Овсяной оборотень

— Чуешь? — услышала Аня её урчащий низкий голос.

— Нет, а что я должна «учуять»? — спросила она, боясь повернуть голову. Дядя Филипп остановил Снежка, пытавшегося кинуться к ним. Кайба довольно заурчала, увидев, как оскалился пёс.

— Твой рядом с ней. Тебе надо «его» учуять.

Камень был шершавый, весь заросший кругляшками лишайника. Он лежал на древней грибнице, или, может, Ане так показалось.

«Какой холодный!» — подумала она и вдруг заметила, как под ним подсвечиваются тонкие корешки в ту сторону, куда ей нужно повернуть свой «взгляд». Только это был не обычный взгляд. Она словно видела искорки золотого света, пробирающиеся по корням, как по тонким капиллярам, спрятанным под всей землёй. Аня пронеслась по ним под корнями вековых деревьев, под полями луговой травы, под лесом, дальше за дамбу, пока не увидела Яньйи. Её невесомый «взгляд» выбило из-под земли, и весь тот свет, текший по корешкам, стал облаком свечения в форме самой Ани. Яньйи обернулся.

— Ты? — удивился он. — Почему ты здесь?

— Приведи её к нам! Мы её ищем, — проворчала Аня и почувствовала, как на шее сжалась тень. Она закашлялась и оторвала руку от камня. Тень спрыгнула с шеи и юркнула под куст, а затем рванула в сторону мукомольни.

— И чего это было такое? — дядя Филипп принялся постукивать закашлявшуюся Аню по плечу.

— Пойдём. Нам надо к дому вашему вернуться.

Они поспешили обратно под разошедшимся дождём и вскоре вышли из леса. Дядя Филипп задорно присвистнул, а Снежок принюхался.

На пороге сруба, в кучке из веток, спала Лиза Соколова.

— Нашлась! — выдохнула Аня и огляделась.

Яньйи рядом не было.

Глава 7. Огни в ночи

— Ань, ну так чего? Поедешь? — спросил Тима, стоя за калиткой.

— Ух ты! Какой громадина! Ты посмотри, прям волк настоящий! — Сеня положил велик на траву и перегнулся через забор-сетку. — А погладить можно? Не покусает? Это чей? Ваш? Как зовут? — засыпал он Аню восторженными вопросами про волкособа дяди Филиппа, гонявшего Цезаря по двору.

Аня же никак не могла оторвать взгляд от дерева, росшего за забором. Того самого дерева, что было видно из окна комнаты на втором этаже. Слова Сени и Тимы она слышала точно сквозь толщу воды и никак не могла на них отвлечься, так как взгляд её приковался к тёмной фигуре.

На дереве снова сидел чёрный человек. Он помахал ей рукой. Легко и непринуждённо. Его круглые, словно обведённые блюдца, глаза полнились лунным сиянием. Днём, при свете солнца, этот зловещий образ был страшнее любого кошмара. Черт лица в такой черноте было не рассмотреть, да и Аня сомневалась, что эти черты вообще были, только глаза-блюдца.

— Ань? Ты чего туда так уставилась?

Сеня всё-таки зашёл во двор, не испугавшись Снежка, и почесал за ухом подошедшего к нему волкособа. Аня уже привычным жестом потянулась к камню под футболкой и вдруг обнаружила, что его нет на месте.

«Забыла под подушкой», — пронеслось в голове. Она боялась оторвать взгляд, чтобы чёрный человек не исчез, как и в прошлый раз.

— Аааань, — протянул Сеня, — ну чего там такого? Ворона никогда не видела?

— А? — даже не взглянув на него, выдохнула Аня.

— Да ты дерево сейчас взглядом спилишь. Ты чего? — Сеня подошёл вплотную, устроившись где-то за её плечом.

— Ты видишь ворону? — прошептала она.

— Ну не ворону, ворона, чёрного. Да. Сейчас улетит, они пугливые, к домам редко подлетают. Может, больной какой-то?

— Эй! Ну так чего? — крикнул Тима, так и стоявший за калиткой с великом. — Поехали к дамбе скатаемся, как ты и хотела.

Аня повернулась к Тиме, чтобы ответить, и услышала звук хлопающих крыльев. Большой чёрный ворон полетел к полям.

— Нет, я сегодня на речку не могу. У нас дядя Филипп остался в гостях, дедушке с коленкой помогать. Давайте завтра? Или послезавтра?

— Ты чего? Обиделась, что ли? — Тима улыбнулся, но Ане отчего-то эта улыбка больше не казалась такой обворожительной. — Так рвалась за дамбу, а теперь чего? Из-за того, что без тебя с Олесей поехали?

— Да нет. Ты чего? При чём тут это вообще? — удивилась Аня ходу его мыслей. — Говорю же, дядя в гостях. Потом скатаемся.

— Ну ладно, тогда до завтра или до послезавтра. Ты там это, заезжай сама, как дед Филя уйдёт. — Тима залез на велик, и Сеня выбежал со двора, помахав Ане рукой.

— Ой! Стойте! А Лиза-то как? Вы же к ней заезжали? — спохватилась Аня. Это было первое, что она хотела спросить до того, как заметила чёрного человека на дереве.

— Всё с ней хорошо. Испугалась, да и только, — Тима вроде и улыбался, но взгляд его блуждал где-то по траве. — Наказали пока, дома пару дней посидит.

— Ясно, — пробубнила Аня. — Как думаешь, если я зайду к ним, мама её меня пустит?

— Лучше попозже. И это самое… Ты деду Филе спасибо передай от нас тоже.

— Ага, передам.

Сеня вдруг толкнул брата в плечо и помчался вперёд на велике, трезвоня блестящим звонком на всю округу. Тима переминался с ноги на ногу.

— И это, — Тима никак не мог поднять взгляд, но вдруг собрался и улыбнулся Ане по-настоящему. — Зря я, конечно, тебе не верил. Ты прости меня, если чего не так. И спасибо, Ань, что Лизу нашла.

— Да не я это, — соврала она, боясь, что её выдали краснеющие щёки. — Сказала же, что это Снежок её унюхал, пока они с дядей Филиппом гуляли.

— Как скажешь, городская, — просиял Тима и укатил по пыльной дороге, догоняя брата.

Аня смотрела им вслед, теребя под футболкой пустое место от забытого кулона. Она обернулась в сторону дерева, но чёрного человека не было видно. Тень тоже куда-то запропастилась.

Аня вернулась в дом. Дядя Филипп сидел за столом и шумно хлебал чай с молоком, споря о чём-то с дедушкой, который пристроил ногу на табурете. Аня недовольно посмотрела на беспорядок, который они учинили, и принялась убирать со стола лишние пустые тарелки и вытирать крошки. Она заглянула в мусорку, где всё ещё валялись окровавленные бинты и ватки. Вчерашний вечер всплыл перед глазами.

***

Лиза проснулась в куче веток, когда Аня потрясла её за плечи. Девочка не была испуганной и не плакала, но и радости от встречи с Аней не испытывала.

— Где это мы? — спросила она, когда ей помогли подняться.

— У мукомольни, — проворчал дядя Филипп.

— И как я здесь оказалась? — Лиза удивлённо оглядывалась по сторонам. — Я же за дамбой была?

— Заблудилась, наверное, и сюда вышла, — подбросила Аня ей мысль, казавшуюся правдоподобной. — Не помнишь?

— А вот и нет! Никуда я не заблудилась! Я голос искала и ходила за дамбой.

— Мы всё там осмотрели. Как бы тебя там не заметили? Путаешь, наверное.

— А вот так! Я когда не хочу, чтобы меня нашли, меня и не находят, — надула Лиза щёки, и Аня испугалась, что она опять разревётся, но та лишь смотрела на неё суровым обиженным взглядом.

— А что за голос ты искала? Мальчика?

— Какого мальчика? — удивлённо нахмурилась Лиза.

— Желтоглазого, — точно невпопад бросила Аня и всмотрелась в её лицо.

— Не знаю… Нет, он на женский голос похож. Я его давно ищу, но никак не найду место, где можно поговорить. Слышу иногда где-то лучше, где-то хуже.

— То есть не…

— Так! Девчонки! Расселись мокрые на крыльце! Вы тут мне чего? Завтра с воспалением лёгких обе свалиться хотите? Быстро в дом зашли, сейчас Лизе выдадим чего-то сухого и бегом к деревне, пока не темень кромешная! — раскричался дядя.

Накинув его сухие рубашки и ветровки, они пошли в сторону деревни. Придумав по пути правдоподобную историю, с которой Лиза согласилась, Аня с дядей вернули её родителям и пошли в дом дедушки.

С коленом у него стало совсем плохо, и дядя Филипп предложил зашить, пока рана свежая. Аня была просто в шоке. Она кричала, ругалась и протестовала, но все её возражения и предложения сходить к Петровым и позвонить отцу, были отвергнуты. Дедушка показал огромный страшный шрам на правом плече и с гордостью заявил, что это Филипп Андреевич зашивал много лет назад.

«На ветеринара ведь в городе учился!» — важно протянул тот, а Аня почувствовала, как немеют ноги.

— Ты лучше погуляй пойди, — предложил дядя Филипп, сняв дедушкину повязку и увидев, как побледнело Анино лицо. И она именно так и сделала.

Она сидела на крыльце и смотрела, как тень ластится вокруг её тапка. Мурлыка разлёгся рядом, иногда подёргивая ушами.

— Неужели Лиза «его» не видела? — спросила Аня у тени, но та только сверлила её взглядом. — Ты же умеешь разговаривать! Почему, как и он, мне не отвечаешь?! — вспылила она. Где-то вдали залаяли собаки.

— Ты задаёшь вопросы, на которые и так ответы знаешь, зачем мне тебе отвечать? — хихикнула тень и юркнула под крыльцо.

Аня вздохнула и легла прямо на грязные доски. Мурлыка зашагал куда-то в темноту. Дедушка кричал и ругался так, что его было слышно через закрытую дверь.

«Уже знаю ответы, — думала Аня, наблюдая, как мотыльки кружатся вокруг лампочки на веранде. — Лиза его не видела. Но он зачем-то за ней ходил. И он почему-то боится со мной говорить».

Тень метнулась вверх, схватила самого жирного мотылька и принялась жевать его, зацепившись за стену. Лампочка бешено качалась туда-сюда.

— Я знаю, что он не говорит со мной, потому что боится. — Аня села и серьёзно посмотрела на стену, ища глазами самое тёмное место. — Но ты ошиблась. Я не знаю, почему он меня боится.

— Ошиблась не я, — тень скользнула со стены. — Он боится. Да. Уверилась, что тебя?

Тень растворилась в своей любимой темноте крыльца, а Аня ещё долго сидела на улице и ждала, что та вернётся. В конце концов усталость взяла своё, и, подумав, что это был самый долгий день за всё лето, Аня поднялась наверх и, сняв куриного бога с шеи, пихнула его под подушку.

— Да чтоб вас всех! Ничего не понимаю! — выругалась она и провалилась в свой самый частый кошмар, показавшийся ей в этот раз знакомым и простым.

***

Она так и не отправилась с Сеней и Тимой за дамбу, как и не сходила к Лизе. Вечером того дня, когда Аня снова увидела чёрного человека, внезапно приехал отец. Даже раньше, чем обещал. Он был счастлив встретить дядю Филю и, на радость Ани, съездил в областной центр за лекарствами для дедушки. Потом они вместе скатались на машине на речку и целый день рыбачили на мукомольне, заодно отвезли туда дядю и его волкособа.

Отец рассказывал Ане всякие небылицы из детства и курьёзные истории про города Поволжья, которые посетил с выставками этим летом. Аня несколько дней пыталась задать ему вопрос про бабушку и её тень-сестру, но каждый раз, когда выдавался подходящий момент, голос словно пропадал, и спросить так и не получилось.

Когда папа надумал уезжать, дедушка предложил ему остаться ещё на один вечер, так как вся деревня собиралась отмечать Ильин день. В городе это не было популярным праздником, и Аня вся извелась, выспрашивая отца, как обычно всё проходит.

Праздничным утром они с отцом съездили в соседнее село, где стояла старинная кирпичная церковь, возвышавшаяся над окрестностями, словно грустная девятиэтажка в пустом поле. Сама церковь была заброшена, внутри даже проросли деревья, но слева от неё была оборудована маленькая и уютная часовня. Аня с папой поставили в часовне свечи и вернулись помогать с обедом.

Все жители села собирались на празднование у реки. На пологом пляже расставили столы, и каждый принёс с собой что-то вкусное. Взрослые жарили шашлыки, дети таскали со столов пирожки и конфеты. Аня подумала, что праздник выглядит куда масштабнее, чем тот, который устраивали цыгане, и спустя буквально полчаса объелась так, что просто валялась на траве, стараясь не дышать.

— Ты чего? — захохотал Тима. — Шашлыков даже не дождалась! Сразу видно — городская.

— Я тебя сейчас ударю, честно, — пробубнила Аня, пытаясь поднять руку, но быстро сдалась. — Интересно, если искупаться, полегчает?

— В Ильин день не купаются, — Сеня гипнотизировал взглядом тарзанку. — Завтра скатаемся, когда никого не будет.

— У тебя же сегодня отец уедет? Ты ещё не с ним в город? — Тима попытался сделать самый безразличный тон, а Аня, наконец-то сев, посмотрела на него, задорно улыбнувшись.

— Завтра с утра уедет. Я пока здесь. А что? Осталось тут что-то интересное, что вы мне не показали?

— Ой, шутишь, что ли! Ты и половины не видела! — гримасничал Тима.

— И что же? — рассмеялась Аня.

— И правда? — вдруг серьёзно спросил Сеня, непонимающе уставившись на него.

— А вот есть кое-что, — шикнул Тима на младшего брата.

— То, про что Олеся рассказала? — брови Сени удивлённо поползли вверх, а Тима лишь улыбнулся ещё более загадочно.

— Это я потом вам обоим расскажу. Пусть сюрпризом будет, — заговорщически прошептал он.

Аня смотрела на Тиму и никак не могла понять, что же в нём поменялось. Она подошла к воде и, сняв резиновые тапочки, разглядывала свои пальцы, медленно закапывающиеся в речной песок. Маленькие подводные дюны, оставленные гребешками, тянулись замысловатым узором. Аня оглянулась. Тима всё так же сиял, улыбался и хохотал на ярком летнем солнце, подсвечивающим его вьющиеся локоны, но Аня видела, что что-то не так. Она отчего-то никак не могла простить ему, что он ей не поверил.

Аня взглянула на ноготь своего безымянного пальца. Даже укрытый водой и речным песком, он смотрел на неё кошачьим глазом, зрачком-трещинкой ровно по центру. Она вспомнила, как много лет назад один из мальчишек на плавании сказал «фу», когда заметил этот её врождённый дефект. До того Аня не задумывалась, что это плохо или некрасиво, но спустя какое-то время заметила, что стала выбирать резиновые шлёпки только с закрытым носком, разуваться последней у бортика и носить плотные белые носки.

Тогда же начались и кошмары. Её подружка из младших классов как-то сказала, что «кошмары снятся только плохим людям», и Аня часто вспоминала эти слова, в основном каждый раз, когда мама убегала по делам, хлопнув дверью и не успев поцеловать её на прощание. Аня не хотела быть плохим человеком, но где-то в глубине души считала себя именно такой. Много лет спустя она столкнула мальчика, сказавшего «фу», с бортика прямо в одежде. А теперь она смотрела на Тиму и думала: что же поменялось? Ведь его улыбка осталась такой же. Ведь изменилось что-то в ней самой?

Аня взяла в руки резиновый тапочек и обула его над водой, балансируя на одной ноге. Сделала вид, что не хочет ходить босиком по песку, хотя никто её и не спрашивал. Она подошла к Тиме, заглянула в его глаза и подумала, что вот сейчас она скажет, что ей было обидно. Нет, не обидно. Что он просто не должен был… Нет, не так. Что ей всё равно?

Она открыла рот и в этот момент поняла, что ей нечего ему сказать, а перед глазами всплыла картинка — Яньйи, бредущий за Лизой Соколовой псом из веток. Так похожий силуэтом на Каспера, её чёрную овчарку, пса, погибшего много лет назад, спасая её из реки. Друга, погибшего из-за неё и приходившего теперь в каждом кошмаре. Почему Яньйи так на него похож? Аня вспомнила жёлтые глаза, смотрящие с ужасом из кучи веток, и, заглянув в весёлые, лучезарные глаза Тимофея, испытала какое-то странное отвращение. Она недовольно наморщила нос.

— Ань? — непонимающе уставился на неё Тима.

— Волчонок! Поехали домой! — прокричал отец, стоя у машины. — Мне ещё собраться сегодня нужно.

Они ехали по колее, поднимая пыль. С пассажирского сиденья виднелось другое поле, не то, в котором Аня встретила Яньйи в первый раз, уже убранное.

— Не рано убирать? — поинтересовалась она у отца.

— Да нет, много от чего зависит, но как раз около Ильина дня и начинают. Пара недель, и всё уберут, да уже бы и озимые сажать, в августе-то пора.

— Вот оно как, — безразлично протянула она, подставив чёлку ветру из открытого окна.

— Хах, Волчонок, звучишь, будто тебя поле чем-то обидело! — рассмеялся папа. Аня ничего не ответила, оставив все вопросы при себе.

Она провожала отца на удивление спокойно. Ей не хотелось уехать вместе с ним, как и не хотелось, чтобы он остался. Какое-то безразличие поселилось внутри, а может, и снаружи.

На следующий день после обеда за ней заехали Тима и Сеня. Аня и Тима уселись на берегу реки, пока Сеня катался на тарзанке. Неожиданно из кустов мать-и-мачехи выползла худющая, как ветка, девушка. Тонкая и блестящая чернотой своей нагой кожи, она ластилась к Аниной ноге. На черном лице, точно в сказочном мультике, ютились два огромных жёлтых круга. Аня скосила глаза на Тиму.

— Чего? Опять видишь что-то? — Тима заметил, как она теребит камушек под футболкой, и Аня отдёрнула руку.

Девушка-змея сложила ручки на её колене и уставилась ей в глаза.

— Ссс-не увидит-ссс он меня-ссс, — прошипела она своим раздвоенным языком. — Тебе бы к ящерицам ссс-сходить. У них всегда-ссс есть ответы.

Аня встала, скинув её голову с колена.

— О! Ужик, смотрите! — Сеня подбежал к ним. — Был прям там, где Аня сидела!

— Да? Ничего себе, — проворчала она. — Поехали.

— Ань, да чего такое? — опасливо покосился на неё Тима.

— Ничего, скоро смеркаться будет. Поехали к дамбе, проверим и закроем этот вопрос.

Тима с Сеней кивнули, и они втроём отправились в лес за дамбой. Тима довольно быстро нашёл старинный межевой камень. Сеня выпросил у Ани посмотреть через куриного бога, они по очереди осмотрели всё вокруг, огляделись, но никаких огней не появилось. Следов лагеря они тоже не обнаружили.

Мальчишки проводили Аню до развилки и помчались в сторону дома, Аня же, дождавшись, когда они скроются из вида, вернулась к овсяному полю. Она оставила велосипед на пустыре за домом и теперь медленно шагала между колосьями. Ранее, приложив руки к межевому камню за дамбой, она сразу почувствовала, где находится Яньйи, но объяснить это ощущение самой себе было сложно, и уж тем более она не стала упоминать об этом при Тиме.

— Я знаю, что ты здесь, — спокойно проговорила Аня, стоя в поле около небольшого куста, и швырнула куриного бога прямо в колосья.

Обожжённая рука поймала камушек на лету. Аня отвернулась и зашагала к дороге, как вдруг услышала лёгкий гул. Она остановилась. Яньйи разговаривал! Не с ней, нет, он ничего не спрашивал, он что-то рассказывал, точно исповедь. Она пыталась прислушаться и вникнуть во всё то непонятное, что он бубнил своим тёплым, каким-то волшебным голосом. Аня поняла, почему Лиза ушла в лес: если она ищет то же ощущение, то Аня вполне может её понять. От одних колебаний воздуха всё её тело покрывалось мурашками, это было что-то настолько тёплое, родное, приятное.

— Что?! — развернулась она, внезапно поняв, что именно он пытается ей сказать.

Яньйи смотрел на неё своими жёлтыми глазами, наполнявшимися какой-то невнятной болью от самого ощущения того, что Ане может быть что-то непонятно из его «исповеди». Он продолжил свой рассказ, и Аня прижала руку к губам. Она опустила взгляд на свои резиновые тапки, а потом уставилась в сторону ручья.

***

— Мы были здесь всегда. Но время, оно неравномерно, так что те самые долгие столетия, века, тысячелетия, они пролетели словно миг. Мы жили вместе с природой, мы и были ей, чуть более духовной и скрытой её частью. В ней не было смысла, никогда, она просто была, и мы были с ней и плыли по течению. Смотрели, как вянет трава, а потом прорастает вновь, как бесконечно новые стаи волков, меняющие размер, цвет и саблезубость, раздирали бесконечные стаи кроликов, убегающих от них. Как хищное пожирало нехищное, как из смерти рождалась новая жизнь, такая же скоротечная, удобряя землю и запуская всё вновь и вновь, и вновь, и вновь, кости наполняли землю, становясь камнями. Как то, на что я смотрел и рядом с чем существовал, становилось чёрными нефтяными озёрами, укрывшимися, как одеялом, слоями новой и новой земли. Мы просто были, и на этом всё. Вечность, которую можно описать одним предложением: «Жизнь была, и мы были, и не было в этом иного смысла, как рождение и смерть, идущие рука об руку».

Но потом появились люди. Я был последним из тех, кто подошёл к ним. Я долго просто не обращал на них внимания. Поначалу они были так же, как и всё, так же, как и всё вокруг нас, вписываясь в извечный цикл, рождаясь и умирая, пожирая и удобряя… Снова и снова.

Кайба говорила, что она подошла, когда увидела следы на стенах пещер; Раморл говорил, что услышал музыку, пение в унисон, а я подошёл, когда почувствовал любовь. Женщина, родившая младенца в полях. Эта любовь исходила из неё невидимыми волнами, словно заполнявшими суть и пустоту мироздания на многие километры вокруг. Животные тоже «хотят», чтобы их дети выжили, и делают всё, что в их силах. Отдать за ребёнка жизнь — многие виды так поступают. Но здесь было нечто иное. Та женщина… Создав жизнь, она хотела создать целый мир для и вокруг неё, она готова была менять пространство и рвать полотно реальности ради этого маленького создания. Вот тогда я и подошёл.

Вот тогда всё обрело смысл.

Люди научили меня. Столетия подряд я ощущал, как люди чтят и берегут узоры на одежде, ощущал ненависть к непонятным рисункам, сделанным другим племенем. Они придумали богов, они придумали богатство, они придумали различия, любовь, ярость, праведность. Они наполнили природу смыслом, и, кажется, в этот момент мы и начали существовать по-настоящему. Мы не знали, кто мы, что мы и откуда, и никогда не пытались узнать, мы просто были всегда, и это «всегда» было настолько огромно, что умещалось на кончике иглы.

Мы подражали людям. Мы преодолевали долгий путь: то вместе, то порознь, пытаясь понять и поймать то, что необходимо, чтобы хоть приблизиться к смыслу. Мы жили в полях, лесах и в тех деревянных идолах, что устанавливало на капище местное племя. Кайба жгла холмы, пугая людей; Макшасса топил дамбы; Раморл устраивал ураганы, а я… Я тоже в разные годы делал разное. Мы спали веками в могильниках, приманенные их тьмой и богатствами. Мы были всемогущими и мелочными. Мы горели вместе с деревянными столпами под натиском новой веры, падали вместе с крестами и куполами, когда приходила следующая. Но раз за разом мы просто возвращались в природу. Мы продолжали просто быть. Раморл слился с живым существом, с вороном, с которым он ощутил связь. Некоторые сливались и до него. То и дело на земле появляются люди, которые могут ощутить нас и принять как свой дар. Мой единственный дар был той женщиной в поле, и после неё я потерял этот вкус, но вот спустя десятки тысячелетий появилась ты. На том же самом поле, в том самом мире, который так хотела поменять та. И она его поменяла, чтобы в нём появилась такая, как ты.

Я учуял ту же волну любви к миру и всему, что в нём есть, любви к себе и всему, чего касался твой взор. И мне захотелось стать этой любовью, стать даром, стать частью тебя, и ты приняла меня. Я — твой дар. Мы были едины: создание, что любит, и сама любовь, что течёт кровью по венам. Ты шла по траве, а я щекотал нам пальцы капельками росы; ты плакала от боли, а я приманивал солнечный лучик, согревающий наши щёки. Заканчивалось лето, и ты увозила меня в большой каменный город. Ты была счастлива там так же, как и здесь, и я был счастлив вместе с тобою. Я восхищался тем, как смысл и мысль, принесённая людьми, множась во многих умах, разрастаясь, дополняясь и наслаиваясь, превратилась в это каменное сокровище. Я смотрел на эстакады и высотки и мечтал почувствовать то, что было в душе человека, который придумал этот огромный дом, что было у того, кто заложил в нём последний верхний камень, что было у того, кто зашёл впервые в квартиру и нарек её своим домом.

Я много думал о городе и его природе. И она мне нравилась. Она утрировала смыслы. Мы гуляли в парке на заливе; реку и море обрамляли высокие дома, и ты любила их, как и я. Мы любили мир вокруг нас. А каждое лето мы возвращались сюда. Ты уползла с пледа, пока твоя мама отвернулась, а я распускал ковёр из полевых гвоздик.

— Я помню это! Я помню те крошечные полевые гвоздики, их было так много, — впервые перебила Аня. — Но как случилось, что мы разделились?

— Была среди нас та, кто как гвоздь, забитый в прошлое, — она хочет обратно, к тому, когда мы просто были и не искали, подобно людям, дел или смыслов. Но она не может повернуть вспять реку времени. Она просто пытается не допустить, чтобы мы были дарами, а люди были одарённые нами. Вот так, думает, что если разделить, то всё будет как и было.

— Она ошибается?

— Она ошибается. Всегда ошибаются те, кто берутся судить. Она забрала её у Кайбы, как забирала всех у Кайбы до этого. Кайба всегда грустила, когда такое случалось. Она забирает всех птиц Раморла, заставляя его страдать без ветра в перьях. Она топит всех, до кого может дотянуться. И она хотела забрать тебя. Кайба предложила мне выбор, который ни разу не смогла сделать сама.

— Какой выбор? — Аня пыталась скрыть то чувство дежавю и подступающую к горлу тошноту. Яньйи ещё ничего не ответил, но Аня вдруг поняла, что знает, что именно он скажет.