Майор Киборг

– Но уборщица на заводе со способностями может очутиться в тысяча девятьсот девятнадцатом году и размазать Гитлера по стенке, он не вступит в НРП и не задумает переделывать мир. Или, скажем, в девяносто первом… и не рухнет целая страна, кстати, тоже благодаря мужику. А-а, ну это другое…

– Я пошла за тобой сюда, потому что ты нужна там, в своём времени. Если бы я тебя не вызволила из лап хранителей, посчитали бы пропавшей без вести, так же это у вас называется?

– Безвестно отсутствующим, по заявлению. Интересное, конечно, лирическое отступление. Больше по контексту подошло бы твоё выступление для экспертов Соловьёва. Ближе к телу. Твари – это у нас кто?

– Я по роду из клана избранных, я могу путешествовать во времени и не менять облик. Я не старею. А что ждёт тебя теперь – не знаю. Вот, почти пришли, если вернёмся, всё узнаешь.

Римма увидела просеку, за ней скрученное в жгут обожжённое дерево. В голове зашумело, замельтешили звездочки будто от удара. Стало дурно до тошноты, и она опять провалилась в пустоту, не контролируя движения и сознание.

Почувствовала на лице холод и соль морских брызг. Из тумана показался маяк, луч прожектора разрезал тьму. Маяк… маяк.

«Я вела дело о маяке, когда отправили на помощь коллегам в Крым. После аварии доктора советовали поменять климат».

И майор Лебедева снова провалилась в прошлое. В этот раз она видела себя со стороны, не участвовала в воспоминаниях, а словно смотрела кино.

***

– Майор, патологоанатом отзвонился, убийство произошло между часом и тремя ночи, слушайте, невозможно же так жить, алло, ало-о-о. Тьфу ты, – Зотов кинул трубку, чертыхаясь.

«Что ему опять не нравится, истеричка». Майор Лебедева достала записную книжку с маяком на обложке и сделала запись.

Шариковая ручка отказывалась писать на холоде.

Полная женщина в полицейской форме, опираясь о выщербленную кирпичную стену, присела на корточки. Несколько раз плюнула на стержень, перевернула страничку блокнота на коленке и вдумчиво начертила схему квартиры убитой.

Пластиковая коленная чашечка щёлкнула. «Да кому она нужна эта старуха в тех яблунях. И брать нечего, два фотоальбома, три чайных сервиза, ящик керамической плитки с рожей Ильича и героев-севастопольцев. Хм, не выходит ну никак цветочек аленький. Я не человек, а киборг, кругом штифты скрипят. Ржавеют, что ли? Надо было комиссоваться».

Лебедева вцепилась за выступ здоровой рукой, поднялась, пыхтя, словно борец на татами. Глянула на сбившиеся в отару курчавые тучи. Небо рассвирепело и яростно плевалось дождём. Потянуло с моря бедой. Каждую ночь после автокатастрофы и ранения ей во сне приходил этот чертов маяк. Он бурчал и бубнил, рассказывал. Замолкал, когда море лупило его приливом, мучило старые кирпичные кости солёной водой. Маяк мечтал о смерти, но не мог уйти в тлен наскального мха, не поведав тайны неупокоенной души. Восемьдесят лет он ждал того, кто его услышит. «И почему, ядрена балалайка, я?» Маяк сипел, вздыхал, вглядываясь печально в морскую даль горящими прожекторами. «Поймешь, ты – проводник».

Она осторожно поднималась по узким склизким ступеням. В пасть маяка, который когда-то указывал путь кораблям. «И что я хочу там обнаружить?» Она не сомневалась, что у «холодной» старухи детские фотки сделаны возле этого маяка. «Если б он был как до войны – тридцать шесть метров в высоту, ни хрена бы не вышел цветочек аленький у киборга Лебедевой». Римма посветила фонарём наверх. Тьма беспросветная. «О каком парне этот долбаный маяк всё вещает? Где его тут искать?» Море разбушевалось, солёный промозглый ветер проникал сквозь кирпичную кладку и швы форменной куртки, кости майора стонали от перемены погоды и плохо слушались. Вязкие мысли, похожие на бред, прервал звонок.

– Майор, вам надо приехать. Мы кое-что нашли.

***

Из-за двери туалета раздавались звуки «Энигмы» в современной обработке. Детектива передёрнуло. Но внизу живота заныло от забытого желания и вспомнившегося неосознанно эпизода: из комнаты женский голос шепчет снова и снова из магнитолы «Саднес». Сашка на балконе тискает своими лапищами её упругую попу в джинсовых бананах и что-то говорит, говорит. А она слышит только это «Саднес», кружится голова, и голос солистки шепчет: «Беги, предаст, предаст, саднес». Уже тогда Лебедева знала, что она не такая, как все. А Сашка обиделся и через пару дней тискал на этом же балконе другую.

– Зотов, твою мать, заканчивай уже каменный цветок ваять. Выходи, – Лебедева саданула в дверь кулаком.

Вышел Зотов, парнишка двадцати семи лет, плюгавый, постоянно озабоченный, но очень умный опер. Лебедева прощала ему всё. За нестандартный подход к работе.

– Что нашли?

– У старушенции дневничок занятный в трюмо среди квитанций нашли. Вела она его, судя по записям давно, аж, ща… – Зотов хлопнул дверью в уборную, выключил мелодию на телефоне и направился к кабинету.

– Стоять, Зорька… Руки…

– А-а-у-э-э.

Опер метнулся обратно и сунул ладони под кран. Через пять минут Лебедева, надев перчатки, листала старые страницы в блокноте в картонной обложке со стёртым изображением героев-севастопольцев.

– Чё-то кругом у неё севастопольцы? Кто муж, дети, дальние родственники? Сычева отправил в поликлинику, справиться о диагнозах? Может, неизлечимо больна. Счета за квартиру проверили? В собственности? Уже больше суток прошло, никакой инфы, кроме этого дневника? – рассерженная на подчинённого майор Лебедева захлопнула дневник, положила в полиэтиленовый пакет и сунула в карман куртки. – Я на связи, – махнула кнопочным телефоном перед носом лейтенанта Зотова.

– Да до вас вечно не дозвониться, это ж не телефон, а раритет музейный.

– Зато не отследят.

– Да, анализы пришли, забыл, – Зотов почесал в ухе, будто завёл механизм, встроенный в мозг. И тот усердно заработал. – Кроме цианида в крови обнаружено повышенное содержание ацетилсалициловой кислоты.

– И ты молчал? Срочно ищи родных, пусть смотрят, что пропало. И в поликлинику, а то ни цветочка аленького, ни премии батюшка не привезёт из дальних странствий.

«Киборг», как прозвали коллеги майора Лебедеву после чудовищной автокатастрофы с перестрелкой, плюхнулась на домашний диван. Не раздеваясь. Налила в кружку любимый чай из шиповника, включила кельтские народные и достала колоду карт. Сделала она её по собственным видениям из сна. На заказ. После комы, предвещавшей инвалидность, она не только встала. Но и быстро пошла на поправку. Но с ней начали происходить странности. Она слышала голоса, ей снились сны с говорящими зданиями, предметами, маяками, мебелью. Уже много лет говорящая «недвижимость» указывала на нераскрытое преступление.

Первая карта – мальчик с факелом в ночи указывает дорогу. Вторая карта – женщина-дух витает над детьми и плачет: они не слышат её, не видят. Третья – эскулап, трудится над очередным зельем.

Римма Лебедева встала, прошлась по комнате. Включила переносной диктофон:

– Время двадцать три пятьдесят, версия первая: надо искать врача, соцработника, медбрата. С убийством Кириенко связана ещё одна смерть, женщина или мальчик. Свет… твою мать, в тоннеле. Свет, свет, свет. В моём мире всех нас нет… – пропела себе под нос слова неизвестной песни. – Откуда все эти песенки лезут в мою голову? Завершила запись.

– Зотов, ищи врача, – набрала номер помощника. Тот не спал, или рука была приклеена к телефону.

– Я, как всегда, ничего не спрашиваю, ведь твоя чуйка – раскрытое дело. Нашёл одного. Соседи говорят, ходил докторишка, уболтал бабулю на пожизненную ренту. Проверил, родни нет у неё. Таскал продукты, ставил капельницы, никаких хронических болезней. Соседи с ней не общались. Мол, шизанутая. Видела призраков. А тот докторишка как раз в психлечебнице работал. Может, мозг ей вправлял.

– Документы на квартиру смотрели?

– Так не нашли!

– Зотов, отправлю на каменоломни. Ты дебил или как? Задержали доктора?

– Нет, под подписку.

Лебедева вжала кнопку отбоя. Та всё чаще заедала. Сунула в карман и вспомнила про записную убитой. Твёрдая рука следователя открыла первую попавшуюся страницу:

«Приходил Толик… Не может простить. Немцы захватили маяк, всех перебили наших. Мать пытали, убили отца. Я не знала, что вы хотели предупредить корабли. Я хотела спасти мать. Да, я выдала партизан. Но не вас…»

– Зотов, дуй в отдел. Я дочитала дневник, знаю, кто убийца, – майор Киборг бросила телефон в бардачок «Нивы» и дала по газам. Влетела в отделение, запыхавшись, на ходу кинула приказ дежурному вывести задержанного в комнату для допросов.

Он сидел напротив, вжав голову в плечи. Двухдневная щетина, впалые бесцветные глаза, взъерошенные волосы. Раскачивался взад-вперёд на стуле, будто старый воробей в грозу на проводе линии электропередачи. Не в силах уже лететь.

– Зачем убили бабку, ведь дело не в квартире! – обе руки Лебедева положила на стол. Привлекая внимание задержанного, она то сжимала, то разжимала кулаки.

– Я прочёл забавный очерк не так давно. Одного историка- краеведа. Как погибла моя бабка. И мать Толика, Кати и этой стервы. Их набили камнями, – он зловеще улыбнулся, – как чучела. И утопили. Но дети смогли предупредить наших в море, что маяк захвачен, высаживать десант нельзя. В шторм, на лодке! Но завёлся предатель, донёс, что наши моряки хотят высадиться. Немцы открыли шквальный огонь с берега. Шлюпку с десантом потопили. Но дети выловили раненого моряка. Ка-а-ак, до сих пор для меня загадка? Спрятали его в скалах. Поэтому я перед вами – тот моряк был мой отец.

– А почему в крови убитой аспирин?

– Я не знал, что она уже наглоталась его и жить ей оставалось… Знаете, что бывает, если выпить, к примеру, двадцать таблеток ацетилсалициловой? Она же мне всё про призраков, дневник свой велела спрятать. Я к ней случайно попал. Судьба. Прочёл тетрадку-то и сложил два плюс два. Она заняла место расстрелянной сестры-близняшки. И всю жизнь старуху почитали наравне с героями-севастопольцами. Орден дали. Пенсию хорошую, квартиру, вот, выбила. Журналисты приходили, брали интервью. А у брата её и сестры даже могилки нет, ходят неприкаянные. Я не верю во всё это, призраки, переселения душ, но, обследовав бабулю, обнаружил – состояние психики удовлетворительное. А она с ними разговаривала. Я спрячусь за дверью. Слушаю. Всё оправдывалась, эх, как говорится, голод – не тётка, совесть – не сосед. Я ни в чём не раскаиваюсь, – мужчина отвернулся к стене и замолчал, закрыв глаза.

Старший следователь Лебедева едва не пустила слезу, задумалась на минуту, что бы сделала она, встретив под личиной овцы трусливую гиену. Внутри пробежал холодок, ей показалось, что на голове на месте шрама, где волосы давно не растут, они зашевелились. От осознания. Ей тоже захотелось бы убить старуху.

– А где документы на квартиру?

– Ха, она мне доверяла и даже не заметила, как подмахнула дарственную. Дочке, от которой отказалась. «Чтоб не быть раскрытой – близких людей быть не должно». Это в её дневничке было написано. А я её всё-таки нашёл.

Вдруг с майором заговорил маяк. Впервые наяву, не во сне.

«Дети замурованы в стенах, на третьем ярусе, источая невидимый свет для мёртвых. Там много мёртвых. Похороните…» – погасли прожекторы, свет маяка растворился в темноте.

– Зотов, срочно криминалистов к маяку. И спасателей. Строителей. Короче, кого-нибудь. Кладку разобрать. Кажется, вышел у меня цветочек аленький.

***

– Да что же делать с тобой?! Очнись, голуба, ну, – Глаша снова ударила по щеке Римму, находящуюся в отключке. – Возись теперь с тобой, идиотка. Расследует она. Всё уже расследовано. Ищи, сучка, шкатулку. Просто так, что ли, письмо тебе накатала. Ну не обучена я грамоте славянской. Мне ещё Ванечку нужно здесь пристроить. Дитятко моё.

Глаша упала без сил на траву и начала рвать её в ярости. Ошмётки и комья летели во все стороны. Она каталась по земле, не догадываясь, что Римма давно пришла в себя.

«Зря, что ли, учили в академии физиогномике». Майор давно уже распознала по мимике ведуньи – нет искренности в её намерениях. Что-то задумала. Битва экстрасенсов прошла бы мимо неё. Эта её улыбочка на одну сторону, сжатые губки, напряжённые нижние веки – сдерживаемый гнев, презрение, критическое сомнение плюс недовольство. Налицо замысел. Римма решила продолжить игру в спящую красавицу. Гнев прорвётся, вылезет ртом.

– Дамиана ещё не хватало, он же носом чует меня. Тварюка. На два мира жить не позволит, закроет проход, вставай, слышишь! Глаша подползла к Римме. Нависла над ней, теребя за щеки, в припадке плюнув. Слюна потекла по губам, подбородку, майор взревела и открыла глаза. На миг показалось, что перед ней вовсе не миловидная женщина, а гадюка, высунувшая жало. Римма с отвращением, умело скрываемым, вытерла рукавом лицо и поднялась. В голове каша. Она не понимала, реально ли снова была в Крыму и почему её бесконечно выбрасывает в прошлое.

– Ой, голуба! Радость какая, пришла в себя! В прошлое выкинуло? Плохо это, ой как плохо, можешь не вернуться. Давай подмогу, упирайся. Пришли уже. На вот, держи, – Глаша вложила в руку Риммы тыквенные семечки и сжала её пальцы.

– Так просто? Во сколько вылет?

– Сейчас, пора…

Римма огляделась по сторонам, вечерело. По небу летел табун палевых облаков. Следом выкарабкалась туча сизой черепахой. Застыла, вытягивая шею. Запахло в воздухе грозой. Зашумело в ушах, будто реально она находилась в боинге, набирающем скорость перед отрывом от земли.

– Представляй того, кто тебя ждёт! – прокричала в ухо Глафира.

– А если не ждёт? – на повышенных тонах ответила Римма.

– Ждёт, голуба, ждёт!

Замелькали лоскуты воспоминаний каруселью, словно судьба усадила её в центрифугу и крутит на ускорении. Пазлы жизни. Вот она у могилы отца, хлещет дождь по лицу. Первый поцелуй. Красный диплом вручает Виолетта. Собачий питомник. Маяк. Несётся по встречке фура, швыряют в глаза свет фары. Вспышка, вторая. Слепнет. Боль в голове. Выкручивает тело, наворачивая мышцы и органы на невидимый вертел внутри. Запах гари, нос забит чем-то липким. Дышать невозможно. Вдох. Слух рвётся от бьющегося стекла. Н-е-ет. Только не это! Не-е-ет! Темнота. Гадкая тишина. Конец…

Глава 6. Возвращение

– Девка! Эй. Очнись! Вот и ладушки, на кой черт тебя сюда принесло? Подымайси.

Римма тряхнула головой. От света фонаря рябило в глазах. Она опёрлась об подставленную руку неизвестного старика и встала. Её потряхивало будто после бодуна.

– Где я?

– На территории больницы, здесь закрытая территория. Огороженная, прям скажем. Чужие тут не ходют. Пойдём, посидишь в с