Подари мне небо

Оставалось несколько часов до встречи в другой стране. Вероятность встретиться с ней на борту была невысокой – риск покидать кабину пилота без крайней на то нужды слишком велик.

Спустя минут тридцать Кейт написала мне, что объявили посадку, и отключила телефон, как самая послушная пассажирка. Номер рейса мы с ней сверили, всё совпадало. Всё шло по плану, и я немного успокоился.

***

– Марк, – задумчиво позвал меня Леманн, – какое расчётное время прибытия в Москву?

– Пятнадцать сорок пять. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что уже пятнадцать семнадцать, а мы по-прежнему на автопилоте, и приборы молчат.

Я резко подался вперед, проверяя приборы – ничего не пищало и не мигало.

– Связь с вышкой? – мне стало не по себе. Полёт и так был непростым – нас мотало из стороны в сторону, турбулентность, воздушные ямы, снова турбулентность – я старался отключить сознание, не думая о том, как чувствует себя Кейт при такой тряске. Выйти к ней я не мог – я нёс ответственность за жизнь пассажиров, и оставлять Леманна одного в кабине пилотов при такой тряске было неразумным решением.

– Связь отсутствует, я трижды пытался достучаться до диспетчеров, но безуспешно.

– Топливо?

– На исходе.

Я выругался вслух.

– Будем ориентироваться по полётной карте. Снижаемся.

– Снижаемся? – испуганно спросил Леманн.

– Предлагаешь лететь и ждать, когда мы сами упадём?

– Но как мы определим эшелон? А если другой борт займёт наш эшелон?

– Ориентируйся по радарам и по карте. Успокойся. Карта полётов есть у каждого, кто находится в небе. Мы не видим диспетчеров и не слышим, но они прекрасно нас видят, и, не сумев выйти на связь, попробуют освободить нам путь.

– Уверен?

– Нет, но это единственный выход.

Я снова посмотрел на приборы – они молчали. Как и молчала связь с землей. Сложилось ощущение, что мы попали в некий вакуум, где нас не видят и не слышат. Бояться времени не было. Нужно было посадить самолёт. В Москве или нет – неважно. Чёрт возьми! Как они проверяют самолеты перед отправкой, если вся навигация накрывается в одну секунду?

– Управление взял на себя, – сказал я Леманну, – снижаемся, – снова повторил я.

Я впервые в жизни просил небо о помощи. Просил не вслух, мысленно. Но просил. Потому что за мою лётную практику я сталкивался с таким впервые. Я мог посадить самолёт вручную, мог управлять им на протяжении всего полёта. Мог выйти из кризисной ситуации. Но без связи с землёй и при отсутствии навигации – это было сделать крайне трудно. Практически невозможно. Осознавая неизбежность чего-то страшного, я хотел лишь одного – выйти в салон, найти ту, жизнь которой я зачем-то решил сломать и попрощаться. Но пока я держал штурвал самолёта, пока было топливо, и пока самолёт летел, я должен был выполнять свой долг. До последнего вздоха.

– Дамы и господа, – обратился я к пассажирам, – наш самолёт готов к посадке в прекрасном городе Москва. Просьба убрать откидные столики, перевести спинки кресел в вертикальное положение и сохранять спокойствие. В связи с небольшими техническими неполадками, посадка может быть довольно жесткой. Просьба слушать бортпроводников и оставаться на своих местах до полной остановки двигателей.

Я выдохнул и сосредоточился на остатках доступных мне показателей. Земля была уже близко, двигатели ревели. Москва встречала нас небольшой облачностью, но хорошей тряской. Впереди я увидел взлётно-посадочную полосу, и практически был готов к посадке. К посадке, которой не суждено было состояться.

– Марк! – этот крик Леманна будет преследовать меня всю жизнь. Это тот самый крик, который не только слышишь, но и чувствуешь. Мне показалось, что этот крик сломал мне все кости, оглушил. Я с силой потянул РУДы от себя, пытаясь поднять практически приземлившийся самолёт в воздух. Я пытался уйти от смерти, я видел её своими глазами. Я услышал грохот позади себя – мне показалось, или мы стукнулись хвостом о землю? Или не о землю? Потом я услышал взрыв. И наступила темнота.

***

Москва, командно-диспетчерский пункт, аэропорт Шереметьево

– Игорь, ты тоже это видишь?

– Что именно? Неопознанный борт?

Я кивнул.

– Борт то опознан, это пять-один-семь, немецкие авиалинии, вот только он летит не в своём эшелоне.

– Связаться не получается?

– Нет, не отвечают. Видимо, неполадки со связью.

– И с навигацией, судя по тому, как они летят.

– Я расчистил им полосу, уводи самолёты на запасной аэродром. Его надо посадить.

– Чёрт возьми! – внезапно раздался голос Алексея, – Что у вас творится? У меня на посадке турецкий борт, он вот-вот сядет.

– Отправляй его на второй круг! – одновременно проорали мы с Дмитрием, – Быстрее!

– Какой, к чёрту, второй круг, у них пара сотен метров до ВПП!

– Борт три-шесть-один, вы меня слышите? – я решил хотя бы попытаться. Счёт шёл на секунды, – уходите на второй круг! Непредвиденные обстоятельства! Повторяю, уходите на второй круг!

Ещё можно было успеть.

И он успел. Пилот турецких авиалиний максимально быстро отреагировал, поднимая огромный самолёт практически вертикально в воздух. Успел. Он успел, а вот потерянный борт пять-один-семь – нет. Пытаясь избежать столкновения, самолёт хвостом ударился о полосу, раздался взрыв. Турецкий борт продолжал набирать высоту, чудом избежав столкновения. Я нажал кнопку аварийного вызова, понимая, что спасать, скорее всего, будет некого.

– Все рейсы перенаправить в другой аэропорт. Закрыть аэропорт на прилёт и вылет до неопределенного момента, – скомандовал я по телефону, – МЧС и психологи должны быть здесь быстрее, чем приедут родственники погибших. Просьба прислать список пассажиров, кто летел данным рейсом.

Я переглянулся с коллегами, понимая, что произошедшее коснётся каждого из нас. Впереди долгие разборки, и я впервые на своей практике подумал о том, что, возможно, я ошибся. Или не я. Но кто-то, сидящий здесь, явно не просчитал возможные последствия. И вместо благоприятной посадки спустя несколько минут мы получим список погибших. В том, что не будет выживших, сомнений не было. И некому будет рассказать нам о том, что случилось на борту пять-один-семь.

Конец первой части.

Часть 2. Глава 29. Марк.

Вокруг стоял какой-то шум, было очень жарко, даже горячо, и я не мог шевелиться. Я не мог двигаться и не мог говорить. Честно говоря, я даже не понимал, что произошло. Огни взлётно-посадочной полосы, посадка и темнота. Я попытался позвать на помощь, но я не мог. Я вообще не понимал, живой я или это предсмертный бред?

– Тут кто-то есть! – раздался голос откуда-то сверху. Наверное, открылись ворота в другую жизнь.– Идите сюда!

Слова, прозвучавшие из ниоткуда, стали надеждой. Надеждой на то, что не произошло ничего страшного. Но эти слова оказались прямой дорогой в ад.

Больше я ничего не слышал. Снова наступила темнота.

***

– Вы меня слышите?

Рядом были слышны какие-то голоса, я по-прежнему не мог двигаться, но было уже не жарко. Холодно. Слишком холодно. И очень хотелось пить. Я хотел попросить воды, но говорить я по-прежнему не мог. Кивнул. Или подумал, что кивнул?

– Меня зовут Джеррит, я ваш лечащий врач. Кивните, если вы понимаете, что я говорю.

А почему я не должен понимать, что он говорит? И вообще, откуда у меня лечащий врач? Я здоров, я проходил медкомиссию перед полётом.

На всякий случай я опять кивнул.

– Вы находитесь в Берлине, в клинике Шарите, вы можете говорить?

В Берлине? В больнице? Я же летел в Москву, у меня стажировка. Кейт! Чёрт возьми! Она, наверное, очень переживает!

– Могу, – хриплым голосом отозвался я, с трудом произнося эти слова, – воды. – Каждое слово отдавалось невыносимой болью. Я хотел приподняться, чтобы сесть, и с ужасом понял, что не могу двигаться. Совсем не могу.

Мне принесли воду в каком-то агрегате, похожем на детскую бутылочку и заставили пить из него. Почему нет нормальной чашки? Почему я не могу двигаться? Становилось страшно. Очень страшно.

– Что со мной? – выдавил я, закрыв глаза. Потому что держать их открытыми было невыносимо – белые стены, белый потолок, белые халаты. Всё было очень ярким, ослепительным. Слишком белым.

– Вы не помните, что случилось?

Очевидно, нет, раз я задаю этот вопрос. Этот доктор начинал меня раздражать.

– Вы помните, кто вы?

Что за идиотские вопросы? Конечно, я помню, кто я.

– Марк Вольф… – я хотел закашляться, но от спазма в горле болью скрутило всё тело, – Вольфманн, я пилот.

Нет, говорить было слишком тяжело. Лучше молчать. А ещё лучше поспать. Но настырный доктор не уходил. Задавая вопросы, трогая мои руки, голову, он что-то записывал, помечал в блокноте. Потом он кивнул кому-то, и я услышал, как хлопнула дверь.

Ко мне подбежала Лея. Она была заплаканная, глаза были красные. Выглядела она настолько плохо, насколько это вообще возможно. Мне стало ещё хуже, я не хотел никого видеть. Наверное, это был дурной сон, иначе объяснить, что случилось, я не мог. Не хватало какого-то кусочка…

– Брат! Ты живой, – она аккуратно взяла меня за руку и снова заплакала.

Я кивнул. Я живой. Наверное. А почему я не должен быть живым? Кто-нибудь объяснит мне, что случилось?

– У вас есть несколько минут, потом ему нужно будет отдыхать, – сказал доктор и вышел из палаты.

– Брат, я думала, что больше не увижу тебя, я не понимаю, как это случилось, как ты…как вообще всё…это какое-то чудо, ты живой, – Лея, как обычно, тараторила, а в моей голове был какой-то сумбур. Мне хотелось задать мучавшие меня вопросы, но я физически не мог выдавить из себя всё то, что крутилось у меня на языке.

– Что случилось? – с трудом набравшись сил, я задал единственно важный сейчас вопрос.

Она неопределенно уставилась на меня. В её глазах были неподдельный ужас и удивление.

– Твой самолёт разбился. Самолёт, который летел в Москву, разбился. Марк, все погибли. Все, кроме тебя.

Смысл её слов доходил до меня крайне медленно. Я снова закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях. Отказ системы навигации…Какая-то вспышка, удар, грохот. Встречный самолёт. Кейт…все погибли…Кейт была со мной в самолёте. Нет. Это неправда. Это невозможно. В авиакатастрофах не выживают. Либо я умер, либо никто не умер. Другого не может быть.

– Как…?

– Никто не знает, как это произошло. Идёт расследование. Марк, ты живой, и это главное, – она снова плакала, – всё остальное неважно. Не сейчас.

Я живой. Произошла авиакатастрофа. Кейт погибла.

Я попытался встать, но снова безуспешно.

– Марк, не двигайся, пожалуйста, – хлюпая носом, попросила Лея, – тебе нельзя двигаться.

Я и не могу, чёрт возьми! Но почему?

– У тебя травма позвоночника. Повреждён спиной мозг.

***

Несколько дней спустя

Мои дни пролетали как в тумане. Ко мне приходили разные люди – врачи, травматологи, психологи. С каждым нужно было говорить, отвечать на их вопросы. Пару раз я услышал, как кто-то предложил привязать мне руки. Зачем? Я и так не мог двигаться, вставать. Они боялись, что я уползу на руках?

– Марк, вы осознаёте, что произошло пятого августа? – журналисты, которых долго не пускали в клинику, всё же сумели прорваться, чтобы получить свой лакомый кусочек – сенсацию. Самолёт разбился, а пилот выжил. Эта новость станет самой обсуждаемой на ближайшие несколько месяцев.

И опять этот вопрос.

– Да, произошла авиакатастрофа, я был командиром воздушного судна авиакомпании Deutsch Airlines. У нас отказала система навигации и отсутствовала связь с вышкой. При заходе на посадку перед нами…

– Как вы считаете, кто виноват в этой авиакатастрофе? – перебила меня какая-то женщина в очках. Очередной психолог.

Конечно, виноват я. Я был уверен, что виноват я. Я не просчитал возможные последствия посадки. Я должен был убедиться в том, что на полосу можно сесть. Вот только я никогда не скажу об этом психологам. Потому что иначе они меня не выпустят отсюда до конца моих дней.

– Я не знаю, кто виноват в этой авиакатастрофе, – повторял я снова и снова, – следствие покажет.

– Как вы себя чувствуете? Вы готовы вернуться к работе?

– Конечно, – злобно ответил я, – и вы будете первым пассажиром, который сядет на борт с пилотом-инвалидом.

– Какие прогнозы дают врачи?

– Это вас не касается.

– Вы осознаете, что до конца своей жизни можете остаться в инвалидном кресле?

Я устало закрыл глаза. Я вообще не осознавал, что я инвалид. Я старался об этом не думать. Не думать даже тогда, когда смотрел на свои ноги и не чувствовал, что они у меня есть. Не думать тогда, когда без помощи посторонних я не мог принять душ или удовлетворить другие, низменные потребности.

– Жизнь – очень долгая, и, как вы могли заметить, не всегда идёт по намеченному плану.

И на такие вопросы я отвечал каждый день. Несколько раз меня отправляли на психологическую проверку, проводили психиатрическую экспертизу. Лишь убедившись в том, что я не собираюсь обрывать свою жизнь самостоятельно, меня оставили ненадолго в покое.

На протяжении всего пребывания в стенах больницы я послушно делал то, что мне говорят. Мне нужно было, чтобы меня оттуда выпустили. Я пережил три операции, сотни посетителей, тысячи разговоров, я безумно устал от той суеты, которая окружала меня.

У меня забрали телефон, как вещественное доказательство авиакатастрофы – не знаю, что они хотели там найти. Телефон был разбит, а на сим-карте найти какую-то информацию было нереально. Последним звонком был звонок Кейт. И больше ничего. Я зарыл внутри себя мысли о той, кого я больше никогда не увижу. Сестра тактично обходила эту тему стороной. А связи с кем-либо ещё у меня не было. Быть может, оно и к лучшему. Обсуждать свою личную трагедию я был не готов. Я вообще был не готов к тому, что со мной может такое случиться. Хотя отвечать на вопросы, касающиеся полётов, я по-прежнему был готов. А вот касаться в разговорах своей личной жизни, которая началась, и которую я сам же оборвал – я не хотел.

***

– Марк, сегодня мы выписываем вас домой, дальнейшее пребывание здесь для вас не имеет смысла. Убедительно просим вас через десять дней снова прийти на осмотр, нужно понимать, куда двигаться дальше, и какие шансы к полному восстановлению у вас есть.

– А у меня есть шансы? – я вопросительно посмотрел на врача, который помогал мне сесть в инвалидное кресло.

– Шансы есть у всех, – резонно заметил он, – но оценить, какие именно, мы не можем в настоящий момент. Должно пройти время, Частичное повреждение спинного мозга даёт вам все шансы на то, что вы сможете ходить, но в период острой травмы полноценная диагностика затруднительна. Просьба, набраться терпения и не терять надежды.

Надежда. Не было никакой надежды. Честно говоря, мне было абсолютно всё равно на то, смогу я ходить или нет. Потому что летать я не смогу точно, а, значит, я потерял работу, которая была смыслом моей жизни. Я потерял небо, которое перестало быть мне другом. А ещё я потерял ту, ради которой я был бы готов потерять небо. Но судьба сыграла злую шутку – она отобрала у меня сразу две причины, чтобы жить.

Глава 30. Марк.

Месяц спустя после авиакатастрофы

Возвращаться домой – туда, где повсюду меня окружали самолёты, книги по авиации и прочая атрибутика, связанная с полётами, мне не рекомендовали врачи. С их слов всё в доме будет напоминать мне о том, что случилось. Можно подумать, переехав в другое место, я моментально забуду всё, что произошло и начну танцевать от радости. На руках.

Сестра очень внимательно слушала все рекомендации врачей, записывала необходимую информацию, кому-то звонила, о чём-то договаривалась, чем очень меня раздражала. В итоге, после больницы вместо своего дома я оказался в гостинице Мюнхена на тридцать четвертом этаже с панорамными окнами и шикарным видом. Видом на небо. Странная терапия у этих врачей. Смотреть на сувениры опасно, а находиться на верхних этажах, наблюдая за тем, как самолёты разрезают воздушное пространство – нет.

– Укреплённые окна, – услышал я голос хостесс, – выдерживают вес более шестисот килограмм.

Если бы было не так тоскливо, я бы рассмеялся. Они всерьёз считают, что я решусь спрыгнуть? Их подозрения действовали мне на нервы.

– Марк, когда тебе что-то понадобится, с чем ты не сможешь справиться, – здесь есть кнопка вызова помощника. Она есть в каждом помещении. Пока я буду жить с тобой, потому что тебя нельзя оставлять одного, но потом мне придётся вернуться к работе.

– Мне нужен мой телефон, – проигнорировал я её слова, – где он?

– Твой телефон разбился, ты же знаешь, что…

– Значит, мне нужен другой телефон.

– Врачи сказали, что пока не рекомендуют тебе общение с теми, кто…

– Мне плевать, что они рекомендуют! – повысил я голос, – я должен позвонить.

– Кому, Марк? – тихо спросила сестра, – ей?

Кому «ей» – я не стал уточнять. Потому что было и так понятно. Мне нужно было набрать номер, услышать, что её телефон выключен. Я должен был убедиться лично, что её больше нет. Сделать себе ещё больнее, чем было.

– Неважно, кому. Я должен позвонить.

– Марк, Кейт погибла. – сестра взяла меня за руки, которые я быстро от неё убрал, отвернувшись к окну.

– Мне нужен телефон.

– Ты слышишь меня вообще? Врачи не рекоме…

– А ты меня слышишь? Мне плевать на их рекомендации. И, если ты не дашь мне телефон, то я…

– То ты что?

Я устало закрыл глаза. Действительно, я что? Я не могу выйти в магазин, я не знаю, где сестра спрятала сим-карту, которую я теперь не мог искать в силу своих ограниченных возможностей. Я не помнил наизусть всех нужных мне номеров. Меня словно заперли в клетке, как дикого зверя. Мне не было дозволено видеться ни с кем, с кем я общался до трагедии. Я даже не мог связаться с Томом! Конечно, он не тот, с кем я бы хотел говорить, но всё же он был некой ниточкой, звеном…к той жизни, которая у меня была ещё совсем недавно.

– Хорошо, когда мне вернут телефон?

– Когда поймут, что с тобой всё в порядке.

– Это шутка такая? – я вопросительно поднял брови.

– Я имею в виду не физическое здоровье.

– Уйди, пожалуйста, – попросил я Лею, – я не могу тебя слушать.

– Марк, я хочу помочь. А чтобы помочь, я должна делать всё то, что мне сказали в клинике. Ты пережил авиакатастрофу, понимаешь? Ты выжил, и имеешь все шансы на то, чтобы снова стать…

– Полноценным? – подсказал я. – Или кем стать? Вторым пилотом? Бортпроводником?

– Чтобы стать тем, кем ты был до трагедии, – выкрутилась Лея, – завтра к тебе придёт врач и психолог из клиники, – и вышла, оставив меня одного.

Наконец-то тишина. Вопреки всему она не давила, не мучила – она расслабляла.

Мне был очень нужен телефон. Я потерялся во времени, в ощущениях, в чувствах.

Мне необходимо было связаться хотя бы с Томом. Как бы я к нему не относился, я понимал, что его за этот месяц трясли так, как никого другого. Разбился самолёт его авиакомпании. Погибли члены экипажа. Погиб Леманн, второй пилот, который подавал большие надежды.

Погибла Кейт. Том однажды потерял её сестру, теперь он потерял ещё и подругу.

Я потерял женщину, которую любил. Я был в таком же положении, как и Том четыре года назад. Я очень хотел с ним поговорить, я понимал, что он сейчас единственный, кто меня понимает. Но мне закрыли связь с внешним миром, посчитав, что я сейчас психически не стабилен. Всем своим видом я пытался доказать обратное. Я не бил посуду, не кричал, не дрался с врачами. Я держал все эмоции в себе. Я не понимал, почему я выжил, а они нет. Я был относительно цел, за исключением травмы позвоночника и сотрясения. Как вообще это возможно? Как может самолёт унести жизни всех, кроме одного? Если бы кто-то спросил меня сейчас, что я чувствую, то я ответил бы, что разочарование. Я должен был погибнуть со всеми. Как капитан тонущего судна, я должен был попытаться спасти тех, кто был на борту. А в итоге я спасся сам.

– Марк, ты там? – спросила меня Лея из-за двери.

– Нет, я вышел поиграть в футбол, – съязвил я, – если ты будешь каждый час проверять, в порядке ли я, то я запру дверь изнутри и специально буду молчать.

– Не запрёшь, – ответила она, входя внутрь, – у меня есть ключ, – она помахала карточкой у меня перед носом, – я заказала ужин.

– Я не голоден.

– Налить тебе вина?

– Мне нельзя.

– Тогда сок?

– Спасибо, но я сам могу налить себе сок. Если ты не заметила, то у меня не работают только ноги, а всё остальное в относительном порядке.

– Кроме твоей психики.

– Да в порядке всё с моей психикой! – закричал я.– Оставь меня в покое! Что вы все от меня хотите? Чтобы я рыдал? Проклинал жизнь? Чтобы я стучал по стенам? Рвал на груди футболку? Или, чтобы я через месяц, после того как чудом выжил, побежал…покатился в ночной клуб в инвалидном кресле? Что я должен делать, чтобы вы убедились в том, что я психически здоров?

– Вот сейчас я готова поверить тебе, что ты психически здоров, – села она на кровать, – наконец-то я вижу эмоции. Марк, чувствовать – это нормально. Ненормально говорить, что всё хорошо.

– А я не знаю, хорошо мне или плохо, – вымученно сказал я, – Лея, я не хочу находиться в этом отеле, я хочу домой. Я хочу видеть тех, кого видел до катастрофы. Я хочу понять, что произошло.

– Я виделась с твоим руководителем. Том, да? Он передал мне папку для тебя. Сказал, что в этой папке ответы на все твои вопросы. Я положу её на стол. Откроешь, когда будешь готов.

Я был уверен, что уже готов, но нет. Пока нет. Если я пойму, что в случившемся виноват я, а у меня не было сомнений в этом, потому что я обязан был просчитать негативные последствия, то тогда… я ещё не решил, что будет тогда. Но точно ничего хорошего. А если виноват не я, то это ещё хуже.

***

Каждый день казался мучительно бесконечным. Я не привык жить такой жизнью. Я не мог и не хотел привыкать к тому, что могу лишь сидеть и смотреть в окно. Ни работы, ни общения, ничего! Не знаю, какое отношение моё нахождение в четырёх стенах имело к терапии – мне становилось только хуже. Я не чувствовал себя одиноким, нет. Скорее, напротив. Сестра постоянно крутилась возле меня, каждый день приводила мне каких-то людей, врачей, специалистов. С кем-то я общался, кого-то выгонял, даже не пытаясь выслушать. Я был на повторном приёме у врача, который сказал, что у меня всё замечательно, и есть все шансы к тому, что я смогу ходить. В его устах это звучало, как издёвка. Как может быть всё замечательно? Неужели они реально не понимали, что произошло? Я столько лет был связан с авиацией, я знал, как болезненно относится мир к авиакатастрофам. Но сейчас у меня складывалось ощущение, что я просто упал с лестницы, и все меня утешают, пытаясь убедить, что всё будет хорошо.

Последней каплей для меня стал приход некой Софии, которую я выгнал, даже не выслушав. Я понимал, что сестра хочет мне помочь, что она делает это теми способами, которые для неё близки. Но единственное, чего я хотел – это выйти из этого отеля – на своих ногах, на руках, в кресле – неважно, каким путём. Но за окном был шторм, и идти мне было некуда. У меня не было даже ключа от дома, его забрали. Забрали точно так же, как забрали мою прошлую жизнь. Но я твердо решил, что я их верну. И ключи, и жизнь. Окно, которое должно было выдерживать вес взрослых людей и спасти меня от попытки самоубийства, распахнулось от сильного ветра. Я поёжился от холодного ветра. Сто двадцать восемь человек и один выживший среди них. Почему? Возможно, есть ответ на мой вопрос. Я посмотрел на папку, которую передала мне сестра. Том, очевидно, понимал, что сидя в неведении, я, если не сойду с ума сам, то сведу с ума окружающих. Я не сомневался в том, что содержимое папки перетряхивалось и Леей, и какими-нибудь специалистами. А потому рассчитывать на то, что там будет что-то, кроме официальной информации, я не мог.

Папка была довольно тонкой и лёгкой, но в руках она лежала тяжёлым грузом. Грузом, который то ли тянул меня на дно, то ли был якорем, предназначенным для того, чтобы выбраться с этого дна. Открыв папку, я принялся читать.

Глава 31. Марк.

Несколько дней спустя

После того, как я получил информацию о том, что самолёт, на котором я летел в Москву, был неисправен, прошло шесть дней. По официальным данным, которые передали Тому, борт, на который нас пересадили, не был проверен техниками. Визуальный осмотр мы, конечно, проводили, но рентгеновского зрения не было ни у меня, ни у Леманна. Причиной гибели ста двадцати семи пассажиров была не моя ошибка. Официально – не моя. Должно было стать легче, но не стало. Не стало, потому что я каждый час прокручивал в голове произошедшее, думая о том, что даже несмотря на полное отсутствие навигации и связи, самолёт можно было посадить без жертв. Если бы слаженно работали диспетчеры, если б я смог подать хоть какой-то сигнал, если бы…если бы. Очень много «если», которые могли бы спасти жизнь тем, кого уже нет. Могли спасти жизнь ей. Но время вспять не повернуть, и ошибки прошлого не исправить. Я снова достал папку, которую недавно затолкал подальше, не желая больше внедряться в причины происшествия. Нужно было кое-что проверить. Открыв её снова, я увидел, как из папки выпал маленький листочек, которого я не видел раньше. Листочек, который как будто кто-то впопыхах вырвал из блокнота или тетради. На листочке было всего три слова. «Ты не виноват». Что за чертовщина? Откуда взялся этот листок, чей это почерк? Он был мне незнаком. Это не почерк сестры, не почерк Тома. Но чей? Кейт? Нет, что за глупость. Она погибла. Нужно было прекращать думать о том, что она жива. Но тогда кто…? Впервые за всё время после авиакатастрофы, у меня появилась какая-то цель. Не добраться из одной комнаты в другую, не задев при этом колёсами своего кресла стены. Не попытаться самостоятельно перебраться из кровати в кресло или сходить в туалет. Цель, которая вернула желание что-то делать. Я знал, с чего нужно начать. Но для этого мне нужно было обмануть сестру, которая, слава Богу, последние дни не так пристально за мной следила.