему цыганка за десять рублей предсказала, что до 30 лет у него не будет семьи. Семью он завел, если бы Евдокия не рассказала ему о гадалке, то он бы и не вспомнил, что тоже однажды за червонец пытался проникнуть в будущее. Вместо этого он рассказал про свою yмeршyю соседку.

– Рядом с нами жила одинокая женщина, звали её, как и тебя, Евдокией, я её звал тетя Дуся. Чтобы хоть с кем-то дорогой разговаривать, она брала меня в лес, места она знала в лесу как грибные, так и ягодные и в любой год была и с тем и другим. Однажды она меня позвала съездить на Онон за черёмухой, я знал, что там змей видимо-невидимо. Она меня успокоила, когда я ей сказал, что я бы поехал, но очень боюсь гадючек. Она улыбнулась и пообещала мне, что не только ни одна меня не укусит, а ни одна мне даже не встретится. Я ей поверил, поехал. Перед кустами черёмухи она меня остановила и велела подождать, сказала, что пойдет и прогонит всех змей. Ждал я не долго, но, когда она позвала и мы рвали черёмуху, я действительно не встретил ни единой гадючки. Мало того, когда я ей сказал об этом, она мне сказала, что я вообще могу их не бояться, пока не сгниет белый камень. Вспомнил я о ней на службе, а служил на Дальнем Востоке, где змей очень много и за всё время я не повстречал ни одной! Вроде бы в разную чепуху не верю, но тут даже не знаю, что и подумать?

– А я верю, – прошептала Дуся, – когда ты уедешь, пойду к твоей хозяйке, пусть поладит, снимет тоску-кручину.

Жила Евдокия по улице Советской, он жил на квартире у Марины Егоровны по 2-й Горняцкой, а провожал он её по улице Красноармейской. Раньше, как говорили старые люди, по названию улиц можно было быстро узнать город, в котором эти улицы были. Этот же городок был безлик, если бы кто-то перечислил все улицы, да и не только этот городок не имел лица, даже старые потеряли свои лица. Улицы с одинаковыми названиями были во всех городах и посёлках. В каком городе не было улицы Ленина? В Иркутске одни Советские улицы перевалили за десяток. В любом городе можно было встретить улицы Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Кирова, Коммунистическую, Советскую, Партизанскую, Пролетарскую и т.д.

Не доходя улицы Советской, они попрощались, он встал в тень и дождался, когда в окне загорелся свет. Удостоверившись, что она дома, пошёл к себе, вернулся и сразу уснул.

Свои дела, связанные с практикой, студент запустил основательно, отчёт даже не начинал писать, документы не собирал, поэтому решил бросить работу за неделю до конца практики. Когда он об этом сказал Евдокии, та заявила, что уйдёт на больничный тоже на неделю.

– Как на больничный? Да ещё на неделю? – удивился он.

– Уметь надо, – засмеялась Дуся, – можно иметь больничный не болея.

В отгул уходить вместе с тобой – подозрительно, лучше я заболею дня за два раньше твоего расчёта. Внезапно её лицо озарилось, и она спросила Владимира:

– Володя, если я тебе сделаю бюллетень на недельку, ты останешься? Я сама выйду на работу, ты дособираешь себе материалы, отдохнёшь, выкопаешь бабке картошку, да и со мной побудешь…

– Давай, – ответил он, не задумываясь, так как сам хотел попросить какую-нибудь справку на шахте, ну а бюллетень! Где ты его возьмешь?

– Да есть у меня подруга, работает врачом, однажды я оказала огромную услугу её мужу, потом мы с ней сблизились и иногда, когда мне надо, она мне помогает «заболеть».

– Что это за услуга?

– Избавила от тюрьмы, от огромного срока. Года четыре назад у нас на шахте закрыли в бытовке туалет, а на улице уборная стояла без дверей, дело было под вечер, и я пошла за штабель крепёжника. Сняла штаны, сижу и оглядываюсь, вдруг вижу, парень идёт ко мне.

– Кто такая?

– А ты кто такой? – спрашиваю зло, – сама надернула штанишки, а он глаза таращит и спрашивает:

– Что ты здесь делаешь?

– Я ему, – золото промываю! Он мне суёт под нос удостоверение и говорит, – пройдёмте со мной. Завёл меня в кабинет главного инженера и там выяснил, что пописать ходила. Вышла, смеюсь, домой поехали, я мастеру рассказала, как меня чуть не посадили. Мастер, вижу, побелел от моего рассказа. Потом уже узнала, что там милиция засаду устроила, нашли шахтовое золото, спрятанное в пробных мешках, ждали, – кто придёт за ним. Меня после спрашивали, рассказывала ли я кому о своём задержании. А я им – про стыд свой рассказывать? Мастер этот после как бы случайно познакомил меня со своей женой, пригласили к себе на гулянку, мы с его женой понравились друг дружке и подружились. Он мне не говорил, я не спрашивала, но не маленькая, догадалась, что к чему. Мужик её, когда не пьет, – золото, но вся беда шахтёров, что часто пьют до поросячьего визга, а когда он напьётся, у него тогда не маячит, а так как пьет почти, не переставая, то у жены хроническое неудовлетворение, и чтобы не страдать, завела себе любовника. Иногда она со мной делиться своими бабьими заботами, проблемами, посидим, иногда вмажем по соточке поплачемся друг дружке и вроде легче становится. Не злоупотребляю своим знакомством с ней, но, когда надо иду, и беру. Как-то раз взяла, а она диагноз написала по латыни, мой начальник прикопался, – чем это я болела? Я ему говорю, – бабской болезнью, мало ли их у нашего брата, а сама пошла и спросила, что она там за латинская болезнь? Теперь пишет по-русски, понятно. Бабёнка хорошая, но вот тоже не повезло с мужиком.

– Дуся, как послушаю тебя, так у меня создаётся впечатление, что у вас в городке редко кто живёт нормальной семейной жизнью.

– А оно так и есть. Мужик напьется – не может, а баба пьяная – дырка чужая, а гужбанят здесь так, что назавтра не помнят, что накануне было.

– А Кеха твой, он красивый? – внезапно спросил Владимир.

– Тебя чуть ниже, меня выше, чернявый, шустрый, как стоптанный валенок, за что и сел. Чёрт знает, чем он взял за живое, чем-то понравился, видно судьба. Были ребята и лучше его, а вот понравился именно он из всех. Была я девчонкой, какой, ты уже знаешь, главное сохранила себя для него и вела себя с ним девочкой, которая всё видит и чувствует первый раз. Забеременела быстро, а тут он пьяный дурак приревновал и за нож схватился, я испугалась, аборт сделала, ничего не сказав ему об этом, он даже и не знает. Жду его, иногда мне кажется, что зря. Он запугал, я запуталась, из-за лишних разговоров даже никуда не езжу. Летом путёвок не достать, но зимой бывают даже бесплатные и дорогу оплачивают, но …. Беру отпуск еду к нему на свиданку, вернусь и сижу дома, если не вызовут на работу, отсыпаюсь. Приеду, реву. С ним я как корова, которую бык топчет раз в год. А я же не корова ….

Держать Владимира не стали, и расчёт произвели быстро, следующая за расчётом неделя проходила в темпе. С утра он ехал в шахтоуправление и собирал материалы, помог бригадир и работники из маркшейдерского отдела, которым он иногда помогал. На шахте был до обеда, с обеда дома писал отчёт. Дуся приходила так же, когда было темно.

– Влюбилась я видно в тебя, Вовка, капитально, – объявила она, – а ты не влюбился?

– Привык. Наверное, мне тебя будет сильно не хватать, буду тосковать.

– Бросай, милый, свою и сойдёмся, – предложила она вдруг.

– A Кеха?

– Да ну его, недоделанного, – бросила она и замолчала надолго. Помолчала, смахнула слезинки и сказала со вздохом: – Нет! Видно, помаячило счастье, и только-то.

В этот день, когда она ему рассказывала о своей юности, шёл дождик. Он, то стучал громко в крышу времянки, то затихал, скоро послышалось журчание ручейка в неглубоком кювете, который проходил рядом с времянкой. В комнате было тепло и светло, вернее стоял интимный полумрак, который располагал к откровенному разговору и сладкой дрёме.

– О чём ты думаешь, милый?

– Обо всём и ни о чём, Дуся, разные приятные мысли, как бабочки, порхают в голове, а я не могу ни одной поймать или остановить, не могу сосредоточиться, – ответил он, приоткрыв глаза.

– А ты не думаешь, что нам скоро расставаться?

– Об этом я не хочу даже думать, Дусенька, – ответил он. – Сердце кровью обливается, когда представлю, что мы расстанемся, привык я к тебе, Дусенька.

– Проводи меня, милый, у меня завтра дела, хочу выспаться, а завтра и приду пораньше, и уйду попозже.

Пока сходил туда и обратно, Владимир, вымок весь, хоть и проливного дождя не было. Если бы сам всевышний пролетал над городком в эту ночь, то кроме нескольких тускло – светящихся фонарей никого и ничего не заметил бы. Пролетающий не обнаружил бы признаков жизни, даже собаки, укрывшись от дождя, не лаяли, было темно и сыро. Шёл Владимир прямо по лужам, их не было видно, и один раз в кромешной темноте чуть не налетел на столб. Вся сибирская глубинка была такой – не устроенной, не освещённой, и вся была краем бездорожья. Ни дорог, ни нормальных квартир, ничего запоминающегося, хотя золота, одного золота, было добыто из недр столько, что каждый мог быть миллионером, но золото несло населению не благополучие и процветание, а бесчисленные силикозные смерти и умирание природы. Везде и всюду руду обогащали цианидом – опасной дрянью, всюду хвостохранилища oтрaвляли речки. А вокруг золотодобывающих шахт лес вырубался на десятки километров, и никто его не собирался восстанавливать.

Проводив Дусю, Владимир вернулся домой, лёг и задумался. Скоро дождик убаюкал его и приснился ему институт, будто сдает он географию. Билет, который вытащил, он абсолютно не знал, и старшина батареи, которому вышел отвечать, вкатил ему три наряда вне очереди. Пошёл он драить полы в казарме и по дороге встретил Томку, она ему, взяв под козырёк, сообщила, что вышла замуж и ждёт ребёнка. Проснулся, посмотрел на часы, время было вставать, бежать на автобус и ехать на шахту. Небо было в тучах, дул ветерок и довольно свежий.

Отчет его о практике продвигался успешно, как и сбор материалов. Ребята из маркшейдерского отдела насиньковали чертежей и у него отпала необходимость их копировать. Насиньковали различных паспортов и проектов. В плановом отделе он поулыбался женщинам и получил все копии планов, таблицы, тарифы и должностные оклады. За литр водки получил удостоверения: крепильщика, бурильщика и все остальные права за исключением прав взрывника. Все права он получал обучением на курсах вне рабочего времени и проявил при этом знания не менее чем хорошие.

Вечером Дуся принесла бюллетень, заверенный круглой, гербовой печатью, по которому значилось, что он скоро заболеет и будет амбулаторно лечиться от острого респираторного заболевания…. Другой бланк дала ему чистый, с печатями.

– Этот на всякий случай, если захочешь «поболеть», например, на каникулах. Пока «болеешь», картошку Марине выкопаешь, да и мы подольше побудем с тобой. Хоть и не надышимся, но всё же…