Волчья тропа

Бояна молодёжь не шибко любила. А всё оттого, что как-то пополз по деревне слух, что старуха помирать собралась, а дабы обставить сие действо с соответствующим размахом, решила заранее созвать гостей на собственные поминки. Вроде как, когда помрёт, ей с них ни холодно, ни жарко будет, а так приятно. Ну народ и поверил. Пришли: кто с букетом подвядших, как и сама Бояна, цветов, кто с поминальной кутьёй, кто и с пустыми руками – поглазеть.

Нафаня, отойдя от обычного состояния лёгкого подпития, сгоряча решил, что вправду остался вдовцом. Прижав к сердцу, как великую ценность, запотевшую бутыль, он нёсся сломя голову через деревню, обгоняя процессию слегка удивлённых, но дежурно хмурых гостей. Первым вбежал на крыльцо, распахнул дверь… и так и остался сидеть на пороге, прикладываясь к заветному горлышку – жена как ни в чём не бывало перебирала хрупкие, рассыпчатые сыроежки. Ох и бранилась же она, когда ввалилась церемониально рыдающая толпа!

Чередуя смешки со всхлипами, гости кое-как объяснили Бояне, что пришли её хоронить. Сначала бабка порывалась броситься на плакальщиков с ножом, потом сыскать сочинителя байки. Поскольку смеялись все, а не признавался никто, виновник так и не обнаружился. В итоге несостоявшаяся покойница сплюнула под ноги и, пообещав кару небесную толпе безбожников, спряталась за печной занавеской.

Дед Нафаня, будучи человеком весёлым, а иной с подобной женой долго не проживёт, решил, что идея, в общем-то, неплоха и, коль скоро гости всё одно собрались, негоже лишать их зрелища. Прилёг на скамеечку, чинно сложил ручки на груди, изображая усопшего, и выслушивал подобающие случаю речи. Иногда старик хихикал и давал советы тем, у кого язык был подвешен похуже. Провожая скорбящих, «мертвец» охотно предлагал повторить событие, а бабка Бояна изрыгала ругательства и только что ядовитой слюной не брызгала. Однако того, что слух пустил Серый, так и не узнала.

Вот такой надсмотрщик нам на посиделки достался.

Любава с Заряной расстарались. Отмыли Бояне с Нафаней избу, сготовили кушаний – слюнки текли от запаха, хотя и наелись все за прошедшую седмицу Дедов от пуза. Зазвали молодёжь из соседних деревень. Обычно печальная, тёмная, стоящая особняком избушка источала тепло. Окна вкусно светились в подступивших сумерках – нехотя заглянешь, проходя мимо. Сами красавицы горели румянцем и всё оправляли то волосы, то браслеты, то яркие ленты в косах. Нарядиться нечистым духом, как предки завещали, никто и не подумал.

– От печные ездовы21! – ворчала Бояна, впуская нас. – Гости уже собираться начали, а они идут – не торопятся! То ли дело в наше время…

Старуха обвела рукой натёртую до блеска кухоньку, будто это она, а не напросившиеся девицы, чистила дом. За ломившимся от яств столом пока сиротливо ютился лишь заявившийся слишком рано Петька. Бояны он побаивался и готов был юркнуть под стол, но разошедшиеся в ширину за последний год плечи не позволяли.

– Подсадил бы! Тоже мне, богатырь нашёлс-си! Нет бы помочь бабушке! – укорила его Бояна, взбираясь на лежанку.

Делала она это обычно ловко, чуть не с разбега, но сейчас кряхтела, дескать, в собственном доме её на полати загоняют. Петька дёрнулся, задел горшок с киселём. Благо Серый подхватил, а то б бабкиных замечаний на весь вечер хватило. Пока суть да дело старуха забралась сама, чтобы, высунув из-за угла ехидную крысиную мордочку, попенять молодцу за нерасторопность.

Любава с Заряной, как и полагается хозяйкам посиделок, торопились перепроверить, всем ли хватит угощения, сдуть невидимые пылинки с кружек, приготовленных для густого киселя, пахучего сбитня, а там, может, и чего покрепче.

Делать нечего. Я присела на скамейку, кивнув Петьке: вижу тебя, но разговаривать не собираюсь. Серый устроился рядом, по-хозяйски осмотрел стол, выбрал жареную рыбёшку, чтоб корочка была, откусил.

– Чего сидите как неродные? – удивился он. – Сейчас народу понабежит, от угощения одни воспоминания останутся.

Петька отвернулся, скрестив руки на груди. Сделал вид, что слышать нас не слышит и вообще случайно здесь оказался. А я отщипнула кусочек хлеба и принялась мять его в руках – есть-то не хочется.

Первыми в дверь ввалились весёлые парни из Пограничья. Привычные к новым людям, они быстро разговорили наших скромниц. Шутки и неизменно следующий за ними смех оживили вечорки. Уже и Петька не жался в углу, и бабка Бояна похихикивала с печки. Хозяюшки вовсю обхаживали пришедших, а рыжий молодец, покрытый конопушками, как иная рыба чешуёй, нет-нет да посматривал в мою сторону.

Вскоре явились три красавицы из Подлесок, одинаковые, словно племенные лошадки. За ними следил хмурый приземистый мальчишка, младше других. Следил зорко, будто пёс за курами – ну как обидит кто? Я не сомневалась, прикрикни кто на его подопечных (сёстры, как позже выяснилось), бросится в драку, не раздумывая и не глядя, кто там сильнее.

Позже сыскался и Гринька. Негоже сыну головы приходить на посиделки первым. Это его все ждать должны из уважения. Уважения, прямо скажем, мой бывший друг покамест не заслужил, зато от деревенских с каждым годом всё серьёзнее требовал гнуть перед ним спину при встрече. Гринька утвердил у порога две яблоневые ветки крест-накрест: мол, не очень-то тут и рады чужакам22. Ветки тут же снесли, не заметив, весёлые пограниченские парни. Гринька не сказал ни слова, но посмотрел на веселящихся сердито. Со мной и вовсе не поздоровался. Даже не кивнул, как Петька. Ну и не очень-то хотелось! Я хмыкнула и выбросила его из головы. А Гринька, как потом вспомнили, весь вечер в углу и просидел, будто язык проглотивши. Глядел на всех, точно денег ему задолжали, потом ушёл в клеть спать.

Заехали бабенские. Попали они к нам по случаю: деревня находилась дальше самого Городища, да задумали ребята зимовать в тёплой Морусии. Минуя Выселки, прослышали о досветках. Отчего бы не скоротать ночь? И за постой платить не надо и девки красивые. Авось и помиловаться будет с кем.

Словом, гостей набралась полная изба. Хорошо, если половину я хоть в лицо знала, а уж припомнить по именам и не пыталась. Затянули песню, почему-то веснянку. Я невольно поёжилась: в такую ночь хорошо под одеялом сидеть да предков добрым словом поминать, а не весну кликать, Мару23 злить. Но парни смеялись, якобы ненароком обнимая пригожих девок, те отшучивались, не убирая их рук и косясь на печку – бдит ли Бояна?

Дошли до игр. Были и «Волки и овцы», во время которой шумная толпа, давно запутавшаяся, кто убегает, а кто догоняет, едва не разнесла дом. В тесной комнатушке гости сталкивались, спотыкались и больше обнимались, чем следовали правилам игры. Был и «Башмачник», принятый без удовольствия после догонялок. Рослого Петьку усадили «шить башмак» в центре комнаты, приговаривать «Хорошенькие ножки, примерьте сапожки!» и ловить следующего ваду из хоровода. Ясно, Петька всё старался ухватить пригожих девиц, но те с визгом разбегались, нарушая порядок. Наконец робкие барышни согласились на «Сижу-посижу», а парням только того и надо!

Братцы, сестрицы,

Примите меня!

Братцы, сестрицы,

Возьмите меня!

Развесёлый рыжий парень с завязанными глазами двигался вдоль сидящих по кругу, щупая девок, попадавшихся на пути. Пару раз шутники-мальчишки подставляли под цепкие пальцы зады (а нечего наших девок лапать!), хохоча в голос, когда рыжий принимал их за пышные груди и увлечённо изучал.

«Иди до нас!» – хором скомандовала толпа, и с радостным «Сижу-посижу!» парень плюхнулся на мои колени, гадая – чьи? Вообще-то, я не хотела играть. Сидела чуть поодаль, стараясь не мешать веселиться другим, но не влезая сама. Но тут уж деваться некуда.

– Ох и острые коленки! – посетовал рыжий.

Он поёрзал, заставив меня закряхтеть, хотя следовало задержать дыхание, чтобы не узнал.

– Уж не наш ли это башмачник? Хотя нет, с тем так приятно бы сидеть не было.

Вада ещё немного поугадывал, попутно нащупав у меня какую-никакую грудь и с уверенностью подтвердив, что сидит на коленях у парня. Уличённый во вранье, был с улюлюканьем выгнан из круга, после чего заявил, что игра в сиделки для малышни, а нам надо бы взяться за «Голубков». Друзья его поддержали. Раскрасневшиеся девки, кто от игр и духоты, кто от распитого втихомолку меха медовухи, поотпирались больше для виду и тоже согласились.

Первым по считалочке выпало вадить малышу из Подлесок. Его три красавицы-сестрицы подобрались и приосанились – вздумай кто посмеяться над любимым братом, они тоже в стороне стоять не станут. Но правила есть правила, и смеяться никто не стал.

В пару ему довелось сесть самой Любаве. Сестра и не подумала воротить нос, дескать, мал ещё для таких игр. Указал жребий – и пошла. Сели, как водится, спина к спине и по команде обернулись. Обернулись оба на восток – надо целоваться. Братислав, так звали мальца, уверенно, как взрослый, поклонился Любаве. Молвил:

– Прости, краса ненаглядная, что не голубь тебе достался, птенец. Дай только срок – крылья разверну, сама удивишься, какого сокола сегодня целовать пришлось.

Любава, не кривясь, улыбнулась и поцеловала соколёнка в щёку. Мальчишка запунцовел как рак, схватился за лицо… Потом выпрямился, кивнул и приложился губами к подставленной Любавиной щеке, став для этого, правда, на скамью.

– Как крылья развернёшь, залетай к нам в деревню, соколик, – засмеялась девица, – авось и в другой раз найдётся, с кем в «Голубков» сыграть!

Забыв, что только что строил из себя взрослого мужа, Братислав вприпрыжку бросился к сёстрам и повис на шее у одной, взахлёб повторяя то, что все и так видели. Ох, Любава-Любава! Ещё одному парню надежду дала. А этот ведь упрямый, подрастёт и впрямь сватов зашлёт, что делать станешь?

Каждая из сестёр Братислава успела посидеть на месте вады, а младшая Белава, светлоголовая, как полудница, и с наивными овечьими глазами даже целовала Серого. Тот в последний миг, правда, отвлёкся и повернулся к девушке щекой, так что поцелуй получился совсем детским, прямо как у Любавы с Братиславом. Ничего, может Серому ещё повезёт, внимательнее будет.

Хохотушку-Заряну перецеловали почти все парни, пока она наконец сообразила, что считалочка ну никак не может заканчиваться на ней постоянно, и не бросилась в шуточной драке на распорядителя из Пограничья, подыгрывающего друзьям. Её подруга Стася сама выбрала, с кем голубиться, не дав распорядителю сказать и слова. Да только, как назло, каждый раз поворачивалась не в ту сторону, поэтому так и не одарила парня поцелуем. Петька, четыре раза подряд оказывавшийся с ней в паре, чуть было не сломал скамью со злости.

Пришлось и мне сесть на скамью. Благо место напротив тут же занял Серый. Вот спасибо, выручил! Лучше уж друга облобызать, чем какого-нибудь чужака.

– Ты как? – Серый едва чутно коснулся моего локтя.

– Плохо, – честно сказала я. – Игры эти…

– Не боись! Я с тобой! Хочешь, прямо сейчас всем объявлю, чтоб к тебе не подходили?

Я засмеялась. Вот уж защитник!

Среди белых голубей

Скачет шустрый воробей,

Воробушек-пташка,

Серая рубашка.

Откликайся поскорей,

Вылетай-ка, не робей!

Толпа прокричала считалочку. Я наугад повернулась туда, куда уходит солнце. Серый тоже повернулся на запад.

– Целуй, не робей! Вылетай, воробей!

Серый обвёл всех взглядом победителя, точно серебрушку на дороге нашёл. Развернулся ко мне, зачем-то погладил пальцами щёку. В саже я, что ли, выпачкалась?

– Целуй крепче, чтоб добавки попросила! – хохотнула Любава.

Я зыркнула на неё с укором, но отбрехиваться не стала. Серый-то за два года вон как возмужал! Уже не долговязый мальчишка, а добрый молодец. Может, оно и неплохо, если поцелует у всех на виду… Я вспыхнула от глупых мыслей. Ишь, удумала! Обхватила друга за шею, притянула к себе и нарочно звонко и смешно чмокнула в нос. Любава разочарованно застонала.

– Вона ты как, – цокнул Серый. – А я вот так!

И перекинул меня через плечо! Я затрепыхалась, замолотила руками по его спине, но быстро смекнула, что задерётся подол, и затихла. Пограниченские захлопали в ладоши:

– Так с ними и надо, с девками! Можно я тоже кого посимпатичнее унесу? Разбирай девок!

Молодёжь снова понеслась по дому, а Серый водрузил меня на скамью у окошка и подпёр с другой стороны, чтоб не убёгла.

– Что побрезговала? – попытал он. – Неужто я такой противный?

– Ты, может, и нет. А эти все… Смотрят, насмехаются.

Друг сдул серую чёлку со лба и наклонился ниже.

– Веселятся. Разве это плохо?

– В другой день неплохо, а сегодня…

– Что сегодня?

За стеной особенно тоскливо взвыл ветер, но Серый и бровью не повёл. Он заправил волосы мне за ухо, да так и оставил ладонь у затылка.

Я выдавила:

– Метель.

– В метель греться надо. Плясать. И целоваться, – выдохнул друг мне в лицо.

И такой он был довольный, ровно кот, сливок обожравшийся, такой спокойный и уверенный, что я возьми да и пихни его в грудь!

– Дурак!

Серый побелел и процедил:

– Не очень-то и хотелось.

Резко поднялся, пересел на лавку у противоположной стены и завёл беседу с Белавой. Та мигом прильнула к груди внезапного ухажёра.

А я отвернулась к окну, невесть чем обиженная. Снег не унимался, и ветер носил его туда-сюда, не умея выбрать одно направление. Когда мы шли на вечорки, ещё виднелись звёзды в просветах туч. Теперь небо саваном затянула сплошная чёрная пелена. А ветер бился и бился в двери, будто пытаясь ворваться в дом, спрятаться в тепле, убежать от чего-то, что ждало его снаружи, и с каждым мигом всё больше подчиняло своей страшной воле…

В доме светло и весело. Нет ничего дурного, окромя старой Бояны, исправно кряхтящей на полатях. Ветер не мог пробиться в тёплую избу, не мог выморозить горячую печь и напугать разошедшуюся молодёжь. Но очень старался.

Серый убежал к бабенским: узнать, проходили ли Городище, ненароком выспросить, нет ли чего нового в бывшем доме.

Внутри становилось совсем уж шумно. Снаружи разыгралась метель.

Светлое пятно от окна стало едва заметно на снегу. Вьюга не предвещала ничего хорошего, и, кажется, до утра из избы никто не выйдет, даже если захочет.

– Неужто утомили тебя, красавица? Что грустишь одна?

Миг или два я не отрывалась от страшной красавицы-метели. Мало ли кто там о чём рассуждает. Потом поняла, что говорящий стоит рядом. Рыжий и конопатый лис подкрался бесшумно, я и не заметила. Пограниченский вроде.

– Что?

– Говорю, негоже такой красавице одной скучать, – охотно повторил лис. – Меня Радомиром звать.

– Ефросинья.

– Ну здравствуй, Фроська. Обидел кто? Или ты задумчивым и печальным видом богатырей вроде меня приманиваешь?

Я невольно улыбнулась.

– Получилось?

– А то! Я ж – вот он! – Радомир взмахнул рукой, показывая, что вот он, и правда здесь. Быстрой белкой перетёк на скамью и тут же схватил меня за руку. – Экий браслет у тебя красивый. Сама плела, рукодельница?

Я опустила глаза за старенькую блёклую верёвочку на запястье. Плёл её Серый. Помнится, всё пытался доказать, что нитками орудовать несложно. Его браслет и в самом деле венком обвивал руку, а тот, что пыталась сплести я, напоминал запутавшуюся рыболовную сеть. Но Серый всё равно его носил, говорил, иначе никто не поверит, что я взялась рукодельничать.

– Да… Сама, – соврала я.

– Мне подаришь такой? Всем бы хвалился.

Тоже мне, хвастун выискался. Работай тут, старайся, чтобы он друзьям потом говорил, что сам так сумел. Хотя, вообще-то, можно Серого попросить…

– А мне что за то?

Рыжий рассмеялся:

– Экие у вас в деревне девки бойкие! А я тебе за то танец!

Он легко вытащил меня на место почище и закружил. Я, конечно упёрлась – никто же не танцует! Но сметливые парни заголосили, похватали подруг и тоже увлекли в пляс. Правду молвить, танцевать я не шибко умела. Ногами потопать не велика наука, но иные девки вон как могут – спокойно, без суеты, да мягко плечами повести, шагнуть и развернуться… У меня б ноги в узел завязались. Но тут, кажется, никто не смотрел, да и кому какая разница? Глядишь, и я не стану испуганно озираться да следить, чтобы сапоги кому не оттоптать. Где-то рядом мелькнул Серый. Видать, тоже с кем-то в пляс пустился, я улыбнулась ему и тут же забыла. А Радомир то меня затанцовывал, то сам ловко подпрыгивал. Я и забылась.

– Пошли…

Он увлёк меня к двери, а там и за порог.

Вьюга разгулялась не на шутку. Ступеньки косо занесло снегом, в закутке на крыльце едва удавалось спрятаться от ветра.

– Совсем захолодело. Глядишь, вечеринка так ночёвкой станет. – Радомир подмигнул, накидывая мне на плечи свой тулуп. Я попыталась отстраниться – придумал тоже! И я в расстёгнутом не согреюсь, и сам замёрзнет, но рыжий так и оставил руки на моих плечах – не вывернуться.

А стоило смириться с ладонями на плечах, они раз – и сползли до самого зада!

– Ой!

– Не так что? – промурлыкал лис.

Я буркнула:

– Руки-то убери…

– Неужто неприятно? – прищурился хитрец, а сам эдак легонько поглаживает.

Я вздохнула. Вообще-то, приятно. Тепло… Но как-то неправильно. А я не любила, когда неправильно, поэтому залепила Радомиру хорошую, смачную оплеуху.

Он отпрыгнул, тряся головой и ошалело хлопая глазами. Восхитился:

– Ух, крепка баба!

– Заслужил!

Думала, сейчас в драку полезет. Не раз я слыхала, как костерили сестру неугодные ухажёры, знала, как оно бывает. Но Радомир оказался поумнее многих и согласился:

– Заслужил, что поделать. Ну хороша ж! Не устоял. Уж прости, коль обидел.

Весело да спокойно, будто и не ожидал от меня ласки, взял под руку и повёл обратно в дом.

– Хорошо, плюха по голове пришлась, ударила бы ниже, я б к вам в деревню навряд ещё заявился. А так авось свидимся, – шепнул он.

Раскрасневшаяся с мороза, радостная, я засмеялась.

Тогда-то Серый нас и увидал. Расталкивая людей на пути, молча, страшно он подходил ближе.

А Радомир, не понимая ещё, к чему дело идёт, задорно крикнул:

– Становись, девки, в очередь! Ястреб снова когти точит, вторую голубицу высматривает!

Девки зарделись, парни, кто поближе, одобрительно хлопали Радомира по спине. А Серый кинулся к нам и, отшвырнув с пути попавшегося Петьку (рослый детина так и впечатался в стену), вместе с Радомиром вывалился на улицу. Я взвизгнула и бросилась за ними.

На нетронутом снегу, припорошившем ступени, земляничинами алели капли крови. А перед крыльцом будто два зверя сцепились. Серый оседлал рыжего и раз за разом беззвучно опускал кулаки. Рыжее пятно разрасталось. Уже не волосы – кровь.

Я кинулась на друга. Прыгнула на спину, дёрнула. Он отмахнулся да так, что я отлетела на два локтя. Такая животная злоба отпечаталась на его лице! Сразу ясно – убьёт. Любого, кто сейчас помешает, убьёт.

Наконец, выбежали парни – разнимать. А я всё смотрела на жуткое лицо Серого, не узнавая, дальше и дальше отступала в снег, в самые сугробы. Серый забился в добром десятке рук, оттаскивающих его от почти уже не двигающегося Радомира. Заозирался, отыскивая кого-то. Увидел меня. Рванулся…

Я не выдержала. Запуталась в сарафане, упала, проваливаясь в сугроб, подскочила и припустила подальше от жестокого незнакомца.

А метель, получив первую кровь, и не думала успокаиваться.

***

Ветви царапали леденеющие от слёз щёки. Я бежала и бежала, тщась скорей скрыться от пережитого ужаса. Бежала и не замечала, что оставляю позади не только деревню, но и знакомый перелесок. И только когда превратился в воду и захлюпал в сапогах набранный снег, поняла: дальше бежать некуда. Заблудилась!

По собственным следам не воротишься: через сажень24 их едва видно, а через две не угадать и очертаний. Что же? Умру испуганной зарёванной девкой посреди леса? Нет, не посреди. Так хоть не обидно. Наверняка ведь по темноте и метели заплутала в трёх соснах.

Обнадёженная догадкой, я рванула в одну сторону, в другую, давясь снегом и собственными слезами… Только обувку чуть в сугробе не потеряла. В эдакую непогодь дерева с трёх шагов не разглядишь, не то что дорогу. Побрела наугад: не выйду из леса, так хоть не замёрзну насмерть. Пока…

Обхватив себя руками для тепла, нащупала накинутый тулуп Радомира. Посильнее натянула рукава на застывшие ладони, попутно возблагодарив рослого парня и его длинные руки. Вот уж где потеха! Ведь, кабы не его «длинные» руки, не блуждать бы мне сейчас по лесу. Обшарила карманы – ну как что-нибудь выручит? – но нашла только маленькую флягу, попахивающую брагой. Фляга была неудобная, грубо сделанная: старую бутыль толстого стекла оплели бечевой для прочности. А, где наша не пропадала! Я недоверчиво принюхалась, скривилась и всё-таки приложилась к горлышку. Брр! Ух и дрянь эти мужики пьют! Будто кипятка хлебнула, да только вместо того, чтобы просочиться к животу, он прилип к глотке, обжигая, растекаясь по жилам и костям… А правда стало теплее. И страх отступил. Я убрала флягу подальше. А то напьюсь ненароком, да и замёрзну насмерть под ближайшим кустом.

– Мамочка… Мама! Да где же этот треклятый лес заканчивается?!

Ни рук ни ног не чутно. Взглянула на пальцы – на месте, но белёсые, почти прозрачные. Ох, заметёт меня снегом, как и не было. По весне прорастут на могилке цветы, и Серый, случайно оказавшись рядом, взглянет на них и вспомнит меня. И вот тогда-то он, остолоп, поймёт, что померла я по его дурости! Я всхлипнула, жалея себя. Что за сопливую историю выдумала? Утёрла колючим рукавом лёд с подбородка, прогнала подкрадывающийся сон. Да быть не может, чтобы я вот так просто в родном лесу из-за какого-то мальчишки дух испустила! Вон, впереди снег будто плотнее. Дома, никак? Я прибавила шагу.

А впереди клубилась, завевалась в причудливые узоры, собиралась в человеческие очертания и распадалась на клубы снега…

…не вьюга.

Высокая бледная женщина, нёсшаяся над землёй, оседлавшая вьюгу, не была человеком. Я осела на землю, прижавшись к голой, как скелет, ёлке. Да только спрячет ли худое деревце от силы богининой? От силы, почти забытой людьми?

Она знала, что я здесь. Она не смотрела, но одного этого знания с лихвой хватало, чтобы я забыла собственное имя, чтобы тьма растворила само моё бытие, чтобы я перестала быть собой и слилась воедино со страшным существом, в немой ярости носящимся по чаще…

Холодная, пустая, одинокая. Молящая согреть, дрожащая в танце, кутающаяся в чёрный саван волос, невесомо ступающая так и не обнятыми никем тонкими ногами по мёрзлому снегу. Не холод мучил её, она сама стала холодом, когда пустота и страх внутри одинокой женщины перестали умещаться в сердце и вырвались наружу. Укутало её одиночество деревья, заметёт и человека, если безумец попадётся на пути богини Смерти – Мары. Безумные, пустые чёрные глаза, слепо шарящие окрест. Кого ищут? Жертву или спасителя? Сумеет ли когда-то Марена утолить бешеный голод, отогреть смёрзшееся в льдину сердце?

Пройдёт время, и люди выйдут на борьбу со злой стужей. Разорвут, растащат на части, сожгут только начавшее оттаивать сердце на Масленицу. И снова бросят Мару в одинокую тьму, пока не соберётся она с силами, не срастит изломанные кости, не поднимется с колен, чтобы, как и сотни прежних зим, пойти искать того, у кого хватит тепла на двоих. И на будущий год снова не дождётся замёрзшая богиня возлюбленного Даждьбога, канет во тьму чуть раньше его пробуждения по весне. И всё лето будет держать её в крепких объятиях нелюбимый муж-слепец, Стрибог25.

У меня больше не было имени. Не было памяти. Тело колотило холодом, и лишь горячие слёзы напоминали, что я ещё на этой земле, что пока не утащила меня с собой в Навь несчастная богиня.

Мне жаль.

Мне очень, очень жаль.

Но так холодно…

Шаг – и ветер вихрем закружит снег. Шаг – и вьюга поднимется до самого неба, чтобы упасть, обессилевшей, на лес, укутать его саваном. Шаг – и я превращусь в такую же вьюгу, в один из многих порывов ветра, которые сегодня выпустил Чернобог в Явь. И схватят, утащат меня туда, где нет и не будет ничего живого, где мёрзнуть мне до скончания веков, где уже никто не согреет.

Этой ночью исчезают грани. Нет живого и мёртвого, нет прошлого и будущего – всё едино, всё одна вьюга. Мара обошла деревню – забывшие, не уважившие её пробуждения люди всё-таки откупились малой кровью…

Малой кровью…

Кровью!

Нет, так просто я не умру. Я – всё ещё я! Боясь спугнуть надежду, я судорожно пошарила по карманам. Фляга! Стеклянная, оплетённая… Поздно таиться! Мара знает, что я здесь. Она не торопится. Не сейчас, так много зим спустя, но я всё равно окажусь в её объятиях. Возможно, тогда не буду так яростно бороться. Но сейчас во мне ещё осталось тепло! И огонь рвётся наружу, не даёт забыться. Богиня упивалась пробуждающейся силой, хлестала по земле длинными белыми рукавами, как плетьми, вспоминала свой танец. Натешится – и примется за нежданную жертву. Добровольно оказавшуюся в лесу дурёху. В Марину ночь! Угораздило!