Вечный Путь

— Да, со мной всегда ходил Жар. — Линн знала, что должна молчать как утопленница, что любая необдуманная фраза равносильна смертному приговору.

«Сначала будет немного больно, — предупредил ее Жар, — Но потом станет так хорошо, что ты позабудешь обо всем на свете!»

— И однажды он прикоснулся к тебе.

— Ну… он не просто прикоснулся. Он...

— Довольно! — Полковник шлепнула тяжелой ладонью по столу. — Твоя болезнь, Эрвинс, характеризуется словами, которые ни одна порядочная женщина не должна произносить вслух, если хочет сохранить чистоту и ясность мысли. Впрочем, это не так уж и важно, если учесть, чего мы все лишились.

Линн отказывалась верить собственным ушам. Может ей померещилось? Эльза продолжила вещать, как ни в чем не бывало:

— Ты ведь уже не можешь без этого жить, я права? Большой лысый удав у тебя на шее, который время от времени хочет жрать. Ты притащила мне бумажку на подпись? С тем же успехом я могла бы оформить тебе путевку в Дом Отчуждения.

Вот так. Теперь это сказано вслух: ей прямая дорога в приют для умалишенных. Есть определенная ирония в том, чтобы пойти по стопам матери и окончить свои дни в запертой комнате, обитой белым войлоком. Линн постоянно ловила косые взгляды знакомых и сослуживцев. Кто-то сторонился ее, другие испытывали нездоровое любопытство. Она стала пугалом и диковинной зверюшкой одновременно. Ее неразумное женское естество дымилось жаром греха, опаляя всякого, кто находился рядом.

— А теперь просто сиди и слушай, — Эльза разместила широкие ягодицы на краю стола, сцепила между собой пальцы, опершись ладонями о колено. — Ты просишь отправить тебя в отпуск. В отпуск, твою мать! Думаешь все так просто? Если бы я вовремя не нажала на нужные кнопки, ты бы уже проводила свой самый длинный в жизни отпуск. В тюремной камере, в ожидании аутодафе.

— Что?!

— Не перебивай меня, цыплячий помет!

Линн стиснула под столом кулаки.

«Тюрьма Падших! Она говорит о Тюрьме Падших! И, эта жирная сука, только что обозвала меня куриным говном!»

Эльза повесила на нос очки, взяла со стола записную книжку в красном виниловом переплете, перевернула несколько страниц, пробежала глазами по строкам.

— Я напомню некоторые из твоих лучших перлов: «Жизнь в отрыве от природных законов нарушает естественное равновесие и ведет к упадку». А вот еще: «Сумма двух величин дает полноту и гармонию. Каждая половинка в отдельности не значит ничего». Помнишь, когда ты это сказала? Нет? Хорошо, что у меня все записано. Девять дней назад, в офицерском клубе, за ленчем. Присутствовали Шарлотта Гарфилд, Анастасия Трост, Патриция Оуэнс и еще кое-кто из младших офицеров. А вот это самое вкусное, здесь ты превзошла саму себя: «Мы боимся наших естественных желаний, потому что признать их влияние, означает потерю нравственных устоев». Так-так… «Традиции не более чем гнилой мешок, в котором мы прячем себя от остального мира. Нам кажется, что без него мы задохнемся, но воздух снаружи гораздо чище!» — Она подняла взгляд от страницы. — Впечатляюще, Эрвинс! Впечатляюще глупо с твоей стороны говорить такие вещи в компании с шестью задастыми сучками, у которых яблочный пудинг вместо мозгов.

— Как... как ты узнала, что я... — Линн замолчала на полуслове. Оправдываться и задавать вопросы не имело смысла.

— Очень просто. — Эльза потрясла перед ней блокнотом. — Твои закадычные подружки прибежали ко мне раньше, чем успел остыть кофе, поданный на обед. Они были сильно напуганы. Я убедила их не подавать письменный рапорт. Сказала, что разберусь сама. Только поэтому твоим делом еще не занялась коллегия Священного Трибунала. — Она разглядывала Линн поверх очков как блоху под микроскопом. — Но не обольщайся, Эрвинс. Твоя судьба все еще висит на нитке. Я могу передумать в любой момент.

Линн обвела кабинет затравленным взглядом. Магнитный орбитальный маятник на столе Эльзы вращается как детский волчок. Световое панно на стене изображает Великую Мать с безупречным лицом ангела и огромным животом, заключающем в себе еще не рожденную Вселенную. Чело Прародительницы горит как Пальмира в зените. Бесполые меньшие боги сгрудились возле ее подола. Испуганные цыплята у ног наседки.

Цыплячий помет… Паршивая аллегория.

— Ты намерена меня посадить?

Полковник швырнула блокнот на стол позади себя.

— С такой железобетонной доказательной базой можно надолго посадить тебя под замок или даже поставить перед расстрельной командой. Ты наговорила чепухи на дюжину смертных приговоров. Слухи о тебе расползлись по всей Леоре. Это преступление против морали и нравственности, худшее из всех. Но я не стану ничего делать.

— Почему?

— Потому, что ты права.

Эльза выпрямилась, убрала очки в футляр, потерла двумя пальцами переносицу.

— Я подпишу твое заявление. Ты ходишь по краю безумия, Эрвинс, и скорее всего оступишься рано или поздно. В любом случае, сюда, в центр специальных операций, ты не вернешься. В службе контроля за состоянием генофонда служат только лучшие из лучших. Ты упустила свой шанс. Думаю, это более чем понятно.

— Ага. Более чем. — Изнутри ее продолжал терзать страх, но внешне Линн оставалась спокойной. Одни боги знают, каких усилий ей это стоило.

— Мы больше не можем закрывать глаза на правду! — выпалила она. — Если ты согласна со мной, то должна признать и то, что это... нездорово. Весь мир разделен на две половинки, и только мы изо всех сил боремся за право быть несчастными. Но так больше продолжаться не может!

— Почему нет? Наши предки жили так на протяжении трех веков.

— Ерунда! Ты знаешь, что времени почти не осталось. У нас обеих нулевой допуск, разве нет? Шестьдесят лет назад статистика регистрировала всего три процента тяжелых врожденных патологий, а теперь эта цифра выросла втрое. Депрессии и психозы становятся реальной угрозой безопасности. Сколько женщин тихо спиваются в своих квартирках, потому что не видят впереди никакого просвета? А святоши со своими тупыми правилами и запретами только подливают масла в огонь. Положение усугубляется год от года. Во имя спасения души мы разогнали институт репродукции, отказались от прямого зачатия и ликвидировали всех тафу в профилакториях генного центра. День Очищения — так это принято называть. Хрень собачья! Я бы сказала: День Мясника! Неудивительно, что три миллиона недовольных сбежали за Узкий Канал и теперь забрасывают нас ракетами. Черта стала единственным источником жизни. Загвоздка в том, что термоконтейнеры снижают качество исходного материала. Церковь воспевает ЭКО как панацею от греха, но Очищение сделало нас слабее. Говорят, когда-то, во времена Древних, Великий Излом стал началом. Сегодня мы несемся к концу со скоростью пули.

Линн прервалась на миг, чтобы успокоить дыхание, потом закончила:

— Если какая-нибудь дура уляжется посреди скоростного шоссе, наплевав на то, что к ней приближается груженый самосвал с заклинившими тормозами, будет ли это означать, что самосвал остановится сам по себе? Кто-то должен нажать на тормоз!

Эльза нахмурилась, снова провела пальцем по переносице. В ее глазах впервые промелькнуло нечто похожее на сочувствие.

— В твою дурную голову не приходило, что у наших предков не осталось выбора, что они были вынуждены лечь под колеса?

— Они — может быть. Но не мы. Нам этот выбор навязали!

— Мы приняли его с благодарностью.

— Не все!

— Забирай бумагу на отпуск и проваливай. Жди нового назначения.

— В жопу назначение! Почему ты это сказала?

— Что «это»?

— Не засерай мне мозги! Ты знаешь, что я имею в виду!

— Вы забываетесь, капитан Эрвинс. — Тон полковника стал ледяным. Она взяла в руки заявление. — Хочешь, чтобы я это завизировала или нет?

Линн глубоко вдохнула, мысленно досчитала до десяти и кивнула. Эльза достала из ящика стола ручку и раздраженно вывела свою подпись в нужной графе.

— У тебя есть одна омерзительная черта, Эрвинс. — Она протянула Линн заявление с таким видом, словно давала милостыню. — Ты не понимаешь, когда нужно остановиться. Впрочем, это не так уж и плохо. Благоразумие всегда останавливало меня в самый последний момент. Теперь я начинаю об этом жалеть.

— В самом деле?

— У нас еще может получиться. У всех нас. И прости за «цыплячий помет».

— Не бери в голову.

— Надеюсь, ты уяснила положение вещей. Твои не слишком сообразительные подружки в любой момент могут обратиться через мою голову к кому-нибудь из блюстителей морали или к дознавателям из Белого Легиона. Или просто случайно проболтаться на исповеди. Тогда нам обеим не поздоровится.

— Ага. Знаю.

— Ни хрена ты не знаешь! — Полковник безнадежно махнула рукой. — Я рискую задницей вовсе не потому что пожалела твою смазливую мордашку!

— Тогда зачем?

Эльза обошла стол и плюхнулась в глубокое кресло с багряной обивкой.

— Как ни странно, я делаю это ради будущего всех нас. — Она холодно и ядовито усмехнулась. — Удивлена? Думашь, я пытаюсь запудрить тебе мозги бессмысленными лозунгами? А вот и нет! Твоя история способна вызвать лавину. Бомба заложена, нужно только вовремя поджечь фитиль. Скоро ты превратишься в легенду, сама того не желая. О тебе будут говорить. Многие начнут с тобой спорить заочно, и это хорошо. Споры отвлекают от молитв и заставляют думать. Сейчас тебе лучше исчезнуть, уйти в закат. Ты понадобишься, когда придет время воздать кое кому по заслугам.

— Военный переворот? Революция?

— Восстановление справедливости.

— Хочешь использовать меня, как запасной патрон в обойме?

— Держи язык за зубами, Эрвинс.

— Думаешь, я смогу?

— Думаю, тебе требуется пилюля от глупости. Мост над бурной рекой. Решай, кем хочешь остаться в истории: живым знаменем революции или мученицей за правое дело. Меня устроит любой вариант. Такие, как ты напоминают падающие метеоры. Они быстро сгорают, но оставляют за собой яркий след. Катись отсюда, Эрвинс!

Линн отдала честь, приложив сжатый кулак к груди, и направилась к выходу.

— Эрвинс.

Она обернулась.

— Если тебе все же придется беседовать с дознавателями или давать показания перед Священной Коллегией — лучше забудь о нашем разговоре. В этом кабинете нет ни одной камеры, ни одного скрытого микрофона. Я знаю достаточно их грязных секретов. Не только ты живешь с удавом на шее. Многие приходят ко мне и просят об одолжении. Белый Легион слушает даже генерала Шахрави, но только не меня.

Линн кивнула и получила в ответ фирменную ухмылку полковника.

— Удачи, Эрвинс. Она тебе пригодится.

За окном установилось шаткое равновесие между светом и тьмой. На авиабазе неподалеку садился тяжелый карго-бот похожий на летающего кашалота. Два «скорпиона» прикрытия зависли над крышами ангаров, сверкая габаритными огнями на плоскостях обтекателей. Валькирия коснулась горизонта, рефракция сделала ее в два раза больше. Далеко на севере колыхались зеленые ленты атмосферной люминесценции.

Линн обхватила руками груди, слегка сдавила их и испытала мгновенное возбуждение, словно под кожей пробежал электрический ток. Она уже делала это не раз. Линн принялась массировать соски, чувствуя, как они набухают и твердеют под ее пальцами. Тело охотно реагировало на ласки. Правая рука скользнула вниз по плоскому животу, преодолела треугольник лобковых волос, нырнула в теплое пространство между бедрами. Линн задышала чаще и судорожно сглотнула.

Непередаваемое ощущение. Раз испытав это, ты наверняка захочешь попробовать снова и вскоре поймешь, что не можешь без этого жить. Жар, лживый мерзавец, однажды научил ее любви, но отнял покой. Не зря Эльза Доэл сравнила вожделение с голодным удавом. Пальцы нащупали нужное место и стали двигаться быстрее. Линн изогнулась и застонала от удовольствия. Она попыталась воссоздать в памяти образ Жара. Он был сильным и нежным. И он называл себя колдуном. Он умел творить чудеса…

Линн резко села на кровати. Простыня под ней насквозь пропиталась потом. Сердце стучало как испорченный мотор. Она спустила босые ноги на пол, уткнулась лицом в колени и расплакалась. Жар мертв. Ударные «скорпионы» эскадрона-33 атаковали ровно в полдень. Сплетенные из лозы хижины вспыхивали словно конфетные фантики. Горели загоны для скота, кукуруза, сахарный тростник и каноэ рыбаков у берега. Струи напалма, бесшумный ливень пуль из гауссовых пушек, хлопки термобарических мин. Улица завалена разорванными телами. В пыли чьи-то внутренности, кровь и мозг…

Она кричала, но не слышала себя за воем турбин и грохотом взрывов, а потом свернулась калачиком и крепко зажмурилась. Вокруг свистели вольфрамовые болванки, разогнанные электромагнитными ускорителями до трех тысяч метров в секунду. Звено «скорпионов» разворачивалось над поймой реки и делало новый боевой заход.

Хотела ли она, чтобы так получилось? Конечно, нет! Никто с этим не спорит. Но она позволила себе забыться, уверовала в то, что сказка будет длиться вечно. Но вмешалась судьба. Сука судьба! Она обычно не спрашивает разрешения. Она поднимает беспомощную дуреху вроде нее и швыряет вниз с высокого обрыва.

На востоке небо стало прозрачно-белым, как брюхо форели.

Сегодня все закончится… и начнется сначала. Сегодня замкнется круг.

Желудок свело жестокой судорогой. Линн бросилась в уборную, зажав рот обеими руками, упала на колени перед унитазом и выплеснула в него остатки скудного ужина. Она сглатывала воздух тяжелыми, одышливыми спазмами. Приступ повторился. На этот раз Линн извергла из себя нечто желтое. Теперь в унитазе плавал ворох осклизлых хлопьев с резким сивушным запахом. Линн присмотрелась к ним, почему-то ожидая увидеть кровь, но рвота была чистой. Она дрожащей рукой дотянулась до кольца и смыла эту мерзость в трубу. Потом долго мыла лицо и руки под струей холодной воды.

Это закончится сегодня.

«Забавно, что все так обернулось».

И кстати, почему она до сих пор жива и на свободе?

Обычно в подобных случаях дознаватели из Белого Легиона роют носом землю с особенной страстью. Даже шпионов Телигии не ищут с таким завидным усердием. Вечная битва за нравственную чистоту общества. Грех нужно выжигать каленым железом, давить в зародыше без жалости и сомнений. Не может быть, чтобы Эльзе удалось спрятать все концы в воду. Слишком многие слышали ее сбивчивые рассуждения об «естественном равновесии» и «двух половинках целого», слишком далеко разошлись слухи о ее падении. Но Линн внезапно оказалась никому не нужна. Знамя будущей революции оставили пылиться в чулане. Или, в ее случае — в винном погребе.

Еще одна причуда судьбы?

«Это превращается в паранойю, детка!»

Линн опять расплакалась. Она сидела голой на холодном кафельном полу ванной армейского пансиона, поджав колени к подбородку и обхватив их руками. Она знала, что сегодня это ее последние слезы. К ней возвращалась былая твердость.

Синие тени ложились на скомканную постель. Они ползли вверх по стене дюйм за дюймом. Между оконными рамами жужжала муха. Было очень тихо. Даже голоса на лестнице смолкли. Лучи фонарей снаружи мигнули прерывистым синим пламенем. Линн медленно разогнулась, поёжилась. Ее знобило. Пятки прилипли к холодному полу. Кто-то сидел на дальнем конце кровати. Свет из окна ложился на его опущенные плечи.

Ледяной мрак звездных пустынь, белый снег, черный камень...

Линн сделала шаг в комнату.

... все мы похожи друг на друга, ведь все мы дети одного Бога.

Еще шаг. Как же холодно. Иней покрыл дверную ручку.

Этот мир принадлежит нам — тебе и мне. Мне и тебе.

— Жар?!

— Я ненадолго, — Жар повернулся и взглянул на нее своими бездонными темными глазами. — Ночь щедра на сюрпризы, Линн. Похоже, все вещи на свете обнаруживают свою истинную сущность в эту волшебную ночь. Тебе так не кажется?

— Не может быть! Как ты...

— Постой, — Жар встал и подошел к ней. Он был в узких штанах из рыжей оленьей замши. Смуглый поджарый торс поблёскивал в темноте. — У нас не так много времени. Период ожидания закончился. Мы долго блуждали в лабиринте. Вредные духи приготовили этот лабиринт специально для нас. — Он провел рукой по ее длинным, растрепанным волосам выцветшего соломенного цвета, и Линн поняла, что хочет его как никогда раньше. Но она видела, как пули разрывали его плоть, помнила его танец смерти.

— Ты не можешь здесь быть! Ты мертв! Я видела...

— Да, Линн, ты видела. — Он мягко коснулся пальцами ее губ. — Глаза часто обманывают нас. Я здесь, с тобой. И я жив.

— Ты пришел, чтобы убить меня, отомстить за своих?

— Мертвое нельзя убить. Я пришел, чтобы вернуть тебя к жизни.

Темные глаза блеснули воодушевлением.

— Воля небес запутана в сложный клубок. — Он обнял ее лицо широкими гладкими ладонями. Со своим ростом более семи футов он нависал над ней как сказочный великан. Линн прикрыла глаза, задыхаясь от желания. Она остро чувствовала свою наготу. Этому ее тоже научили за Чертой. Не верилось, что минуту назад она дрожала от холода. Сейчас ее окутывал лихорадочный жар. Да… Жар — он тоже был теплым, осязаемым, живым. Линн ощутила кожей его дыхание, узнала запах: смесь табака, смолистого дыма и мяты. Сердце колдуна уверенно билось в груди. Руки вслепую отыскали завязки на его штанах, торопливо дернули раз, другой. Наконец, тугой узел поддался. Жар не обратил на это внимания. Он стоял неподвижно и продолжал говорить. Его бархатный голос сводил ее с ума.

— Иногда нам кажется, что в поступках высших сил нет никакого смысла. Но зачастую подлинный смысл теряется. Как часто мы отвергаем то, что не в силах понять!

— О чем ты говоришь?

— О духе, о вере, о судьбе, наконец! Ты ведь знаешь, что такое Судьба? Я ведь не ошибся, Линн? Приближается момент истины, время Собирания. И тот, кто притаился за дверью, не знает милости и снисхождения. Он держит в кулаке три пламенных ока. Великий дух указал на нас из своего обиталища в королевстве теней. Он шагнул вперед, а единый Бог отступил и наблюдает со стороны. Так было всегда.

— Но это зло! — с трудом выдавила она. — Ты же знаешь, что это зло.

— Зло, — задумчиво повторил воскресший колдун, — зло...

Где-то далеко над холмами сверкнула бесшумная молния.

— Тьма имеет свои оттенки, а свет бывает таким ярким, что от него темнеет в глазах. Три пламенных ока еще не взошли. Их огонь еще не выжег цветущие долины Ханаана. Ты отправишься на край земли, к узловой точке, чтобы совершить прыжок с трамплина. Приготовься к неожиданной встрече. Человек из неоткуда, Странник. Вы с ним предназначены друг для друга. Ты не сможешь свернуть с пути.

— Я ни черта не понимаю!

— Теперь молчи. Ты узнала все, что должна была узнать. Эта ночь принадлежит только нам, — и он закрыл ее рот поцелуем.

Жар поднял ее на руки и уложил на кровать. Спустя пару мгновений он оказался сверху и плавно вошел в нее, как весло в хорошо смазанную уключину. Линн отдалась ему со всей страстью невостребованной любви и закричала, когда кончила.

Она проснулась от яркого света. В промежутки между оконными жалюзи пробивались лучи Пальмиры, заливая ее бледное, опухшее лицо, темные круги под глазами, давно не мытые пшеничные волосы, разбросанные по подушке. Линн вспомнила свой сон. Всего лишь сон? Но как он был реален!

Приготовься к неожиданной встрече. Ты не сможешь свернуть с пути.

Прошлым вечером она как обычно напилась до беспамятства. Но сейчас у нее не наблюдалось ни малейших признаков похмелья. Абсолютно никаких. Сама мысль о выпивке вызывала отвращение. Значительно позже, в четырнадцатом часу пополудни, к ней явилась Патриция Оуэнс с официальной бумагой.

— Выглядишь не очень. Ты в порядке? — С тех пор как они виделись в последний раз, Петти успела подкраситься и завить челку. Ее небольшие крепкие груди задорно подпрыгивали под светло-зеленым штабным камуфляжем.

— В полном порядке, — Линн провела целый час в душевой, расчесала волосы и оделась во все чистое. Но синева под глазами никуда не делась.

Петти села на стул и виновато уставилась себе под ноги.

— У меня приказ полковника Доэл, заверенный печатью капеллана. Тебя высылают из столицы, направляют в аэромобильный дивизион на внешнюю границу. Линн, это ведь даже не линия Коры. Такая глушь и вообще... мне очень жаль!

— Черта с два тебе жаль, Пет! — Линн размозжила о стену только что наполненный стакан с яблочным сидром. Стакан лопнул как петарда и разлетелся во все стороны брызгами сверкающего стекла. Петти взвизгнула и едва не упала со стула.

— Когда ты доносила на меня Эльзе, тебе тоже было очень жаль?

— О чем ты?!

— О том, как вы с Ширли Гарфилд и еще несколькими мартышками из штаба подставили меня две недели назад! — У Линн свело скулы от злости. — Только не говори, что у тебя не осталось выбора! Выбор, мать твою, есть всегда!

— Ничего такого не было! — Петти вскочила, опрокинув стул. По щекам у нее катились слезы. — Можешь думать обо мне что угодно, но я не подставляла тебя! Не подставляла, слышишь! Я бы никогда так не поступила!

— Кончай отпираться, Пет. — Линн привалилась спиной и затылком к стене, потому что ноги под ней ослабели. Злоба схлынула. Осталась только горькая опустошенность. — Эльза записала каждое мое слово в свой чертов красный блокнот, словно одна из вас притащила с собой мультифон. У тебя, оказывается, чертовски хорошая память.

— Какие слова? Какой мультифон? Я ничего об этом не знаю!

Линн присмотрелась к лицу Петти Оуэнс, впервые разглядев ужас и непонимание в ее взгляде. Петти содрогалась всем телом и плакала навзрыд.

«Эй, да очнись ты, наконец! Разве не видишь: она не врет тебе! Она действительно ничего не знает!»

На ее снизошло озарение. Линн поняла многое. Почти все. Например, почему она до сих пор жива и на свободе. Никто ее не подставлял, никто не писал на нее доносы. И Эльза зачитывала вовсе не ее слова, а удачно состряпанную подделку. Эта метафора о гнилом мешке. Разве она не показалась Линн какой-то глупой, искусственной, хрестоматийной? Но ведь это могли быть ее слова. Все дело в их значении. Эльза не дала ей времени на раздумья и заставила трястись как мокрую кошку. Полковник разыграла чертовски убедительный спектакль. Она знала, что лучшей пилюлей от глупости является страх.

Линн забилась в темный угол, нашла забвение на дне бутылки и перестала вести опасные беседы с кем попало. Она больше не раздражала блюстителей морали, и в хозяйстве Эльзы Доэл снова воцарились мир и покой. Досадный инцидент во время рейда удалось спустить на тормозах. Репутация центра специальных операций осталась незапятнанной. Эльза могла и дальше готовить революцию, не привлекая к себе внимание.

Все счастливы. Все довольны. Каждый получил по заслугам.

— Ладно, Пет. — Она выдернула из кофра чистую салфетку и протянула бывшей подруге. — Извини меня. Я зря психанула. Ты ни в чем не виновата.

— Я не подставляла тебя, Линн. — Петти шумно высморкалась. — Как ты могла подумать, что я на такое способна! Все девчонки в штабе поддерживают тебя. И я, и Ширли Гарфилд, и Энис... мы все согласны с тобой. И многие другие, кто тебя слышал... Ты же знаешь, как в армии относятся к святошам. Боги! Как ты могла...

— Просто забудь об этом.

— Забыть? Ты только что вымазала меня грязью, а теперь просишь забыть?

— Ага. Такое я дерьмо. Она ничего не просила мне передать?

— Она? Ты имеешь в виду полковника Доэл? — Петти всхлипнула и подняла на нее жалкий, обиженный взгляд. — Ах да. Полковник сказала, что так будет лучше для всех. И еще, что она вспомнит о тебе, когда придет время.

Линн постаралась сдержать идиотский смех. Она знала, что если начнет хохотать, то уже не сможет остановиться. Не стоило пугать Петти еще больше. Вспомнился ночной визит Жара, и веселье как рукой сняло.

Есть вещи, которые не принято обсуждать даже в узком кругу посвященных. Например, о том, как специальные команды, укомплектованные гвардейцами храмовой стражи, вылавливают за чертой тафу и тайно привозят в Леору. Их усмиряют, дрессируют, а потом выпускают по ночам, проводят темными потайными лестницами в зашторенные будуары Старших Сестер. Паутина греха, дымящееся горнило похоти, спрятанное за фасадом строгого пуританства и фанатичного следования религиозным заповедям. Эльза Доэл подвязалась на этой кухне не первый год. Она не составляла рецепты, зато подсыпала специи и готовила закваску. А блюда к столу подавали другие. Нулевой допуск означает не только полную осведомленность, но и коллективную ответственность. Знать правду и молчать об этом, все равно что лгать самому.