Майор Киборг

– Едрит твоё на коляске. Тыква. Семечки. Ищи, ищи след, Римма.

– Ох, извините, это вам.

Всё тот же билетёр с бегающими глазами склонился перед ней с подносом. В чашке с серебряным подстаканником РЖД дымился чай. Римма, которую коллеги иногда называли за острый нюх бигли, учуяла – услужил. Напиток не из пакетиков.

В бумажном конверте бутерброд с красной рыбой. Зачёт, прям от души зачёт, подумала Римма и наградила мужчину слабым кивком головы.

– Вы меня не узнали?

– Нет, не так часто путешествую по жэдэ, – Римма отвернулась к окну. Почему с её нежеланием общаться все так и норовят завести разговор? Проклятие какое-то. – Спасибо за презент, неожиданно и всё такое.

– Я Макс, Помните аварию? Думаю да, я тоже хотел бы её забыть. Но не вас.

– Макс, это не ты меня, а я тебя должна благодарить, ядрёна балалайка, даже имени не спросила. Ты ведь меня вытащил… Бляха-муха!

– Нет, вы меня вытащили и потеряли сознание. Я оклемался и пытался оттащить вас с дороги. Битый небитого везёт, одним словом.

Он криво улыбнулся, щека будто уползла за скулу, и тут-то Римма поняла причину его суетливого взгляда. Неврология. Пригляделась внимательнее, парень когда-то был симпатичный, но она не помнила, чтобы представлялась или он называл тогда имя. Интересное это состояние – между жизнью и смертью. То состояние, о котором долгие годы она пыталась забыть. И вот опять. Задрожали руки, побежали чёрные круги перед глазами.

– Возьмите визитку, вдруг смогу быть полезным. У меня большая коллекция марок, редких, даже антикварных книг, старых журналов. Историков бывших тоже не бывает. Буду счастлив помочь. Как ещё могу отблагодарить, не знаю, – мужчина помялся и, опустив плечи, удалился.

Римма открыла тетрадь на произвольной странице, чтоб только отвлечься от назойливых воспоминаний, и принялась читать.

«Я буду долго объяснять, что было. Важно, чтоб не закопали они вместе. Вместе с ними.

Сева плохой.

Оля плохая.

Сева ходил в лес и приводил их

Я всегда следил. Но не мог терпеть криков. Эти крики невозможно помнить слушать

терпеть. Молчать.

Остановить. Мешает она убить Она Г.

Терпеть не могу.

Сева ставит новые опыты и запирает меня. Я гнию как и они.

Они заставляли

Несчастные кричали нежудик нежудик капас. Я прятал этих детей.

Все закончилось.

Это прочитают важные люди.

Тогда узнают Сева кто…»

Глава 5. Переход

За размышлениями о записках сумасшедшего Римма не заметила, как добралась до своей станции. Выходя из электрички, она в нагрудном внутреннем кармане ещё раз проверила наличие тыквенной шелухи в полиэтилене. Выдохнула случайную встречу. Тряхнула проволокой тёмных волос, будто можно избавиться от будоражащих подкорку воспоминаний. И вышла в прохладу подмосковного вечера.

Картинка в её голове становилась всё выпуклее, и даже если не прислушиваться к чуйке, выстраивался логический ряд событий. Или нет? Два маньяка на пенсии, которым пару понедельников осталось, в уединённом частном секторе измывались над людьми. Племянник укокошил родню, возможно, у него были свои планы на домик. Который ему не светил. Надо, кстати, пробить по другим прописанным. Тут цветочек аленький тоже не выходит… Так. Если он псих, ему положен опекун. Отпадает версия: убийство из-за хаты. Хм-м-м, возможно, лютые старики издевались над пареньком. И эти словечки «нежудик», «капас». Жаргон? Ладно, надо домой. Или на такси прокатиться, ведь местечко, означенное в газетах, не так далеко. Если позвоню Зотову или Павлинскому – они приедут, но сколько придётся слушать ненужной инфы.

Римма посмотрела на резко потемневшее небо. Тучи, словно орда печенегов в мохнатых меховых шапках с косматыми бородами, пленили солнышко. Накинув на него кучевую иссиня-чёрную шкуру. И поволокли за горизонт. Тут же над строем деревьев в зелёных кафтанах вспыхнул кровавый закат. Римма вспомнила четверостишье Цветаевой и пробубнила под нос:

«В вечную ночь пропадёт – погонюсь по следам…

Солнце моё! Я тебя никому не отдам!»

Засмотрелась на чудо-солнце, которое уже тысячелетие восходит и заходит. А у человечка такая короткая жизнь.

«Нет, откладывать не буду. Погонюсь по следам. Ядрена балалайка».

Римма подождала, пока поток людей с поезда растворится за турникетами, и вышла со станции последней.

Настырно под куртку лезла наглая прохлада, пахнуло осенью, слежавшимися листьями. Те, как письма, выброшенные из окна разочарованной в любви дамой, падали на остывающую землю. И Римма почувствовала себя ею. Разочарованной в любви. Так долго возводить посмертно из отца идола. По кирпичику создавать его образ, неживой, но монументальный, который как памятник вырос в сознании до циклопических размеров, и не было ему замены. Ни в мыслях, ни в этом мире. Она не представляла мужчину лучше, умнее, благороднее. Пока не встретила ЕГО.

Он безжалостно расправился с памятником. Убедил Римму, что отец её живой человек. Он мог ошибаться, иметь изъяны и в конце концов умер. Как и все мы. Римма, отпусти его, сказал Он. И она отпустила. Влюбилась как кошка, единственный раз, скорее миг. Ведь, будучи потомственным следователем, девушка быстро раскусила статус «любимого». Он был отправлен «на хутор». А беременность успешно прервалась после той самой стрельбы, аварии, комы.

Почему снова все эти воспоминания? Римма давно так не колебалась, значит, дело сложное. Если пробило на мокруху. Так Римма называла редкие моменты плаксивости. Ввела точку местоположения в приложении такси, которую прислал Зотов.

***

Машина подъехала минут через пять. Водитель был хмур, усат и одутловат лицом. Римма мысленно поблагодарила его за редкую для его профессии молчаливость. Мужчина даже не задал вопросов, из чего майор сделала вывод – частный сектор жилой. Каково было её удивление, когда вместо покосившихся заборов и расхристанных домов она увидела большое бело-серое строение. В несколько корпусов.

Римма оглядела железобетонную махину, сфотографировала вывеску на центральном здании. Увеличила снимок на телефоне. Хм-м, «НИИ реабилитологии и протезирования». Вот те на. Нет чтоб у мистера Гугла выяснить, припёрлась – не сотрёшь.

Она прошла к главному входу. Проникла сквозь железную калитку, позвонив по домофону. В камеру показала корочку, и моментально щёлкнул электрозамок. Территория оказалась огромной, ухоженной, напичканной клумбами и скамейками. Главную аллею перегородил основательный фонтан. Римма свернула с центральной дороги и решила обогнуть здание. В надежде, что на местности обнаружатся какие-то признаки бывшего частного сектора. Что называется, поводить носом. Ищейка она или кто.

За больничными корпусами оказался смешанный лес. Преимущественно сосновый. Женщина вгляделась в темень, фонарей тут не было, как и тропинок, лишь сетка-рабица дребезжала на ветру. Включила фонарик на телефоне, оглянулась на освещённую территорию. Никого. И пошла вдоль решётчатого забора, пока не наткнулась на дыру между покосившимися столбами.

Нырнула, посветила внутрь, в чащу. На мгновение показалась корявая тень среди силуэтов деревьев, Римма мотнула головой, яростно растёрла лоб, чтоб хоть чуточку унять нарастающую боль. И тревожность. На хрена вот лезу, нет чтоб дождаться утра, вернуться с мужиками. Нет, азартен Парамоша.

Порыв ветра и падающие с треском поломанные ветки отвлекли от пустых размышлений. Застыла, прислушалась. Холодок промчался по спине, вспорхнула птица, шумно шлёпая крыльями, зашуршали опадающие листья. Кинула луч света в сторону шорохов впереди. Ш-ш-ш, зашумел лес. Зашумело в голове, и резко выключились звуки. Римма знала: ей абсолютно нельзя нервничать. Иначе приступ неминуем. А если она не дома, последствия непредсказуемы. Римма попыталась взять себя в руки, всегда помогала дурацкая считалочка: «Аз, буки, бураки, печёная кваша. Собирайтесь вместе, вся братия наша». Её она повторяла безостановочно, пока хватало дыхания. Вдох. Кружится голова. Ш-ш-ш-у-у-шур-ш. Закрыла глаза, присела на корни. Мутит. «Аз, буки, бураки, печёная кваша. Собирайтесь вместе, вся братия наша».

Яркая вспышка перед глазами, словно кто-то резко включил лампу дневного света перед носом в тёмной комнате. Щёлк. Отключилась. Ни тепла, ни холода. Шур-шур-шу… Шаги шелестящие, прерывистое дыхание. Не её. Яркий солнечный свет, смешанный лес сменился сосновым, запахло смолой. Кто-то коснулся плеча. Отпрянула. Обернулась. Заплаканная девушка. В распахнутом зелёном суконном кафтане, в груботканом платье, оборванном внизу. Лицо, руки в крови.

– Что случилось? Ты кто?

– Išsaugoti!

– Да что случилось?

Девушка приблизилась, упала на колени, вцепилась в джинсы Риммы с такой силой, что штанина надорвалась. Римма откинула незнакомку: «Что ты сказал…»

Она не успела договорить. Послышались надрывные мужские голоса, топот копыт. Их окружили всадники, у некоторых были кольчуги поверх странных костюмов, подобные она видела на картинках в книгах о крестоносцах.

Один заорал на неизвестном языке так, что лошадь под ним встала на дыбы. Он замахнулся кнутом на женщин. Трое всадников спешились, набросили мешковину на беглянку, кинули на круп коня. Последнее, что помнила Римма, – взгляд чёрных узких глаз из-под мохнатой шапки. Глаза убийцы, догадалась она. Взмах его руки, тёплая струйка побежала по лбу, когда почувствовала удар по голове массивной рукояткой кнута. Такую боль она испытала лишь однажды, когда, догоняя преступника на чердаке новостройки, в темноте с размаху врезалась головой в бетонное перекрытие. Вот и сейчас она отчётливо услышала, как захрустели позвонки и кости черепа. И потеряла сознание.

Очнулась в полутьме. Свет струился лишь из щели под потолком. Значит, в помещении. Спиной Римма чувствовала холод камня. Глаза не сразу, но привыкли. Потёрла шишку на голове, ощупала себя, одежда сухая, не порванная. Протянула правую руку в сторону. Осторожно, боясь угодить в какую-нибудь ловушку. Стена. Шершавая. Кирпичная? Распрямила левую руку, поводила вокруг. Не в мешок кинули, и то хорошо. Ненавижу замкнутые пространства. Приподнялась. Тут же заныла нога, она припала к стене. Но садиться на холодные камни не было желания. Надо расхаживаться.

Римма сделала несколько шагов вперёд, полёт нормальный. Развернулась и двинулась к стене, из которой пробивался луч света. Приложилась ухом, вслушалась. Вдалеке что-то пищало, голосило, бухало и рвалось. Ей всего на секунду показалось, что где-то, километрах в трёх, идёт концерт «Рамштайна». Прерывистые мощные удары, при каждом подрагивала преграда, разделяющая её с источником свежего воздуха и странных звуков. Пока не раздались свистящие звуки, такие бывают при сработавшей охранной сигнализации, только более громкие. Встряхнулась под ногами земля. Римма машинально расставила ноги. Чтоб устоять. Донеслись адские вопли.

– Это пскопские пищальники князя Василия. Скоро вернётся Смоленская земля Московии, – обратилась к ней незнакомка. Появившаяся словно из ниоткуда.

– Ты кто?

– Для здешних властей, бояр да панов и литовских князей подымщица я. Для того, кто пожелал меня сделать супружницей, – рабыня.

– Это тебя я видела в лесу?

– Меня. Думала, успею найти проход. Если князь Василий не разнесёт эту крепость до этого, так, что камня на камне не останется, туго нам придётся.

– Ты хочешь сказать, что всё это наяву? Я не в дурдоме и не в кино?

– Самая что ни на есть явь, а ты из каких земель пожаловала? – женский хриплый голос приблизился вместе с хозяйкой. Римма услышала дыхание.

– Так из этих же, получается… Мать твою … Только участия в осаде Смоленска в моей биографии ещё не было. Так… А год какой? Сорок первый?

– Дура-баба. Сейчас семь тысяч двадцать третий от сотворения мира.

– Облегчила задачу. Говоришь, осада Смоленска. Василий ведь не один раз на него ходил.

– Так-то да. Зимой и осенью прошлого года.

– Если третий раз, то наши победят.

– Смотря кто эти ваши.

Римма задумалась.

– Наши – русские, значит.

– Ха-а, да тута все русские, – женщина засмеялась в голос. – Только одни за ляхов, другие за литовских господарей. Кто за деньги, а кто за идею, мол, при них слаще житься будет, чем при московских князьях.

– Значит, пятнадцатый век. Вот вляпалась. И как теперь вернуться, едрит твоё на коляске? – Римма говорила больше сама с собой, чем с незнакомкой. Она не могла понять: это сон, другая реальность, или ей действительно впервые удалось переместиться в свои видения физически.

– Далече собралась? И говор у тебя не наш.

– В Москву. А ты там в лесу на каком орала? Вот уж у кого не наш!

– На тутошнем. Вот и мне надо в Московию. Если не угодим под ядра пушечные, не сгорим, и голову нам не снесут долой, выберемся. Я тот проход почти нашла. Брата найти надобно. Я вижу. Много вижу. Знаю, найду его.

Оглушительный взрыв раздался совсем рядом, в камеру потянуло дымом. Римма начала задыхаться. Уткнулась носом в рукав. И почему-то всплыла в памяти случайно попавшаяся не так давно статья о выпуске памятных монет в Литве и Украине в две тысячи четырнадцатом году: пять лит и пять гривен. В честь разгрома «москальских» войск. Речь шла как раз о пятнадцатом веке. Вот что значит, не училась в школе, а фигнёй страдала. Так победили наши? Что там было про собирание земель русских? Думай. Думай!

– Поорать не вариант?

– Чего?

– Ну постучать, типа спасите, инфаркт. Если там войнушка. Пушки, все дела. Им не до нас.

– Так на засове дверь. Криками такие не открываются, – женщина неслышно подошла вплотную. – А я тебя видела…

«Видела», – подумала Римма.

Подходящее слово. А ведь именно так она называет происходящее с ней. Когда говорят диван или дворники автомобильные. Она «видит», как предметы разговаривают с ней. Сначала материализуется в воображении предмет, причём в неизвестном ей антураже или месте. И она четко слышит голос. Чей-то голос. Всегда мужской. Хотя предметы разного рода и всегда статичны. Но. Как правило, они всегда связаны с делом, которое она ведёт. Дела – это её жизнь.

«А если бы я была, например, гинекологом…» – Римма усмехнулась. Ну нет. «Видела».

«Может быть, эта незнакомка встречалась со мной в параллельном мире. Если я это могу, значит, есть и другие? Конечно, есть! Хм. Возомнила себя человеком-индиго».

Она прислушалась, тяжелого дыхания рядом уже не было. Соседка по заточению беззвучно отошла, так же, как и появилась рядом. «А если всё происходящее – тоже моё видение? И вообще, что за паника? Сейчас очнусь, как всегда, немного поболит голова, отлежусь, и всё будет океюшки. Расслабляемся и машем. Че сказала, кому машем? Хоть бы окошко было».

– Эй, как там тебя? Ты тут?

В ответ молчание.

Грохот с улицы утих. Говорят, такая пронзительно-смертельная тишина бывает перед цунами или землетрясением. Когда кажется, будто звенит воздух, как хрусталь в покачнувшемся бабкином серванте при открытии дверцы. Римме доводилось прочувствовать на себе это пугающее затишье и ощущать всем телом дрожь земли. На черта она попёрлась тогда, в две тысячи седьмом, в Невельск – другой вопрос. Вечно ищущий на «опу» приключений их всегда найдёт. Даже на собственном толчке. Ну не, едрит твоё на коляске. Смоленск. Средние века. Какое землетрясение?!

Она принялась расхаживать по каморке. Да, точно, каморка. Судя по размерам, вообще чулан. Для чего-то меня мироздание посадило в замкнутое пространство, которого я жуть как боюсь. Для чего? Думай, Киборг, генери, ты же мозг. Ага. А мозгу, даже железному, жрать тоже надо. Ух, как охота чего-нибудь захомячить.

Она почувствовала, что рот наполнился слюной. Под рёбрами заурчало, желудок обожгло, слегка потемнело в глазах. Ага, забыла, как в девяностых сидела в засаде часами и «хищников» ловила. Показатели, твою ж мать. Кто, если не я? Да, никто, мир рухнет… Ну что, рухнул?

За крепостными стенами на все лады затявкали псы, остервенело, злобно, захлёбываясь. Вслушалась. Мужские голоса. Много голосов. Толпа мужиков прошагала мимо, сотрясая землю. Тащат что-то тяжёлое. Ополченцы. Это ж надо в такой замес попасть. Она закрыла глаза и начала как на причастии тараторить одну за другой молитвы, мантры, всё подряд, что подкидывал мозг, будто выбрасывал крупье на столе карты. Сработало, кажется. Как наяву предстало видение.

Кабинет с затёртыми поносного цвета шторами на кольцах, стол, заваленный бумагами, портрет на стене Дзержинского с козлиной бородой в фуражке без кокарды, по комнатухе гуляет дым. И клубится, ёрзает под потолком. Растягиваясь в кисею. Грузный мужчина стоит спиной, в кителе на одном плече. Курит и вглядывается в зарешёченное окно. На подоконнике банка с окурками, плавающими в воде коньячных оттенков. Да это же комбат. Маркин. Ха.

Конец девяностых. Мне восемнадцать, и я начальник милицейского питомника при заводе «Полимерстройматериал», потому что больше некому…

– Завод скоро накроется, «собачнику» хана, – комбат Маркин почесал квадратный небритый подбородок.

– Разворовали, – дерзко вставила Римма.

Взгляд командира выстрелил в упор, отрекошетил на входную дверь. Она молниеносно среагировала, прикрыв её. Маркин потёр седеющие виски.

– Лебедева, ты это… прекращай! Потише будь со своей правдой. Поняла? Я тут тоже не вечный – все твои инициативы прикрывать, с меня показатели требуют!

Рука командира, испещрённая вздутыми венами, словно реками на карте, потянулась было к сейфу. Краем глаза Римма заметила «Арарат». Их взгляды пересеклись. Дверца железного ящика, полного секретов, с грохотом лязгнула.

– А если я и Кошкин вдвоём поднимем питомник? Кошкин не пьёт, в обходы ходит. Дайте хотя бы пару месяцев.

Комбат тяжело вздохнул, дёрнул форменный воротник, ослабив галстук.

– Три месяца. Свободна.

Трудовые будни милиционера-кинолога – это путь канатоходца без страховки над бездной. На одной стороне «хищники», на другой – феодальная власть и междоусобицы. А ты завис в моменте. Кормить собак нужно, а денег в бюджете нет. Ловить расхитителей казённого добра надо, а воруют директор и его заместитель, с разрешения начальников первого и шестого отделов. Сейчас уже никто и не поверит, что в девяностые дефицитом были обои. В «Полимерстройматериале» их производили на экспорт, вывозили вагонами в неизвестном направлении. Но поймать для показателей разрешено было только «хищника»-работягу.

Еду собакам, охраняющим завод, Римма таскала на себе. Она помяла ноющую шею, вспомнив, как зимой стонали по-старушечьи все косточки – приходилось возить из детского сада на санках бидоны тридцатисемикилограммовые с остатками еды. Она тогда была массой чуть больше этого бидона. Так собаки с голоду не сдохли.

Младший сержант Лебедева с сержантом Кошкиным работали сутки через сутки, на износ. Успевали вольеры почистить, воду из заводской столовой натаскать, ещё ночью все цеха обойти и огромную территорию. Сказать, что служба была не в тягость для тощей, неопытной девчонки, – обмануть. Но она дала слово комбату! И должна была доказать отцу: не прервётся семейная династия. Хоть никто и не верил, что странную девчонку, пропадающую в лесу с книжками всё свободное время, возьмут на службу в МВД. В том числе майор Лебедев. Начальник следственного отдела. Отец…

Она смогла. Сама. Воздух из лёгких вылетел, как из лопнувшего шарика, слёзы подступили, щёлкнула костяшками. Переключила воспоминания. Пока сторож вышел, чтоб запереть собаку в вольер.

Тогда Кошкин предложил вариант:

– Племянник мой без дела шатается, на учёт поставили, с плохой компанией связался, пусть в твою смену походит. Приобщи его к труду. Ты девка смышлёная, плохому не научишь, – напарник усмехнулся в широкие усы на последней фразе.

Утром следующего дня она спешила на смену, когда окликнул грубый мужской голос:

– Тёть.

Вздрогнула. «Я ж не тётя». У ворот стоял высоченный парень, на вид лет двадцати. В сером ватнике, кирзачах, чёрной шапке, сдвинутой на нос. Руки в карманах. В уголке рта дымилась сизыми клубами папироса. Изучающий, с прищуром, наглый взгляд серых с хрусталиками янтаря глаз. Подошла ещё ближе. Шершавый едкий дым обдал и исчез в морозном воздухе.

– Сергей? – вгляделась пристальнее в раскрасневшееся лицо парня.

– Георгич.

Позёр манерно откинул щелчком пальцев окурок и протянул пропахшую табаком руку.

– А тебя как звать? Или тебя не зовут, ты сама приходишь? – ехидно улыбнулся в полрта, скрывая отсутствие переднего зуба. – Удар пропустил, – пояснил Георгич, заметив удивлённый взгляд.

– Да, прихожу сама, как видишь, ведь ты у меня на поруках, а не я. Говорят, надо, чтоб ты встал на путь исправления! А почему Георгич?

– Говорят, умный не по годам, – блатной походочкой, загребая снег носками сапог, двинулся Сергей следом.

«Ну и тип, неужели ему пятнадцать?» – рассуждала, сомневаясь, что этот гопник станет помощником. Показала Георгичу свою вотчину. Познакомила с жителями питомника. Три огромных кавказца, которые подпускали к себе только её, бесцеремонно облаяли чужака. Слепой старина Ирбис, ветеран-поисковик, настороженно принюхался. Лохматая рыжая Тери – среднеазиатка, при знакомстве оставившая на руке Риммы пару шрамов, скалилась и урчала. Только кудлатая дворняга Фасоль, подобранная на улице, радостно завиляла хвостом-стручком при виде незнакомца, прыгая на прутья клетки.

Георгич без интереса выслушал истории о судьбе каждого пса. Римма, заметив равнодушие, решила без прелюдий поставить боевую задачу – убрать клетки. Сделав взгляд как можно суровей, мол, не нравится – никого не держим. Клетка Тери была самая грязная.

– Открываешь, выпускаешь, и всё дерьмо откалываешь лопатой. Потом горячей водой заливаешь, быстро протираешь.

Заметила краем глаза, как гонору поубавилось у помощника.

Она знала, что Тери первая не кинется, если её не трогать. Били её хозяева, на цепи держали, а потом бросили на участке. Когда дом сгорел. Нашла её – клоки шерсти на костях. Выходила. Георгич сходил за одеялом в вагончик, где кинологи грелись и отдыхали, обмотал руку, выставив вперёд, зашёл. Паренёк под два метра ростом стал заметно ниже, волочась вдоль вольерной решётки на согнутых трясущихся ногах. Тери лапищей подвинула к себе алюминиевую миску с обглоданной костью, оскалилась, из пасти повалил горячий пар. Георгич, не зная, как выгнать собаку из вольера, умоляюще взглянул на Римму.

– Тери, фу.

Среднеазиатка преданно посмотрела, постучав обрубком хвоста о деревянный промёрзший пол.

Георгич догадался, что Римма испытывала его. Воспользовавшись моментом, схватил кость и выкинул из вольера. Доли секунды, и Тери повисла на рукаве парня. Он побелел и замер. Процедил сквозь зубы:

– Тёть, че делать?

Она схватила «подругу» за ошейник, натянула и намотала на кулак, хватка Тери ослабла, хоть она ещё и порыкивала.

– Фу! Фу, я сказала.

Тери знала и любила эту игру – с нападением на рукав, обмотанный одеялом. Но Георгич этого не знал.

Спустя месяц приобщения к труду и заботе о животных Георгич освоился. Он и правда не зря звался по отчеству. Сообразительный, смелый, честный парень, который с большим уважением относился к Римме. Завязал с дурными компаниями, грабежами, выпивкой и бесцельным шатанием по улицам. К весне она уже командовала целым отрядом трудных подростков.

Им нравилось сидеть в засаде и выслеживать воришек. Слушать по ночам «Два капитана» и «Повесть о настоящем человеке». Обязательным была спортивная подготовка и натаскивание собак. Одно время казалось, что все без исключения парни были влюблены в тётю Римму. Так и не иначе они её называли. Даже быковатый четырнадцатилетка, цыган Сашка, смирился, что девчонка им командует. Но позже ребята заметили, как Серёга смотрит на неё, любое невинное похлопывание по плечу одного из друзей расценивалось как покушение на собственность.

Вскоре с разговором пожаловали сестра Георгича с матерью. Умоляли, чтоб не приваживала парня: он дома не живёт, а если бывает, то все разговоры только о тёте Римме. Задурила голову, жизнь испортит, на девчонок не смотрит. Она переживала, но не хотела признаваться, что и он ей нравился. Не прогонять же… Вины своей не чувствовала. Тем более Георгичу никто не указ. Поругался со всей родней и жил в питомнике.

Римма спросила в очередной визит сестры Кошкина, матери подростка, сопровождающийся плевками и угрозами:

– Вам лучше, чтобы он сел или здесь читал книги и думал о будущем, в котором он видит себя моряком, как его отец, который, к слову, моложе вас на одиннадцать лет?

Оплывшая сварливая женщина в стёганом зелёном плаще фыркнула, тряхнула сальными волосами, наморщила лоб и ушла, поникшая, прочь из питомника. Больше она её не видела.

Они отсрочили закрытие питомника общими усилиями на год. Парни встали на путь исправления. Кто-то ушёл в армию, кто-то нашёл работу, а трое, помладше: Георгич, Веталь и цыган Сашка – остались при Римме.