Экономическая антропология. История возникновения и развития

Можно предположить, что Малиновский преследовал и еще одну цель – он стремился вывести антропологию на более высокий научный уровень, сделать ее более респектабельной дисциплиной. В начале ХХ века наука считалась во многом тем «серьезней», чем ближе она могла поставить себя к естественно-научным дисциплинам, служившим образцом истинно научного подхода. Делая упор на эмпирические исследования и активно прибегая к биологии в поисках метафор для объяснения жизни общества, Малиновский пытался дистанцировать себя от кабинетных антропологов, создать образ более серьезного мыслителя, занимающегося точной наукой. Это оказалось удачным не только с точки зрения восприятия его личности – Малиновский считался одним из ведущих умов своего времени, – но и привело к рождению собственно экономической антропологии. Дело в том, что именно экономические взаимодействия в обществе были теми материальными проявлениями культуры, позволявшими, по Малиновскому, заглянуть в мир традиций и убеждений, выражавшихся в этих экономических актах. Производство, распределение, обмен и потребление покрывали почти все стороны жизни общества, были отпечатками на песке, по которым опытному антропологу, словно Шерлоку Холмсу, не должно было составить труда сказать о росте и весе человека, оставившего их, о том, откуда он пришел и куда направляется. Все прочие сферы жизни общества – политическая, юридическая, даже религиозная – неизбежно находили свое отражение в экономических действиях. Малиновский не предполагал, в духе гипертрофированного материализма, что вся жизнь общества сводится к экономической деятельности, и не предлагал вовсе отказаться от изучения религии, магии или социальных структур. Нет, он всего лишь утверждал, что экономическая деятельность имеет наибольшее число точек соприкосновения со всеми другими сторонами жизни, что она представляет собой чувствительный резонатор, отражающий наибольшее число колебаний, а потому именно ее имеет смысл сделать отправной точкой антропологического исследования. Еще не используя понятие «тотальности», которое позднее введет в моду Мосс, Малиновский изображает институты как плотно сцепленный комок рыболовных крючков, среди которых «экономические институты» – самый большой и яркий, однако, если попробуете вытянуть его, неизбежно ухватите еще парочку. Одновременно с этим Малиновский отмечал, что «поведение является релевантным фактом, единственным фактом, который удается описать»[20]. Традиции, коллективные убеждения и преломленные через их линзу личные взгляды отдельного человека – категории несколько эфемерные в том смысле, что их сложно описать, их не видно, но видны их материальные проявления, в которых они принимают форму, подобно чистой прозрачной воде, принимающей форму сосуда. Упор на экономическую сферу жизни общества стал выходом из наметившегося застоя в антропологии того времени, позволил отставить в сторону расхождения между диффузионизмом и эволюционизмом и решить главную проблему с субъективностью собираемых данных. Рождение экономической антропологии стало своего рода побочным эффектом этого решения.

Как и многие другие дисциплины начала ХХ века, экономическая антропология Малиновского была в первую очередь индуктивной наукой. Антропологам надлежало двигаться от частного к общему, переходя от фиксации конкретных эмпирических проявлений к открытию стоящих за ними общих закономерностей, которые принимали форму социальных и символических обоснований. Открыть эти обоснования можно было, по Малиновскому, определив и изучив функцию, которую экономические действия выполняют по отношению к биологическим, социальным и психологическим потребностям жизни общества. Так в его подходе функционализм и материальная теория культуры оказались прочно связаны. Малиновский добавил к ним и третий элемент – для того чтобы понять функцию того или иного института, нужно было взглянуть на него глазами члена исследуемого общества. В таком подходе было сразу два вызова антропологии той поры. С одной стороны, предполагалось, что каждый институт служит нуждам сообщества, а значит, ценен для него. Это был совсем не тот вывод, который хотелось бы услышать сторонникам колониальной этики, обличавших местные институты как устаревшие и неэффективные и готовых переписать их набело. С другой стороны, это был большой шаг в сторону релятивизма, в данном случае – идеи, что всё относительно, в том числе и корректность убеждений людей. Малиновский подчинял логике функционализма не только коллективные институты, такие как, например, обмен, производство или магия, но и убеждения отдельных людей. Он обратил внимание на психологию «дикаря», отметив, что даже иррациональные на первый взгляд убеждения выполняют ту или иную функцию – иногда психологическую, иногда мнемоническую, а иногда напрямую связанную и с материальными сторонами жизни. В качестве примера он проводит подробное рассмотрение роли убеждений о магии при судостроительстве на Тробрианах. Малиновский отмечает, что исполнение магических ритуалов играет не менее значимую роль в создании лодки, чем ее непосредственное строительство. Однако он тут же указывает на две любопытные черты. Во-первых, последовательность магических ритуалов позволяла запомнить последовательность действий и распределение труда при строительстве, то есть магия служила мнемоническим правилом, выполняя вполне определенную, нужную обществу задачу. Во-вторых, тробрианцы не переоценивали роль магии – если новая лодка тонула при спуске на воду, в этом винили ошибку при строительстве. Однако если из двух абсолютно одинаковых по качеству лодок одна вдруг оказывалась быстроходнее другой, тут уже обращались за объяснением к магии.

Рассуждения Малиновского по этому вопросу перекликаются с идеями другого классика междисциплинарного анализа той поры – Вильфредо Парето. Этот гениальный ученый, во многом создавший современную социологию, привел такой пример, рассуждая об относительности нашего восприятия чужих убеждений как разумных или неразумных: для древних греков совершение религиозных обрядов перед отправлением в морское путешествие имело не меньшее значение, чем строительство корабля и подготовка к путешествию. Мы с вами знаем, что нет никакой причинно-следственной связи между жертвоприношениями и успешным морским плаванием. Поэтому нам это кажется иррациональным. Однако, как отмечает Парето, это слово здесь не к месту. На взгляд этих древних мореплавателей, правильно выполненные ритуалы оказывали прямое влияние на успех экспедиции, поэтому в действительности было рациональным их справлять. Нам ритуалы кажутся иррациональными только из-за того, что мы знаем, что они никак не могут повлиять на успех экспедиции. Однако если в будущем окажется, что вовремя принесенная жертва помогает в пути, оценка рациональности этих ритуалов вновь изменится. Таким образом, и Парето и Малиновский говорили о том, что рациональность – понятие контекстное, оно существует в заданной системе убеждений и представлений о мире. Мы оцениваем что-то как рациональное или иррациональное, сверяя это действие с нашим знанием о законах мира вокруг нас, а это знание неизбежно субъективно. Если в рамках наших представлений и знаний какое-то действие приведет к желаемой цели, мы называем его рациональным. Релятивизм Малиновского фактически стирал границу между дикарем и жителем современной Англии, на более чем полвека предвосхитив создание Саймоном концепции «рациональности процедур», согласно которой, оценивая рациональность какого-либо действия, которое предпринимает человек, мы должны оценивать не рациональность цели, на которую это действие направлено, а только того, насколько на взгляд самого человека это действие позволяет ее достичь. Если вы верите, что, для того чтобы пошел дождь, необходимо произнести заклинание и сплясать специальный танец, и вы хотите сделать так, чтобы хляби небесные разверзлись, будет рациональным выполнить эти условия, потому что, на ваш взгляд, между ними и дождем есть прямая причинно-следственная связь. В задачу экономиста не входит оценка разумности такой веры (этим могут заниматься социологи, антропологи или, скажем, психиатры), вместо этого он принимает чужие убеждения за своего рода систему координат, в которой протекают интересующие его и поддающиеся его изучению процессы. Рациональность процедур на данный момент стала одной из основных частей подхода к изучению рационального поведения человека в экономической теории, а Саймон удостоился Нобелевской премии. Однако во времена Малиновского такой релятивизм был не только научным, но и социальным заявлением, призывом с уважением относиться к верованиям других культур. Даже строгие критики Малиновского вроде Купера отмечают, что «настоящие его величие было в том, что он признал, разглядел тробрианца во всей полноте его человечности»[21].

Как увлеченный читатель Фрэзера, Малиновский не мог обойти стороной магию, однако, разумеется, предложил взглянуть на нее под новым, функциональным углом. Он предположил, что магия выполняет две главные функции в сообществе: во-первых, она позволяет создать иллюзию контроля над объективно неконтролируемыми факторами внешней среды. Так, например, при подготовке к дальней морской экспедиции тробрианцы совершают множество ритуалов для того, чтобы сделать лодку быстрее и надежней, улучшить погоду, создать нужное им направление ветра и так далее. Все эти факторы имеют огромное значение для успеха экспедиции, иногда от них зависит, останутся ли отважные мореплаватели в живых. Хотя тробрианцы не в силах контролировать, например, начнется ли шторм или сколько продлится предательский штиль, вера в способность управлять этими событиями с помощью магии дарит им ту толику психологического комфорта, которая бывает исключительно полезна в ситуации, когда вам предстоит пройти на маленьком легком суденышке по Тихому океану. В этом смысле веру в магию по Малиновскому можно сравнить с тем, что современные психологи называют смещением локуса контроля во внешний мир, то есть верой в способность влиять на процессы, которые на самом деле нам неподвластны. Благодаря этому вера в магию дарит успокоение и уверенность, а отправление повторяющихся ритуалов в кругу единомышленников, скорее всего, позволяет эту уверенность укрепить. Подобное встречается и в привычной жизни вокруг нас с вами, например, спортсмены известны своими суевериями и ритуалами перед соревнованиями – кто-то не бреется перед важной игрой, кто-то выходит на поле только в счастливых носках, а кто-то отказывается играть, пока не выстроит бутылки с водой в строго определенной последовательности. В ситуации, когда человек сталкивается с необходимостью участвовать в важном для него событии, исход которого зависит от слишком многих, подчас случайных факторов – будь то морское путешествие или ответственный футбольный матч – суеверия и ритуалы по-прежнему служат ему эмоциональной опорой.

Вера в магию не только дарит тробрианцам иллюзию контроля, но и позволяет выстроить непротиворечивую и всеобъемлющую систему причинно-следственных связей, охватывающую все уголки их жизни. Шла ли речь о таинственных огнях в ночном небе над морем, странной болезни или необычно медленном ходе лодки – тробрианцы готовы были предложить благодарному слушателю объяснение, рассказав, как невидимые ночные ведьмы летают в темноте возле моряков или крадут органы людей, обрекая их на болезнь и смерть, или как неверность жены капитана нарушила табу и замедлила лодку. Кроме этого магия выполняет и еще одну функцию – она позволяет координировать труд большого числа людей, а ритуалы служат своего рода мнемоническими правилами, позволяющими запомнить и передавать из поколения в поколение необходимую последовательность действий, подобно тому как детская считалочка позволяет запомнить порядок цветов радуги.

Интерес к психологии тробрианцев подтолкнул Малиновского к созданию своего подхода к теории ценности, традиционно занимающей ключевую позицию в экономической науке. Всё началось с того, что он обратил внимание на сложившееся представление об одновременно ленивом и исключительно рациональном дикаре, который, живя в богатом природными ресурсами регионе, где еда буквально свисает с каждого дерева, работает мало и с неохотой, поскольку все его базовые нужды легко удовлетворяются. Изучив быт тробрианцев, Малиновский понял, что такое представление в корне неверно. Представление о лености местного населения было, как это ни иронично, основано на западной же идее отвращения к труду. Например, еще маржиналисты подчеркивали, что труд для большинства людей исключительно неприятен, а потому любой здравомыслящий человек должен стремиться избегать его в меру своих возможностей. При этом как минимум начиная с Адама Смита труд в рыночном обществе рассматривался как товар, что означало, что человек может его продать. В рамках такой системы взглядов возможность получить плату за труд служила главным источником мотивации к нему. Люди были готовы понести неудобства и моральные страдания, связанные с работой, в обмен на обещание прибыли и заработной платы. Для тробрианцев, на взгляд Малиновского, дело обстояло иначе. Несмотря на то что в их сообществе оплачивались не только работы, но и услуги и подарки, которые у нас могли бы счесть простыми жестами вежливости, вовсе не оплата мотивировала их трудиться. Малиновский выделил два основных стимула к работе: во-первых, состязательность, амбиции, стремление преуспеть больше своего соседа, приятеля или торгового партнера и, во-вторых, чувство долга, обязанность, обоснованная традицией. Дело было вовсе не в том, что туземцы не хотели работать, потому что ленивы и чужды труду, а окружающий мир столь плодороден и комфортен для жизни. Просто им не предлагали в обмен на работу ничего стоящего – на их взгляд. Это классический пример ограничивающей силы этноцентризма, попытки измерить чужое общество своими категориями и, не преуспев в этом, обвинить общество, а не инструменты измерения.

Рука об руку с представлением о ленивом дикаре шла убежденность в его исключительной расчетливости. В рамках этой убежденности считалось, что туземцы никогда не делают больше необходимого минимума, а поскольку они живут в благоприятных климатических условиях, им необходимо прикладывать совсем немного усилий для удовлетворения своих нужд. Малиновский обнаружил, что и это представление не выдерживает проверки реальной жизнью на Тробрианах. Напротив, склонность к демонстративному расточительству, перепроизводству и чрезмерному потреблению встречалась среди тробрианцев не реже, чем в современном западном обществе. Характерным примером служит ситуация с выращиванием и сбором ямса – распространенного в том регионе злака. Малиновский описал, как тробрианцы выращивали его в значительно больших объемах, чем было необходимо для их деревень, а собрав, выставляли урожай на всеобщее обозрение. В полном согласии с концепцией демонстративного потребления Веблена, тробрианцы использовали богатство – и, в первую очередь, демонстрацию богатства, – чтобы повысить свой статус. Накопление благ не было самоцелью, что особенно логично, если учесть, что речь идет об урожае, который имеет ограниченные сроки хранения, а потому, в отличие от золота в сундуке скупого рыцаря, не имеет смысла просто так копить его впрок. Напротив, богатство служило средством для демонстрации своего статуса, для укрепления и улучшения своей позиции в сообществе. Более того, в полном противоречии с мифом об утилитарных взглядах туземцев, часть урожая тробрианцы намеренно не использовали, позволяя ему сгнить, и чем большая часть урожая выбрасывалась в конце концов, тем более богатым, более успешным считался человек. На первый взгляд это кажется странностью, экзотической чертой конкретного племени, но на самом деле такая логика характерна для многих сообществ. В рамках антропологии подробно писали о ней Боас и Мосс, описывая потлач – институт североамериканских индейцев, в котором представители разных сообществ соревнуются, даря друг другу дорогостоящие предметы. Иногда такой обмен дарами достигает высшей точки, и тогда предметы уже не дарятся, а уничтожаются, например сжигаются. Как в свое время замечали такие исследователи как Бодрийяр, Гуревич и, разумеется, Малиновский, уничтожение вещей – это, с одной стороны, абсолютное, неоспоримое утверждение своей собственности над ними (нельзя уничтожить то, чего у вас нет) и при этом прекрасный способ продемонстрировать свое богатство. Если вы просто владеет вещью и показываете ее всем – вы даете понять, что вы богаты как минимум настолько, насколько дорого стоит эта вещь. Однако если вы демонстративно, с показным безразличием уничтожаете эту вещь или дарите ее, вы показываете, что богаты настолько, что вы можете позволить себе потерять эту вещь и даже не заметить. В рамках экономической теории этот феномен получил название «демонстративного потребления» и был подробно рассмотрен Вебленом на примере «праздного класса» – то есть тех, кто настолько богат, что может себе позволить бессмысленно тратить не только деньги, но и время, предаваясь праздности.

Пример с перепроизводством ямса позволил Малиновскому показать, как амбиции заставляют тробрианцев работать куда больше необходимого. Однако соревновательность – не единственный стимул к труду на Тробрианах. Наравне с ним работать туземца побуждает система традиций, пронизывающая общество и структурирующая его жизнь подобно тому, как сеть дорог структурирует автомобильное движение в городе. Тробрианское сообщество, по Малиновскому, было, так сказать, «традиция-центрично», традиция была жизненной силой общества, источником его энергии и движения вперед. Это любопытная, необычная идея, поскольку мы привыкли считать следование традициям консервативным, обычно оно рассматривается в роли балансира, уравновешивающего стремительный прогресс. У Малиновского же, напротив, традиции не сдерживают, а подталкивают вперед. Материальная сторона культуры, те самые экономические отношения, изучая которые антрополог может постепенно добраться до глубинных слоев жизни общества, служат «механизмом, посредством которого действует сила традиции»[22].

Соединив вместе три составляющие: традиции, эмоции и соревновательность, Малиновский и предложил свою трактовку теории ценности. На его взгляд, вопреки классическому подходу экономической теории, ценность – категория не интеллектуальная, а эмоциональная в том смысле, что ее не столько понимают, сколько переживают. «Ценность не является результатом интеллектуально осмысленной полезности или редкости продукта, но результатом ощущений, вызываемых теми вещами, которые, удовлетворяя потребности, способны вызвать эмоции»[23]. Кроме этого, вслед за Вебленом Малиновский отметил, что мощным стимулом для производства чего-либо является инстинкт мастерства, удовольствие от работы как таковой. Он полагал, что красивый, качественный материал вызывает восхищение тробрианцев, и сам подвигает их изготовить из него что-то. Ценность предмета, который получится после обработки, будет состоять из двух эмоциональных переживаний – восхищения искусной работой мастера и восхищения материалом, который она раскрывает во всей полноте.

Идея о том, что ценность объекта складывается из его способности повысить социальный статус обладателя, эмоциональных переживаний, вызываемых предметом, а также восхищения мастерством, потребовавшимся для изготовления предмета, сближает теорию ценности Малиновского с маржинализмом. Все три источника ценности, перечисленных выше, связаны с теми чувствами, которые вызывает предмет, с его полезностью. Даже когда речь идет о производстве, Малиновский сосредотачивается на тех эмоциях, которые это производство приносит работнику и потребителю, то есть даже труд рассматривает в разрезе полезности. Впрочем, назвать теорию ценности Малиновского полноценной концепцией в рамках экономической теории еще нельзя. По сути, вся она сводится к простому заключению: ценным люди считают то, что приносит им позитивные эмоции, радует их и восхищает. Несмотря на это, он сделал важный первый шаг в сторону объяснения того, почему те или иные вещи, имеющее экономическое значение, в самом деле вызывают позитивные эмоции. Более полувека спустя сделанные им наброски станут одним из основных элементов антропологической теории ценности, которую попытается создать Дэвид Гребер.

Наконец, говоря о Малиновском, нельзя не упомянуть о том колоссальном значении, которое оказало собственно описание круга кула. Вплоть до второй половины ХХ века экономическая антропология во многом оставалась экономической антропологией реципрокности, областью исследования одного института. До Малиновского уже были предприняты попытки описать реципрокность, или взаимный обмен дарами (альтернативные названия: дарообмен, возмездный дар; ряд исследователей, говоря об институте дара вообще, подразумевают только обмен дарами, а некоторые, вроде Деррида, и вовсе показали, что никакой иной дар, кроме возмездного, не может существовать. Но об этом уже в другой главе). Например, североамериканский возмездный дар, или потлач, подробно описал еще Боас в XIX веке. Однако исследование круга кула Малиновским было первым столь подробным и масштабным описанием реципрокности, включавшем и сам социоэкономический институт дарообмена, и связанные с ним процессы производства и потребления, и детальное исследование практических моментов экспедиций, предпринимавшихся для обмена дарами. Что же такое дарообмен? В свое время мною было сформулировано такое определение (и оно мне до сих пор нравится): дарообмен – это такой социоэкономический институт, при котором каждая полученная в дар вещь должна быть возмещена предметом равной или большей ценности и обязательства по возмещению известны и приняты всеми участниками. В следующих главах мы еще вернемся к этому определению и посмотрим, как разные исследователи реципрокности смотрели на те или иные черты этого института. Малиновский, однако, не предложил обобщенной теории реципрокности в целом, сосредоточившись исключительно на кула.

Круг кула – это межплеменной круг дарообмена, охватывавший острова около восточного края Папуа – Новая Гвинея, а также Луизиады, Тробрианские острова, острова Д’Антркасто, остров Вудларк и даже часть южного и северного побережья самой Папуа – Новая Гвинея. Если взглянуть на карту, вы увидите, что эти острова разделяют значительные расстояния, да еще и расположены они в неспокойной части Тихого океана. Участие в кула исключительно почетно, чем выше был социальный статус человека, тем больше у него было партнеров по кула, а больше всего партнеров по обмену было, конечно, у вождей. Несмотря на большую социальную значимость, в кула можно было обмениваться только особыми предметами, которые называли ваигу’а. Ваигу’а были двух видов: длинные ожерелья из красивых небольших раковин назывались соулава и всегда передавались по часовой стрелке; широкие браслеты из роскошных белых раковин назывались мвали и передавались только против часовой стрелки. В результате выходило, что если вы приходите в гости в деревню, которая лежит северо-восточнее вашей, вы всегда будете дарить живущим в ней партнерам по кула браслеты, а они вам всегда будут отдавать взамен ожерелья.

Ожерелья и браслеты ваигу’а считались очень важными предметами, и существовала система ранжирования, в рамках которой каждый из участников кула знал, какому, скажем, браслету, соответствует по ценности данное ожерелье. Особенно ценные из них обладали собственными именами, подобно тому, как мы даем имена исключительно ценным алмазам или рубинам. Передавая ваигу’а, обязательно рассказывали их историю, кому, как и когда они принадлежали. Поэтому участие в кула позволяло сохранить свое имя на десятилетия и века, что было особенно ценным в условиях отсутствия письменности. При этом какой-то бытовой ценностью ваигу’а не обладали, были неудобными в носке, широкие браслеты то и дело слетали с рук, а длинные ожерелья норовили запутать ноги, словно силки. Ценность ваигу’а была именно в том, что они участвовали в кула, связывали участников дарообмена вместе, словно поршни и шестеренки обеспечивали работу огромной машины реципрокности. Как писал сам Малиновский, подобно ценностям Короны, «собственность на них с вытекающей отсюда славой являлась главным источником их ценности»[24]. Отправляясь в экспедицию кула, кроме ваигу’а, люди брали с собой горшки, продукты, муку и прочие повседневные товары, которыми торговали на островах, куда отправлялись ради обмена ваигу’а. Так, параллельно с кула, протекал обмен гимвали, в котором обменивались уже обычными предметами. Кула и гимвали – сложное, переплетенное соседство культуры и быта, высокого и повседневного, и понимать их, по Малиновскому, необходимо вместе, как две части единой жизни общества.

Малиновский подробно описал экспедиции кула и смог выделить несколько основных черт этого института. Во-первых, участие в кула было напрямую связано с социальными платежами, то есть выгодами, которые приносил обмен ваигу’а, в сферах, с кула прямо не связанных. Так, партнерство по кула обычно растягивалось на всю жизнь и было сопряжено с рядом обязательств. Партнеры выступали одновременно в роли друзей, деловых партнеров, поручителей и гарантов безопасности; они принимали друг друга в гостях, предоставляли свои дома для проведения переговоров по гимвали и обеспечивали друг другу безопасность в своих деревнях. Во-вторых, из-за того, что количество партнеров по кула служило простым и наглядным выражением социального ранга, а сами ваигу’а не имели ценности за пределами кула, вокруг ваигу’а сформировался любопытный институт собственности: временной и совместной. Каждый участник кула знал, что ваигу’а у него лишь на время и что однажды ему придется его отдать, чтобы получить взамен другой ваигу’а; что за пределы круга кула эти особые предметы не выйдут и что круговое движение неизбежно вынесет однажды отданный предмет обратно. Поэтому, отдавая ваигу’а, участник кула не расставался с ним, на взгляд Малиновского, полностью, как мы расстаемся с чайником, который продаем на сайте объявлений. Напротив, ваигу’а всегда принадлежали – понемногу – всем сразу, и, одновременно с этим, ни один владелец не мог сказать, что обладает ваигу’а полностью, ведь он знал, что его непременно нужно будет скоро отдать. В-третьих, Малиновский заметил, что в кула был запрещен торг. Получатель ваигу’а должен был сам определить ценность, скажем, браслета, и подобрать соответствующее ожерелье в ответ. Его могли осудить за скупость или закатить глаза от показного расточительства, однако до тех пор пока он был в кула, он сам решал, какое возмещение надлежит предложить. Это радикально отличается от привычного нам обмена, где оба участника обычно имеют право голоса, и (возможно, к сожалению) мы не можем просто заявить в пекарне, что на наш взгляд эта булочка должна стоить столько-то, заплатить эту сумму и уйти с булочкой прочь. При этом само понятие торга было тробрианцам знакомо и прекрасно процветало в гимвали. Малиновский даже отметил, что про особенно скупых или грубых партнеров по кула могли сказать, что они ведут свои дела в кула так, будто это гимвали. Позднее в экономической антропологии это наблюдение Малиновского признают одной из характерных и исключительно важных черт дарообмена: ценность определяется единолично получателем вещи.