Экономическая антропология. История возникновения и развития

Параллельно с научной началась и политическая деятельность Мосса. Вспоминая свою юность, Мосс писал о том, что три фигуры оказали на него наибольшее влияние: уже знакомые нам Дюркгейм и Леви, и один из лидеров социалистов Жан Жорес. Еще в Бордо Мосс вступил в партию Parti Ouvier Francis («Французская рабочая партия»), а в Париже только глубже погрузился в течение социализма, расцветавшее в то время в интеллектуальных кругах французской столицы. В 1898 году, пока Мосс и Юбер готовили свое исследование жертвоприношения в индуизме и иудаизме, грянуло дело Дрейфуса – громкий политический процесс во Франции, ставший для многих символом нараставшего антисемитизма. Для Мосса и Дюркгейма это дело стало поворотным моментом, заставившим обратить внимание на практические приложения их теорий об истории развитии общества, коллективных представлениях и противостоянии человека и социума. Увлеченность социализмом проследует с Моссом через всю жизнь, и его научные интересы будут плотно спаяны с политическими взглядами. Однако не стоит представлять себе Мосса на баррикадах революционных протестов. Его поддержка идей социализма воплощалась в основном в трех областях: образовании, кооперативах и науке.

Во-первых, многие молодые ученые той поры, и Мосс в их первых рядах, считали, что социализм необходимо продвигать не мечом, а пером, всячески обучая и образовывая будущих сопартийцев. Для этого, в частности, при издательстве «Société Nouvelle de Librairie et d’Édition» («Новое книжное и издательское общество»), возглавляемом Люсьеном Герром, была создана социалистическая школа для рабочих, в которой преподавали Мосс, Фоконе, Симианд и многие другие. Согласно их задумке, стоило людям узнать достаточно много о социализме, разобраться, с помощью социологии, в его сути, как они без лишнего промедления примкнут к движению. Школа тесно сотрудничала с журналом «Социалистическое движение», чьим управляющим редактором был внук Карла Маркса, а директором – Юбер Лагардель, один из самых видных социалистов той поры. Мосс писал для журнала несколько лет, однако порвал с ним все связи после того, как журнал переориентировался с социализма в целом на практически один марксизм и стал всё чаще подчеркивать необходимость революционных действий. Сам Мосс с сомнением относился к концепции революции. Примерно в это же время он отправился в короткую научную поездку в Россию, планируя, кроме исследования этнографических музеев империи, донести до революционеров 1905 года слова поддержки французского лидера социализма Жореса. Но стоило Моссу добраться до России, как Николай II распустил Думу, ситуация накалилась, и, вопреки всем замыслам Жореса, верный друг Юбер немедленно послал Моссу короткую телеграмму: «Возвращайся»[36]. Поездка не продлилась и двух недель, теория столкнулась с практикой, и столкновение, очевидно, внушило Моссу отвращение к самой идее революции. На протяжении своей жизни он продолжил поддерживать идеалы социализма, однако выступал резко против насилия.

Во-вторых, одним из наиболее привлекательных прикладных элементов социализма Мосс считал кооперативы. Во время своей поездки в Англию он был совершенно очарован профсоюзными и кооперативными движениями на Туманном Альбионе, и особенно сильное впечатление на него произвела идея потребительских кооперативов. На взгляд Мосса, именно они могли стать рабочей альтернативой капитализму, ключевыми элементами нового общества, в котором людьми движут не эгоистические интересы, а сотрудничество и реципрокность. Как мы увидим ниже, исследования дарообмена во многом были вдохновлены этой идеей и должны были стать ее антропологическим и историческим обоснованием. В своей любви к кооперативам Мосс не ограничивался одними лишь теоретическими выкладками. В 1900 году вместе с Филиппом Ландро он основал свой небольшой потребительский кооператив, лаконично названный «Булочная». Мосс с энтузиазмом подошел к предприятию, которое должно было заниматься доставкой и производством всевозможной выпечки, однако с самого начала кооператив оказался убыточным. В 1905 году он окончательно прогорел, и все вложения Мосса в него были безвозвратно потеряны (впрочем, в значительной степени он вложил туда средства не свои, а матери)[37]. Несмотря на этот крах, к кооперативам Мосс не охладел и, рассуждая о будущем социализма, возлагал основные надежды именно на них.

И, наконец, в-третьих, Мосс делал упор на научную поддержку социализма. Он полагал, что социология и социализм идут рука об руку, поскольку социология занималась поиском ответов на вопросы о природе, характере и исторических корнях политических и социальных изменений, о необходимости которых говорил социализм. Мосс полагал, что именно социология может помочь найти новый способ организации жизни в обществе, альтернативный рыночному капитализму, и понять, какой новый тип сознания, новый тип человека будет этому новому обществу под стать. На помощь Моссу в решении этой задачи пришли этнографические и исторические исследования, в которых он встретил описание института, на первый взгляд отвечавшего всем его надеждам – дарообмена. Однако об этом чуть позже.

Четкой линией водораздела в биографии Мосса стала Первая мировая война. Когда она началась, Моссу было уже за сорок и его признали не пригодным к службе по состоянию здоровья. Однако, к ужасу своей матери, Мосс написал министру и попросил призвать себя на фронт. В конечном итоге его записали в переводчики и приставили к 27-й Британской дивизии, отправив в Нормандию[38]. Несмотря на то, что во время службы были моменты, когда Мосс писал с фронта домой весьма легкомысленные письма, полные замечаний вроде: «Мораль: уж лучше война, чем Анналы», «Я был создан для этого, а не для социологии»[39], на деле он показал себя исключительно храбрым и решительным человеком, неунывающим в годы лишений. В общей сложности он провел на войне больше четырех лет и вернулся с внушительным списком наград, включая Военный крест, Крест Победы, медаль за Победу, медаль за выдающиеся заслуги на поле боя и еще несколько других.

Послевоенный Париж встретил Мосса траурной тишиной. Погибли его любимые студенты Максим Давид, Антуан Бьянкони, Жан Ренье, дорогой ученик Робер Герц, успевший стать другом и коллегой. В декабре 1915 года был убит сын Дюркгейма Андре. От этой потери Дюркгейм так и не оправился, скончавшись в 1917 году в возрасте 59 лет. Энтузиазм и оптимизм, сохранявшийся на протяжении долгих лет службы, покинули Мосса. Он продолжил работать в Практической школе, а в 1925 году стал одним из руководителей института этнологии, идею которого предложил Министерству образования Франции еще до войны. Возглавляемый Моссом, Леви-Брюлем и Полем Риве институт должен был не только проводить этнографические исследования, но и тесно сотрудничать с руководством французских колоний. Предполагалось, что, лучше изучив народы, их культуру и быт, можно будет дать прикладные советы колонистам по управлению ими. Сейчас этот элемент деятельности института кажется спорным, и уже сам Мосс задавался вопросом об этическом и политическом элементах анализа туземных сообществ. Его позиция в чем-то перекликается со взглядами Малиновского, да и в самом положении двух основателей экономической антропологии был определенный параллелизм – оба работали в университетах крупнейших колониальных держав своего времени и выступали против идеи, что туземные общества «примитивны» или «нецивилизованны». Мосс четко определил свою позицию, заметив: «не бывает нецивилизованных людей. Есть только люди из других цивилизаций»[40].

В институте Мосс читает, парадоксальным образом, лекции по полевой работе, хотя сам никогда ее не проводил. В этот период он также разрабатывает методические указания, анкеты и опросники для эмпирических исследований. В 1931 году Мосс получил наконец постоянное место в Коллеж де Франс, где продолжил преподавать как практические, так и теоретические курсы. Студенты отзывались о нем как удивительно теплом, склонном к импровизации профессоре, пары которого были вызовом интеллектуальным способностям слушателей. Круг интересов Мосса в те годы был поистине необъятным – от Индии и философии йоги до магии Австралии и религии Северной Америки. Он предпочитал лекциям семинары, строил занятия вокруг множества обсуждений, каждый год значительно обновлял свои курсы, так что некоторые записывались к нему снова и снова. Многие из его учеников начинали работать для Анналов – сначала как корректоры, а затем и как авторы.

Академические цели, место, само амплуа Мосса значительно меняются в этот послевоенный период. Он больше не подающий надежды и беззаботный племянник Дюркгейма, старый холостяк, на попытки женить которого мать махнула рукой так же, как на надежды заставить написать диссертацию. Теперь Мосс – главный рупор французской социологии, ему необходимо сохранить и развить интеллектуальные достижения Дюркгейма, опубликовать черновики погибших друзей, стать официальным представителем новой дисциплины в Европе. И удивительным образом этот беззаботный, мягкий, легко увлекающийся и не склонный доводить большие проекты до конца человек собирается, подтягивает носки повыше и справляется с возложенной ношей. Он даже возрождает – правда, всего на пару лет – Анналы, и для первого послевоенного выпуска готовит обширный обзор работ Дюркгейма. И, раз уж выпуск получился почти на тысячу страниц и место есть, добавляет одно небольшое эссе от себя. «Очерк о даре».

Если карьера Малиновского предстает как прямой луч, ее развитие линейно и «Аргонавты»[41] – самый крупный остров в целой цепи островов, то «Очерк о даре» Мосса – это вершина пирамиды, которую он собирал на протяжении жизни с разных сторон. Экономические институты начинают занимать Мосса постепенно. Еще до войны, по приглашению Марселя Деа он работал над проблемой колебания обменных курсов, а затем перешел к исследованиям происхождения денег. После знакомства с работами Селигмана о Меланезии Мосс увлекается вопросом дарообмена, изучает описания потлача у Боаса. Продолжает заниматься социологией религии, коллективными представлениями и тотальными социальными фактами. Одновременно с этим его заботит социалистическое движение, трудности, встававшие перед ним, и неизменный вопрос, звучащий от критиков: если не капитализм, то что? Если не рыночная экономика, то какая? Мосс заворожен идеей кооператива, сотрудничества, взаимности и возмездности. Наконец, после войны усиливается его интерес к психологии, к противостоянию индивида и общества. Всё это однажды сливается вместе в одном очерке: первобытные племена, религия как организующий принцип жизни сообщества, взаимность, роль убеждений в жизни человека, поиск альтернативы товарообмену и «экономическому человеку». Не диссертация о молитве, над которой он работал десятки лет, не огромное исследование феномена национальности, которое он так и не закончил, а именно этот маленький очерк стал его главным произведением. Мосс назвал его просто: «Дар», и разговоры о нем не утихают до сих пор. Поговорим о нем и мы.

Дар Марселя Мосса

Вышедший в 1923 году «Очерк о даре» Мосса – это истинный opus magnum экономической антропологии, его значение для нее сопоставимо с той ролью, которую сыграли для политической экономии «Капитал» Карла Маркса и «Богатство народов» Адама Смита, вместе взятые. Очерк положил начало не только французской ветви экономической антропологии, но и стал программным трудом в социологии и философии, а категории «тотальных поставок» (и «тотальности» вообще), «духа дара» с легкой руки Мосса прочно обосновались на страницах работ исследователей из самых разных дисциплин. У колоссальной популярности очерка есть несколько причин. Во-первых, как и «Аргонавты» Малиновского, он заполнил пробел в социальных науках начала ХХ века, ответил на растущую потребность выработать единый подход к изучению архаических обществ. При этом если Малиновский разработал новую методологию, то Мосс указал пути, которым мог следовать кабинетный исследователь в новом мире полевых работ и длительных экспедиций. Во-вторых, очерк Мосса – замечательная отправная точка для любого, кто решит познакомиться с экономической антропологией или социологией дарообмена. Для своего анализа Мосс обработал огромное количество источников, и, даже если вы не согласны с выводами, его сноски еще долгие годы после публикации очерка можно было использовать как прекрасный список книг для самостоятельного чтения. В-третьих, именно с «Очерка о даре» открылась новая, социально-политическая страница антропологических исследований.

В отличие от Малиновского, для которого исследование материальной культуры туземных обществ было целью, Мосс во многом использовал анализ архаического дарообмена в качестве средства. С одной стороны, Мосс стремился показать, что, узнав больше об архаических экономических институтах, мы сможем лучше понять современные рыночные общества. Эту идею не назовешь оригинальной – обратиться к прошлому в поисках ответов на современные проблемы предлагали, кажется, еще во времена Античности, а в рамках антропологии она стала развитием концепции «пережитков», предложенной Тайлором, с которым Мосс познакомился во время своего короткого визита в Великобританию. Согласно этой концепции, часть институтов и обычаев современного общества – это пережитки практик предыдущих эпох. С течением времени эти практики утратили свое истинное значение и теперь представляют собой пустую оболочку, когда-то давно полную смысла. Классический пример такого пережитка по Тайлору – пожатие рук при встрече. Когда-то давным-давно, утверждал Тайлор, пожимая руки, люди показывали, что не прячут оружие, то есть декларировали свои мирные намерения, теперь же этот жест превратился в простое проявление вежливости. Мосс полагал, что архаические институты продолжают существовать в наши дни не только в форме пережитков, но и по-прежнему влияют на современные нормы и практики, развиваются и воплощаются в них, так что изучение прошлого позволит больше узнать не только о появлении и развитии институтов, но и о современной жизни.

С другой стороны, Мосс решал в очерке и сугубо социально-политическую задачу. Французский социализм той поры предлагал богатую критику рыночного общества, подчеркивая тяготы труда рабочих, жадность и черствость капиталистов и общую социальную несправедливость. Найти поддержку с такими лозунгами было несложно, но куда трудней было ответить на вопрос о том, что социалисты могут предложить взамен капитализму. Активный участник социалистического движения, Мосс пытался оказать ему интеллектуальную, научную помощь и если не разработать полноценный проект нового государства, то хотя бы подсказать направление, где следует искать альтернативные пути организации общества, в первую очередь его экономической жизни. После короткой поездки в Россию путь революции не казался Моссу привлекательным, да и события Первой мировой укрепили его миролюбивые взгляды. Кроме того, идея отказаться от частной собственности вовсе не прельщала Мосса, уютно обосновавшегося в престижном районе Парижа. Необходимо было найти новый, еще неизведанный путь, и, в то время как коммунистический восток призывал забыть о тяготах настоящего и обратить все взоры в счастливое будущее, Мосс присмотрелся к прошлому.

Одной из главных проблем рыночного капитализма Мосс видел появление двойной морали: одна система этических стандартов использовалась для личной жизни, и совсем другая – для ведения дел. Эта двойственность приводила к росту разрыва между деловой этикой и истинными ценностями гуманизма. Отношения в капиталистическом обществе в первую очередь Мосс критиковал за их холодность, а участников такого общества – за излишний индивидуализм, граничащий с эгоцентризмом, за эгоизм, расчетливость и жажду наживы, в конечном итоге приводящих не только к страданиям рабочего класса, но и в первую очередь к одиночеству отдельного человека, к его оторванности от своей группы и разобщенности общества в целом. Классовая, имущественная и макроэкономическая проблематика марксизма занимала Мосса куда меньше психологической проблемы, с которой сталкивался, по его мнению, при капитализме любой человек, независимо от социального положения и дохода. Одним из главных тезисов Мосса стала идея о том, что выделение экономики в отдельную сферу жизни общества и связанное с ней раздвоение систем морали неизбежно калечит, коверкает душу человека, превращает его в жалкое подобие самого себя, не способное за насаждаемым рынком рационализмом понять истинную причину своего одиночества и страданий. Поэтому и в очерке о даре в качестве предмета своего исследования Мосс выбрал сочетание морали и экономики в отношениях обмена[42]. Цель своего исследования Мосс описывает просто: «извлечь нравственные выводы относительно проблем, порожденных нашим правовым и экономическим кризисом»[43]. Из этой части главы вы узнаете, как и почему для достижения этой цели он стал исследовать архаический институт дарообмена и как его во многом донкихотский поход против капиталистического товарообмена вдохновил сотни исследователей.

У очерка о даре красивая, поэтически закольцованная структура. Объектом исследования Мосс выбрал, как нетрудно догадаться из названия, феномен обмена дарами и в самом начале задал три простых вопроса: что заставляет людей совершать, принимать и возмещать дары, а в конце работы вновь напомнил о них и дал точный ответ. В этом скрыта особая притягательность очерка и, возможно, один из секретов его популярности – ни один вопрос не остается без ответа. Критики, правда, могут сказать, что Мосс просто не останавливается ни на одном вопросе, на который у него не готов ответ. Вообще, чтение очерка о даре иногда напоминает странный диалог с человеком, увлеченным чем-то одним. Так бывает, если вы говорите, скажем, с ярым толкинистом – только вам покажется, что после долгого разговора о Средиземье вы чудом смогли выбраться в безопасные воды обсуждения проблемы выращивания огурцов, как собеседник набрасывается на вас с новой силой, ведь разговоры об огороде напомнили ему о Сэме Гэмджи – верном спутнике Фродо и отличном садовнике. Так и в случае с очерком – какими бы спокойными не казались его воды, тут и там подстерегает внезапное упоминание силы вещей, духа дара и персонализации объектов. Очерк предстает перед читателем в постоянной двойственности, когда основной антропологический текст существует не столько ради самого себя, сколько ради подтверждения идей Мосса о духе дара, коллективизме и альтернативах социализму, идей, которые со всей очевидностью не следуют из текста, а питают его. Выбранный подход привел к тому, что очерк о даре касался исключительно широкого перечня направлений – от социологии современной власти до истории германских племен, и Мосс использовал любые данные, способные подтвердить его идеи. С научной точки зрения это было спорным решением. Стремясь максимально расширить охват своего анализа и, главное, сферы применения своих выводов, Мосс, образно выражаясь, раскатал тесто настолько тонко, что в некоторых местах оно стало просвечивать, а где-то и вовсе порвалось. Однако от этого феномен очерка о даре еще интереснее – даже идеальному тексту нелегко добиться успеха, а попробуйте-ка сделать не лишенный огрехов небольшой очерк одним из самых цитируемых и популярных в мире социальных наук.

Строго говоря, очерк о даре стал развитием двух исследовательских проектов Мосса: анализа договора, проводимого вместе с Дави[44], и работ по жертвоприношению, написанных вместе с Юбером. Такая «предыстория» сильно повлияла на подход Мосса, изначально рассматривавшего дарообмен не как предтечу товарообмена, а как особый тотальный институт, связанный с верованиями и представлениями о магии не меньше, чем с экономикой. В начале ХХ века экономическая история полагала, что современный товарообмен вырос из бартера: вначале было простое натуральное хозяйство, полностью удовлетворявшее нужды семьи, затем появилась специализация – оказалось, что я лучше выращиваю яблоки, а сосед – варит мыло, и мы стали менять яблоки на мыло, а в обществе в итоге стало больше спелых яблок и хорошего мыла. Затем выделился особый вид таких обмениваемых объектов, обладавших рядом ценных характеристик: они не портились, их можно было обменять на что угодно и когда угодно, их все узнавали, их можно было делить или, наоборот, хранить и передавать в большом количестве. Такие предметы стали играть роль товарных денег (кстати, иногда возникающих и в современных обществах, как например нотгельды в Веймарской республике в годы бешеной гиперинфляции), а следом появились и настоящие деньги, и вот возник знаменитый товарно-денежный обмен. Таков был мир согласно экономической истории времен Мосса, и дарообмен относился к первым ступеням эволюции отношений обмена, считался чем-то вроде особой формы бартера, в котором между получением «яблок» и передачей «мыла» возник временной лаг. Мосс был с этой схемой в корне не согласен. Он рассмотрел случаи дарообмена в Полинезии, Меланезии, Северной Америке, Древнем Риме, Индии, Китае и в древнегерманском обществе и пришел к выводу, что ни в одном из данных регионов обмен дарами не был ни бартером, ни просто добровольным обменом подарками. Это был особый, не похожий ни на что в нашем рыночном обществе институт, который, на взгляд Мосса, мог подсказать альтернативные пути развития, а потому и сам феномен дара предстает в очерке как альтернатива эгоистичному стяжательству капиталистического общества.

Кстати, едва ли ни первое, что вы заметите, если после прочтения этой книги решите самостоятельно познакомиться с работой Мосса – он почти не использовал слово «дарообмен». Вместо этого Мосс исследовал «потлач». Потлач – это один из случаев дарообмена, распространенный среди некоторых индейских племен в Северной Америке, в первую очередь – на территории современной Канады. Забегая вперед на несколько десятков лет и заглядывая в работы Салинза и Грегори, необходимо заметить, что потлач и дарообмен – это не совсем синонимы. Их можно представить себе как два пересекающихся множества, как в кругах Эйлера, где множество случаев дарообмена значительно больше множества потлача и включает его почти целиком (но всё же только почти). Говоря иначе, большинство случаев потлача – это дарообмен, но далеко не всякий дарообмен – это потлач. В современной экономической антропологии термин «потлач» больше почти не используется как синоним «дарообмена», и обычно употребляется только когда речь идет о североамериканских индейцах. Благодаря работам антропологов и историков ХХ века было выявлено множество других случаев возмездного дара, и называть все их потлачом – примерно то же самое, что называть все автомобили «Фордами» просто потому, что это очень популярная марка машин. Однако именно потлач во многом стал воплощением всех наиболее интересовавших Мосса сторон дарообмена, а поскольку он всегда проходил между коллективами, его исследование перекликалось со страстью Мосса к кооперативам, к стремлению выйти за пределы узких рамок отдельных индивидов, которые создавала рыночная экономика. Характерная для потлача идея о том, что собственность необходимо отдавать, и от этого она только увеличивает свою ценность, так же была интересна для социализма. Наконец, агонистический характер потлача выгодно привлекал внимание читателя, предлагая загадку и определенную степень экзотики, обеспечивал ту степень отдаленности, благодаря которой можно было смотреть на изучаемые сообщества со стороны. К тому же во времена Мосса дарообмен был еще не так хорошо изучен, другие формы, кроме потлача, были известны мало, и Мосс вполне мог решить, что слово «потлач» станет нарицательным для всех случаев возмездного дара, подобно тому, как марка «Ксерокс» стала нарицательной для всех копировальных аппаратов. Впрочем, потлачу успех ксерокса повторить не удалось.

Смешение потлача и дарообмена делает очерк Мосса неудобным для сопоставления с более поздними работами в экономической антропологии дарообмена. Это достаточно парадоксально, если учесть, что большинство этих работ в той или иной степени выросли из очерка о даре. Кого-то Мосс вдохновил на развитие своих идей, кто-то, напротив, писал из духа противоречия, будучи в корне не согласен с концепцией Мосса, но редко кто мог остаться равнодушным к этой работе. Тем любопытнее, что сами оригинальные идеи Мосса не только были сильно изменены, подчас до неузнаваемости, его последователями, но и с трудом могут быть встроены в корпус современных исследований дарообмена. Выбранное им определение дарообмена, подход к его исследованию, даже название – потлач – все эти детали необходимо подгонять и перелицовывать, чтобы они подошли к механизму экономической антропологии, подобно тому, как приходится переводить унции и фунты в граммы, прежде чем приступить к готовке по американскому рецепту. Тем не менее большинство вопросов, которыми в ХХ веке занималась экономическая антропология, впервые были поставлены Моссом, и его трактовки оказали определяющее влияние на множество работ. Это перекликается с тем, что мы уже знаем о характере Мосса из первой части этой главы – талантливый, но не слишком усидчивый, в коротком очерке о даре он крупными мазками набросал то, что в последствии расшифровывалось и перерисовывалось сотни раз. Можно сравнить это с такой картиной: представьте себе веселого, порывистого профессора – борода и бакенбарды задорно торчат в разные стороны, глаза озорно блестят. Вот он пробегает с одной переполненной лекции на другую (уже планируя, как после пар заглянет в парижский ресторанчик посидеть с друзьями и студентами), и вы, улучив минутку, спрашиваете у него, что такое дарообмен. Он быстро пишет на клочке бумажки несколько слов, сует его вам в руки и бежит по своим делам дальше. На клочке написано следующее: дух дара, сила вещей, нельзя мерить дарообмен нашими категориями. А дальше дело за вами.