Майор Киборг

Летом ребята нашли киношников в городе и заманили их на запущенную часть завода снимать фильм про войну. Так оттянули расформирование «собачника» ещё на полгода. Однажды Сашка на вечерних посиделках поведал историю о призраках на раскольничьем кладбище возле завода. Ребята оживились, ведь все испытания, которые Римма организовывала, они уже прошли. И не по одному разу. Даже в ледяной реке купались. А тут призраки… Кладбищенские копатели… Проклятье!

И они, взяв самых грозных псов с собой, в июньскую белую ночь отправились на поиски привидений и острых ощущений. Сашка рассказал, что был знаком с одним забулдыгой, который обитал на старообрядческом кладбище. Ещё в шестидесятых подворовывал еду с могил и водочку у мертвецов из стопок.

Сидели они с приятелями, трапезничали, когда пристал к ним бродяга, мол, дайте выпить, душа горит. Вонял он как труп. Они отгоняли проходимца в лохмотьях, но тот не уходил. Налили в стакан, бомж выпил и исчез. Растворился. Шли дружинники через кладбище, неожиданно трое испуганных с выпученными глазами выбежали с погоста. Белая ночь, всё ясно видно, как днём. Дружинники подошли к склепу, где распивали бомжи, а там Скрябины похоронены. Старший Скрябин тканями торговал на Гостинке когда-то, говорят, а по ночам колдовал. Хотел тёмными силами управлять и разбогатеть так, чтоб его внуки не нуждались. По слухам, рассказал Сашка, Скрябин слыл колдуном-чернокнижником. Проклятия насылал. А что самое интересное, всего потомки мужского пола умерли в один год – тысяча восемьсот сорок девятый. Может, байки, а может, и нет, могилы-то в ряд, и год смерти у всех тот самый.

Дружинники знали все эти местные легенды про призраков и колдуна, но стакан и водочку в отделение передали. А там, в лаборатории, взяли отпечатки со стеклянной ёмкости, что тип в лохмотьях держал. Пальчики его совпали с отпечатками убийцы, которого в тюрьме порешили пять лет до этого случая.

Странная компания с собаками пролезла через лаз в чугунном заборе. Пахнуло могильной сыростью. Птиц, сверчков не слышно, хотя стояло душное, жаркое лето. Посреди заросшего древнего кладбища казалось, что время замерло. Меж раскидистых кустов неприветливо чернели покосившиеся пилоны и скалились щербатые плиты. Внутренности будто застекленели, Римма хотела сразу повернуть назад, но Георгич обнял.

– Я с тобой, не боись, – шепнул на ухо. По спине пронеслись мурашки страха.

Виталик постоянно спотыкался. Амур, кавказец-альбинос, упирался и тянул назад. Собаки настороженно втягивали погостные запахи и поскуливали. Сашка одну за другой жёг спички, убеждая всех, но больше себя, что огонь отпугивает нечисть.

– Вон, вон та стена, здесь психушка была, и тут колдун похоронен. Они продирались сквозь заросли травы, натыкаясь на разрушенные временем плиты, на некоторых сохранились надписи: «…умер в таком-то году от сотворения мира».

Неожиданно дымчатая пелена закрыла щиколотки, плотный ватный туман скрыл из вида друг друга. Деревья сомкнулись в строй, чтоб прочесть, едва шелестя листвой, молитву о вечном покое. Непрошенным гостям дом смерти, похоже, был не рад. Сашка понизил голос. Собаки заурчали. За спиной послышался треск, звук шёл словно из подземелья. В берёзовой кроне протяжно каркнула ворона. Они обернулись, ноги будто забетонировали в кладбищенскую землю. Навстречу в белёсой дымке двигалась фигура, похожая на пугало. Странное свечение вокруг неё обозначило рваные контуры.

– Сашка, вот мы духов вызывали на этих дурацких спиритических штуках, а бабушка говорила, они могут не уйти. Это всё ты. Вот он и пришёл за нами.

Зубы Риммы стучали, она впилась в Серёгину руку ногтями.

– Заткнись, тёть Рим, – прошуршал Виталик. – И без тебя стрёмно.

– Молодёжь, спичек не будет? – нарушил пререкания утробный голос.

Сашка, будто загипнотизированный, швырнул спички в пустоту. Склеповая тишина.

– Благодарствую, вы тут по надобности или?.. – вопрос завис над погостом.

– М-м-мимо шли, – пролепетал Георгич.

– А тебе за ум браться надо, а то мать тебя из каторжных мест не дождётся, помрёт.

– А ты продашь отчую землю, – фантом махнул подобием руки, указывая на цыгана.

Боясь царапающей неизвестности, они молчали. Призрак резко подлетел и воспарил над ними, и будто тысячи шепчущихся фигур встали за ним. Зловещее разноголосье леденило душу.

– А ты, – призрак опустился и поплыл в тумане навстречу, лица не видно, только тьма в лохмотьях, – скорее хороший сын, найдёшь матушку свою, важным человеком станешь и дружка непутёвого не оставишь.

Неожиданно собака, словно сорвавшись с цепи, захлебываясь в остервенелом лае, рванула брезентовый поводок в сторону привидения. Остальные псы поддержали. Туман схлопнулся в шар и исчез в шапках деревьев, с ним исчез и призрак.

Спустя некоторое время питомник всё-таки закрыли, собак пристроили в добрые руки. Георгич настаивал на отношениях, но Римма, страшась кривотолков и осуждения, пресекала попытки. Хотя он ей очень нравился. Но ей уже девятнадцать, а он – несовершеннолетний. Да и родители не были рады их дружбе.

«Что он тебе даст? Это ж совращение! Что люди скажут?» Им вторили и подруги.

Это было её первое несамостоятельное решение и первая встреча с потусторонним. Если бы кто-то рассказал, что произойдёт с ней спустя двадцать лет: она будет не только говорить с призраками, ожившими предметами, видеть вещие сны, а ещё и перемещаться во времени – долго бы смеялась.

Георгич вскоре пропал. Исчез, как тот призрак, спустя лет десять. Когда перевелась в Москву, встретила в центре города Виталика. Он рассказал, что Георгич сел по малолетке, потом снова – за грабёж с отягчающими. Вышел, одумался, женился. Мать его так и не дождалась. Виталик помог ему с работой, лесом занимается. Важный человек. Сашка? Цыган сбежал в Америку, говорят, продал какие-то государственные секреты. А я?..

Римме захотелось разрыдаться.

***

– Эй, голуба. Очнись! Ты пока между мирами шлялась, я память напрягла. Вспомнила, где виделись. Очнулась, во-от и славно! Подымайся. Что на соломе растянулась как простолюдинка, негоже. Пока ты бродила, Василий в Смоленск вошёл.

Соседка по камере снова появилась из ниоткуда, как и при первой встрече. Римма протянула руку. Пощупала ее лицо, тёплая шероховатая кожа, волосы убраны под забавный чепчик с тряпичными ушами, на которых позвякивают украшения.

Свет уже не сочился из щели, а ярко освещал каморку из огромной пробоины.

– На вот. Переоденься. Платье для тебя раздобыла. С помершей сняла. Ой, сколько там людей поубивали. Пока шум-гам, можно подкрепиться и уйти незаметно. Я секретный лаз знаю. Ну, одевайся, говорю, что развалилась, в таком виде до дыбы только добраться можно.

Римма послушно переоделась, приняв решение не спорить и не осмысливать происходящее. Способность видеть говорящие предметы покинула её, она не могла даже войти в транс. А бесконечные воспоминания только мешали концентрации. Будто кто-то хочет, чтоб она испарилась из двадцать первого века. Пшик. И нет человека.

«А Павлинский? Боже, он там сходит с ума. Ищет. А я даже не сказала, куда еду. Бога вспомнила. Как же!»

Римма оглядела себя снизу вверх, привычка – сначала смотреть на обувь, прыснув со смеху, пожалела, что нет зеркала, в которое дома смотрится, только когда бреет подмышки. Длинный балахон льняного цвета до пят, с красной каймой, рукава клёш. Как иначе их назвать? Принцесса-лебедь. Бляха-муха. Махнёт рукавом. А оттуда яства. Как там в сказке. Да. Пожрать бы.

Римма наконец подняла взгляд и сфокусировала взгляд на улыбающейся помощнице. Мысленно побежали картинки. Бабкин дом, старик в плаще, целительница с банкой молока. Глаза. Синие как лазурит из прибайкальских гор.

– Глаша…

– Вспомнила, голуба? Как нога?

– Да пойдёт. А ты… Ты как здесь? Твою ж мать, ни одному человеку ещё я не радовалась так при встрече, – Римма жарко схватила в объятия старую знакомую.

– Ну, будет тебе. Тут в стражниках знакомец один. Он запор-то открыл, пошли. В горячих точках бывала?

– Я уже не удивляюсь твоим вопросикам. Как я выгляжу? Не баба на чайнике?

– Сойдешь за дородную боярыню.

Глаша засмеялась, взяла Римму за руку и повела узкими проходами и коридорами, уводя всё дальше. Пока не очутились они перед полукруглой низкой дверью.

– Подмоги. Тяжёлая она, одной не приходилось открывать…

– Легко, – Римма бухнулась плечом в дерево, обшитое железными лентами. – У-х-х, чё-то не выходит цветочек аленький.

– На себя, с секретом. Ты подыми её за кольцо наверх и на себя, – Глаша тоже схватилась за ручку и потянула. – Раз-два.

И-и-и-ть, застонав, поддалась.

Пахнуло застоявшейся сыростью. Римма подумала, что так воняет на болоте. Под ногами и правда что-то зачавкало. Она задрала платье до колен и боялась оступиться или оторваться от Глаши, которая шла бодро и уверенно.

– Мы сейчас выйдем недалеко от крепостной площади. Там великий князь столы поставил, гуляния в честь освобождения города. Всех он простил. Подарками одарил, люд гуляет внизу. Кто будет спрашивать, молчи. Глухонемая ты. Поняла?

– Поняла.

В этот момент скрипнула ещё одна дверь, потоньше. Они очутились среди деревянных рядков с лотками, как на временном деревенском рынке. В воздухе витал запах жжёного мяса, гари, серы, крови. Тут и там слышались женские причитания и пьяные вопли мужиков. Двое в широких штанах и подпоясанных рубахах таскали трупы людей и складывали у стены в тени разлапистого дерева.

Римма застыла и вправду потеряла дар речи. Мимо пронёсся всадник в зелёном камзоле и шапке с меховой оборкой на гнедом коне. Она успела разглядеть его сапоги. Один в один такие видела в сказке у Садко. И всё здесь ей напоминало декорации из этого старого фильма. Снова залаяли собаки и промчались мимо гурьбой.

– Куда псы бегут – там еда, – Глаша кинула взгляд на растерянную Римму. – Давай, соберись. У тебя лицо, будто ежа проглотила. Ты ж у нас купчиха. Нос кверху и пошла, на простых с надменностью и смотри так. Словно поймала, кого ты там ловишь, этих, как их… маньяка.

Майор в льняном платье до пола и смешном чепчике, поверх которого Глаша нацепила повязку с квадратным кокошником, больше смотрела под ноги, чтобы не растянуться. Платье было маловато, и переживаний добавляло то, что ткань на груди вот-вот лопнет.

– Глафира! Эй-эгей, давай к нам.

Симпатичная краснощёкая девушка подзывала к длинному столу, за ним уже ели, громко говорили, выпивали и смеялись люди.

Вокруг суетились собаки, в ожидании косточки тявкая и скуля. Глаша подсела рядом с девицей. Показала взглядом, куда сесть Римме. Та плюхнулась и вперилась глазами в огромный калач. Перед ней возникла миска. Поварёшкой плеснули пенящуюся жижу. Она черпанула деревянной ложкой, поднесла к носу, понюхала. Квас, что ли?

– Ешь. Это редковня, на вкус с непривычки не очень. Но тебе не помешает похудеть, – хихикнула Глаша и пнула в бок Римму, от чего та чуть не поперхнулась первой порцией средневековой смоленской бурды. – Если квас с редькой не зайдет, на хлеб налегай, есть ботвинья ещё, вроде вашей окрошки. Но ты у нас из знатного сословия. Сейчас Ванька раздобудет для барыни мяса. Ешь, не привлекай внимания.

Римма уткнулась в тарелку, изображая глухонемую и проглатывая ложку за ложкой безвкусную еду. И поглядывала на людей. Обычные открытые лица, грубые руки, одежда – сплошь лён, они и подумать не могли, что лён спустя всего-то пять веков будут носить не крестьяне вовсе. Девки болтали всё о той же ерунде, что и нынешние на кухонных посиделках: какой парень нравится, кто что купил, и как жить дальше при новой власти. Подошёл высокий вихрастый парень в армяке суконном зелёном и колпаке, сдвинутом набекрень. «Явно не по форме, – подумала Римма. – Выделывается».

– Где тут родня твоя, Глаш? Раздобыл. Ради тебя. Ух. Расстарался.

– А что для царского стрельца проблема раздобыть что-то? – отозвалась Глафира. – Отведай, тетушка.

Горшочек перед ней дымился и пах мясным бульоном и грибами.

Римма зачерпнула ложкой пюре. Попробовала: сало точно, укроп, капуста квашеная, видать, перетёрли грибы и овсянку добавили для густоты. А где мясо? Бляха-муха, так и хотелось крикнуть: «Зайцы прыгают по лесам. Утки-гуси бегают. Коровы мычат. Где мясо?»

– Ну как, примутка наша, голубушка? – поинтересовалась соседка. – Мясо? Ох, рассмешила, откуда у простого люда мясо-то. То у князей в тарелках. А нам мосол…

За столом посмеялись.

– Вижу, родня Глашина из дальних краёв прибыла. Не едала нашего, смолянского?

– Овсяная каша с салом? Нет, не приходилось. Я же не веган… – Толчок в бок, и Глаша уже сверлила взглядом Римму. Но одиннадцать глаз за столом уставились на гостью.

– Ты не с черкесов? Смуглая, чернявая. Точно, – беззубый дед в конце стола хлопнул себя по лбу, – с них, угадал? С ханства Крымского, а сальцо там не жалуют. Видел, как уста-то кривила.

Римма уже не хотела ни есть, ни пить. И если бы не дородный, высоченный мужчина, с косматыми до плеч волосами, разметавшимися по меховой шкуре на плечах, и в накидке, который с криками залез на коня, её бы точно разоблачили. Пока застолье приостановилось из-за галдежа на площади, девки повскакивали, мужики заторопились к воротам. Глаша в платок собрала со стола харчи: хлеб, сало, зелень, схватила Римму за локоть.

– Пойдём, ворота сейчас откроют, выйдем! – рыкнула она.

– Наконец-то. Нужно в лес, в то место, где нас поймали. Кстати, кто нас поймал?

– Не сейчас. Иди за мной.

Римма подобрала юбки и побежала следом, пытаясь ни с кем не столкнуться взглядом, уворачиваясь от крепко выпивших мужланов.

С балкона княжеского терема, самого высокого и единственного здания, что не пострадало от огня или пушечных ядер, отдавал команды мужчина. Разряженный как елка: в мехах, цепях, короне. Римма догадалась: царь.

– Откройте ворота, Глинского с его людьми не удерживать!

Глинский. Знакомая фамилия. Майора кинуло в жар, заломило суставы, словно при гриппе. Закружилась голова. Она испугалась, а если вырубится в этой сумятице. Подумают, померла, кинут в костер с остальными трупами за стеной.

– После осады никого не впускают и не выпускают стражи, это наш единственный шанс. В руки возьми себя!

Римма кивнула, продышалась и доверилась спутнице. Они проскочили с лёгкостью вдоль огромных кованых ворот. Римма заметила, как соприкоснулись пальцы Глаши с рукой Ивана, стрельца, тот грустно улыбнулся и махнул головой в сторону открывшегося поля. Осталось лишь покалеченный горбатый мост преодолеть через ров.

Глинский с людьми пронёсся по вытоптанной дороге к лесу, оставив столб пыли. Даже свежий без городских газов воздух провонял мужицким потом, кровью, табаком. Вдоль колеи отдыхала уставшая после продолжительной осады солдатня: кто-то спал, кто-то ел, кто-то горланил песни у костров, чудные песни, она разобрала несколько слов.

«По дорожечке, ойо-е-е-у, по дорожечке, бедовой, дальней-ю, ой, ползла змея, шли казаки, е-е, кудреватые, не женатые, ой-да на войну…»

Такая в их голосах слышалась любовь к жизни, хоть и коротка она у солдата, эта жизнь. Римма вспомнила: учитель истории в школе рассказывала, что половина в военных походах даже не доходили до мест сражений. Умирали в пути от дизентерии, тифа, поносов, лихорадок. Ослабшие, они даже не заметили двух женщин, бегущих к лесу.

Римма и Глаша скрылись среди начинающих желтеть деревьев августовского леса. От непривычно чистого воздуха Римму мутило. «Или от каши с салом? Сплошная антисанитария. Может, траванулась, едрит твоё на коляске, только этого не хватало».

– Платье можно скидывать? Давай, остановку, уф, не могу больше.

– Дальше уйдём, не хочу с Глинским встречаться. Век бы его не видеть.

– Ну тут каламбур выходит занятный, ты, получается, его веков шесть не видала. Или ты ходок? Белый? – Римма посмеялась над собственной шуткой. – Дальше – насколько по тутошним меркам? Или бешеным собакам семь вёрст не крюк…

Майор уселась на трухлявый пень. Под одежду мгновенно, словно изголодавшие, заползли муравьи и вгрызлись в кожу обидчика.

– Ненавижу ведь походы. Нет, попёрлась, у-эх, – Римма задрала джинсы, расчесывая место укуса.

– Тише будь, чем ближе мы к «переходу», тем больше шансов наткнуться на хранителей.

– Туева хуча этих муравьев, тише, говорит, а-ай-я, идём дальше. Здесь и муравьи дикие.

В лесу было сухо, безветренно, шуршали трава и живность. Заметив брусничного цвета шляпку, Римма чуть не взвизгнула от радости:

– Сыроежки! Давай наберём. Подальше отойдём и костер разведём. У меня кое-что припрятано… – она, загадочно улыбаясь, залезла под платье в карман куртки и вытащила зажигалку.

Глафира оценила. Подняла сук и пошла уверенно, скидывая им листья с грибов, чтобы не задерживаться в пути, она знала, что глаз её острее. Всю жизнь с корешками да травами возится. Как и её мать, и бабка. Римма еле поспевала закидывать сыроежки в подол, с одной на ходу сняла кожицу и проглотила, почти не разжёвывая. Переплевалась сразу же. Оказалась горькой.

– Пожарим, будет норм!

Неожиданно послышались шум, лязг, ржание коней, мужские голоса.

– Дорога рядом, тише!

Римма услышала ругательства. Мужчина костерил кого-то. Учуяла запах дыма. Желудок свело от голода.

– Это явно не у дороги, может, Глинский твой с ватагой?

– А чего это мой? Не мой. Хоть и родила ему сына. Жениться хотел, батя и продал ему, тут говорят не отдал, а взял прислужницей. Сбежала беременная. У него баб, каждый день – новая. Брат пропал в этом лесу после смерти отца. Местные сюда не ходят, кто шары видит золочёные, кто леших всяких. Кто огни. Будто головнёй догорающей размахивает дух блудливый, в лохмотьях. Я знала, что брат на ту сторону ушёл, но долго не могла способ найти. Одна бабка сказала…

– Во-во, так и живём. Одна бабка сказала… А башкой подумать? До аварии я бы бежала от тебя прочь или в дурку определила. А сейчас слушаю внимательно. Ведь я здесь. А вернуться как? Ты же смогла перейти.

– Нужно, чтоб тебя «там» кто-то очень ждал.

– Хм, похоже, меня не ждут, если я тут до сих пор колоброжу. По средневековому лесу.

– И тыквенные семечки.

– Что за артефакт? Или реально, не шутишь? Тыквенные семечки?

– Угу. В этом времени их сложно было достать. Тыкву совсем недавно на смоленскую землю завезли персидские купцы с караванами. Ваня помог, любит меня. С детства.

Глаша вынула из холщового мешочка на поясе шарик, сшитый из лоскутов дублёной кожи. Потрясла в руке, как детскую погремушку, внутри зашуршало что-то. Застучало.

– Семечки и просо. Нечисть отпугивает и портал открывает. Если тебя «там» ждут, только позови человека и представь его лицо.

Римма попыталась представить лицо Павлинского. Павлинский? Ну конечно. А кто ещё её ждет? Зотов? Маринка, которая родила пятого? Марья Силовна из отдела кадров. Точно. Она очень ждёт и матерится, что я до сих пор не написала рапорт на отпуск.

– Тихо, слушай! Т-с-с…

Совсем рядом майор Лебедева услышала голос. Тот самый. Уверенный, басистый. Родной. Так похож на папин. Стоп. Как это возможно?

Разговаривали двое мужчин.

– Надо к Жигомонду. Предал Васька, не прощу. Смоленск мне обещан?

– Что делать думаешь?

– У царя кругом лиходеи в услужении и проходимцы со шпионами, прознают. Надо затаиться. Покамест.

– Как скажешь, господарь.

– Не называй меня на ваш молдавский манер!

Женщины, стараясь не шуметь, обошли пристанище в лесу Михаила Глинского и его приспешников. Позже Глаша рассказала, что случилось с богатейшим человеком, поднявшим восстание против литовского воеводы Смоленска, как Михаил Глинский предал его, помог Василию III занять город без потерь. Место Жигомонда обещано было царём Глинскому. Но он же великий князь – дал слово, забрал слово. Да и ни один уважающий себя правитель руки не подаст предателю. Вскоре Михаила схватят и бросят в яму. Иногда, развлекая горожан, будут водить по обещанному Глинскому городу как медведя на цепи. С медным стаканом в руке. Немытого и босого. В жестянку ему плевали, а иногда бросали медяки. Так он проведёт тринадцать лет. Пока давний друг Глинского Максимилиан, император Римской империи, не добьётся его освобождения.

«Но откуда я знаю этот голос? Именно им мне вещают все эти чёртовы предметы и… отец».

***

Лес стал гуще, ноги чавкали, утопая во мху. Комары залезали в уши и нос, Римма задрала подол платья, выкинув грибы, на голову и завернула узлом у подбородка. И пробиралась след в след за предводительницей, спотыкаясь о змееподобные коренья. Она размахивала осиновым прутом будто корова, но комарьё прокусывало джинсу. Вампиры, твою мать! Майор Киборг превратилась в тюфяк, набитый сырой соломой, ноги еле переставлялись, хотя она была в удобных ботинках в отличие от Глаши. Та в суконных черевичках и в накидке поверх платья, казалось, не чувствовала ни усталости, ни голода, ни укусов мошкары. Киборг – это она.

– Давай привал делать! Нога… – Римма плюхнулась на поваленное дерево. Глаша повернулась, морща нос.

– До темноты надо выбраться к проходу. Думаешь, мне нравится лазить по этой чащобе с тобой? Если Дамиан нас схватит, то обратно не вернёмся. Даже если тебя не ждут, то я там нужна. Моей энергии хватит пройти двоим.

– На хрена я нужна тебе? Иди… – блефовала Римма, пытаясь выудить нужную информацию.

– Всему своё время…

«Ведьма крашеная», – подумала Римма, заметив выбившиеся волосы из-под платка Глаши. Мелирование стопудово, ха… Ну как меня достали все эти ребусы! Майор выровняла дыхание и привычным жестом полезла в карман куртки за телефоном. На удивление, сотовый был цел и невредим. Она подула на дисплей кнопочного телефона. Стряхнула ошмётки соломы и земли. Разглядела, что дата и время слетели, но батарея не разрядилась. Сеть есть. Чего? Сеть есть, да как это, египетская сила, возможно?! Не раздумывая, набрала последний номер.

– Да-а. Рим-у-ш, г-д-ш-ш-ш т-ы-ш-ш-ы?

– Павлинский, слушай, я отправлю эсэмэс, найди всё по этому человеку, слышишь, всё, пока я тут шляюсь в параллельном мире. Но ответа майор не получила. Связь магическим образом появилась и оборвалась. Римма быстро набрала эсэмэс: «Узнай всё о Глинском, как связана с ним моя бабка Фёкла и все по её линии. И это, жди меня». Подумала и дописала: «Люблю». Но последнее сообщение уже не было доставлено.

Римма с облегчением выдохнула и посмотрела на оторопевшую Глашу. Та достала кусок хлеба из тряпичной сумки и, отламывая, уплетала втихомолку, закусывая салом. В её глазах Римма прочла недоверие, исчезла теплота во взгляде. Не так ты проста, целительница липовая. Видала я таких. И на хера комедию ломала там, в каморке, что не знаешь меня. Ну ок, подыграю, что не вдупляюсь.

– Что? Так и будешь хомячить в одиночку?

Глаша нехотя протянула остатки калача и пучок зелени, сало припрятав в платок, сунула за пазуху.

«Зря ты так, я не злопамятная, конечно, но память хорошая», —мелькнула мысль. Римма запихала хлеб в рот, быстро пережевала, икнула и поднялась с дерева.

– Идём. Веди, Сусанин!

Глаша долго петляла по лесу, будто заяц, путала следы от невидимых преследователей. Исполинские ели остались позади. Начался березняк, перемежающийся пигмейским кустарником с обожжёнными листьями. Глаша молчала, упорно шагая вперёд к цели, известной лишь ей. И это начинало Римму раздражать, быть ведомой – ей не по нутру.

– Кто такие хранители?

– Ты ещё не поняла? Всё тайное не должно быть известно каждому встречному-поперечному. Тайное для особенных. Если особенный – разрешение не нужно, но ковен необходим. Сам по себе особенный быть не может. Сокрытое для избранных.

– А, то бишь ты у нас из избранных и присматриваешь за такими случайными, как я? Таможня? Теперь я должна заплатить пошлину? В каком эквиваленте? – усмехнулась Римма, начиная понимать, что вляпалась в ещё более мутную ситуацию, чем предполагала.

– Избранным был мой отец, главный жрец, он охранял переход. Он чувствовал кончину и отдал меня Глинскому. Женщине одной нельзя. Была бы я покорнее, пришлась бы ко двору. Быть одной из многих не так уж и плохо, зато в достатке. Разве в вашем мире это редкость?

– Кто что ищет. А самой заработать, не?

– В этом времени? Смешно… Сейчас переход охраняет Дамиан, преемник ордена. Он считает, что право творить историю лишь в руках мужчин. Они управляют, а мы помогаем. Это закон. Если женщине дать в руки власть – она не смотрит в будущее, ею управляют эмоции, настанет хаос.

– Ты за всех не говори!

– Любой твой неверный шаг здесь, даже слово, могут всё повернуть в будущем. Представь, не родится твоя бабка или не встретит своего мужа. Не появишься ты. Может так случиться, что ты вернёшься назад уже уборщицей на заводе. Живёшь в комнатёнке барачной, дома шесть голодных ртов. Снова социализм. Реют красные флаги, ходят строем, а вечером к тебе придут с проверкой. Потому что твой сын не работает. В тюрьму его за тунеядство. И телефонов нет сотовых. И Риммы Лебедевой, следователя, нет. Хотя… может так случиться, что тогда брат мой останется жив. А эти твари, что убили его, подохли. Подохли в том концлагере, что проводили опыты. Вот видишь, эмоции…