Волчья тропа

– Не смотрела б, – прохрипел Серый, приоткрыв глаза.

– Не смотрю, – согласилась я, изучая следы побоев. Нарвался милый не на добрых людей. – Встанешь?

– Куда ж деваться? Вёр-р-рст5 десять отсюда, – он говорил с трудом, временами срываясь на рык, – семь человек. И дор-р-рогу, кажется, знают. Теперь задер-р-ржатся, поплутают. Да и подлечиться им не помешает. Но все равно придут быстро. Собир-р-р-рай вещи. И… Прости, – добавил муж, отводя взгляд.

Он обещал, что больше бежать не придётся. Выходит, снова обманул. Это не его вина, знаю. Но я полюбила этот дом. Помнила, что нельзя, но всё-таки… Связки сушёных трав по заветам бабушки Матрёны украшали стены. Их тоже придётся бросить. Разве что ольхи прихватить. Зверобоя. Ох, как Серый его не любит! Вот и попотчую вдоволь. Ромашки. Это для меня. От жизни нелёгкой. Ворох заячьих шкурок на печи. С собой их не потащишь. Останутся лежать тут незваным гостям на радость. Лоскутные одеяла. Моя гордость. Хоть их криво-косо, а шить научилась.

Дважды я уже прощалась с домом и на сей раз зареклась обживаться, привыкать. А всё одно: будто частичку души оставляла на лавке у печки, предавала любезно впустившего нас домового. Это не первый дом, который я теряю. Но ведь каждый раз надеюсь, что последний.

Глава 3

Одна очень давнишняя осень

Шесть лет назад

По крыше барабанил дождь. То чуть затихал, собираясь уходить, то лупил так, что ещё немного – и проломит хлипкие чердачные доски. Будто из ведра кто в стены плескал. До чего же противно, грязно и промозгло снаружи. А когда в очередной раз Перун громыхает в небе, ещё и страшно.

Другое дело на чердачке: уютно, тепло от печной трубы. И пахнет намокшей пылью. Летом так пахли после ливней дороги. Те самые, что то ли кривились ядовитой ухмылкой, то ли добродушно улыбались, заманивая путников в далёкие дали.

И ещё немного пахло сушёными яблоками. Немного потому, что осталось их самая малость – остальные мы потаскали на пару с Серым.

Приятель лежал тут же, закинув одну руку за голову, а другой по-хозяйски выуживая из тканевого мешка самые аппетитные дольки. Я пригрелась у него под боком и потихоньку задрёмывала, строго себя одёргивая всякий раз, когда веки тяжелели: негоже тратить на сон столь вкусный вечер. Зевнула:

– А тебя тётка искать не бу-у-у-удет?

– А что, – ухмыльнулся Серый, – намекаешь, что засиделся?

– Не-а. Просто думаю, что, найди она тебя у нас на чердаке, отхлестает поясом. Ночь скоро, а ты дома так и не показался.

– А, – Серый беззаботно махнул рукой, попутно снова запуская её в мешок, – чего с меня взять? Ни ума, ни фантазии – сестрино отродье.

– Это она так про тебя?

– Ага. Хотя про фантазию приврала. Что есть, то есть.

Я хихикнула, припоминая летние шалости. Да, с фантазией у Серого всё в порядке. Стоило ему объявиться в Выселках, озорства у меня стало втрое больше, а удачи – вдесятеро. Если Петька с Гринькой в охотку со мной вместе распугивали кур по деревне, но ничего умнее придумать не могли, то Серый на мелочи не разменивался. Проделки становились хитрее, а соседи разводили руками, недоумевая, как загодя собранная нами репа умудрилась вырасти на кусте смородины. Баба Шура потом седмицу хвалилась чудным урожаем.

И, в отличие от старых друзей, Серый ещё ни разу не бросил соратника, когда пахло жареным. Однажды даже героически выдержал трёпку за то, что мало не до смерти напугали пьянчугу Сидора. Нам достало ума переодеться пугалами и бросаться на прохожих. Сидор то ли недостаточно принял на грудь, то ли оказался слишком пьян и смел, но решил, что огородным пугалам не уступит, и бросился в погоню. А я, как назло, запуталась в портах не по размеру и растянулась, не добежав до опушки. Забыв о побеге, Серый развернулся и помчался навстречу пьяному мужику, чем навлёк на себя праведный гнев всех Выселок, но спас от взбучки меня.

– Не хочу к Глаше, – протянул Серый, – Знаешь, куда хочу?

Я лениво пошевелилась, показывая, что покамест не уснула.

– В лес. Сходим, что ль?

Сон как рукой сняло. Шутка ли? Идти в лес посреди ночи, да ещё в эдакую непогодь?!

– Да не боись! Там ежели чуть мимо саженки пройти и в ёлки юркнуть, такие деревья растут – шатёр! Вот под них бы сейчас спрятаться – красота!

– А чем это тебя чердак не устраивает? Сыро, сквозняки, и с потолка капает. Как есть твои ёлки.

– Ну нет, – разочаровался Серый, – под ёлками другое. Устроишься, как зверь в норе. Лежишь себе, дождь слушаешь… А если глаза закрыть, то кажется, что и… дома.

Он закончил почти неслышно и тяжко вздохнул. Неровно так, будто вот-вот заплачет. Я-то, дура, думала, он меня на очередную глупость подбивает, а друг, оказывается, сокровенным делился. Ну конечно ему тяжко! Покинул родной край, живёт у вредной тётки, которая его днями не видит и видеть не желает. Серый не рассказывал, почему ему пришлось оставить семью. Обмолвился только: отец умер, а мать уехала. Я и не расспрашивала: видно же, нелегко человеку. Захочет – сам скажет. Со временем. А в краткий миг откровенности, когда друг душу открывает, отворачиваться к стенке и храпеть негоже. Хочет в дождь идти в лес, значит, пойдём. Неужто я грозы испугаюсь? Потому обречённо вздохнула:

– Мы же, покуда дойдём, промокнем насквозь.

– Не, у меня плащ есть. Отцовский. Здоровенный.

Серый вскочил, точно ему кулёк леденцов пообещали. Подал руку, помогая подняться: идём, что ли?

Протискиваясь в тайный лаз под стрехой, я поскользнулась на мокрых досках и вывалилась аккурат в заботливо подставленный другом плащ. С вечера притащил, хитрец. Уж не заранее ли задумал подбить на позднюю прогулку? Серый обхватил меня за плечи, укрывая обоих полами, и я благодарно прижалась к его горячему боку. Ноги сразу замёрзли, хоть и были затянуты в добротные кожаные сапоги: папа выменял за бесценок у купца, спешившего с ярмарки в Малом Торжке домой, в Морусию.

Выселки построились удачно: аккурат на торговом тракте между соседним государством Морусией и Городищем – столицей нашей Пригории. Посреди тракта вырос Малый Торжок, куда съезжались ремесленники из многочисленных деревень, спрятавшихся по лесам, и купцы из городов покрупнее – выгоднее торговать. Ни тебе столичных налогов, ни пошлин на ввоз товаров. Ещё и день-другой пути можно выгадать да с разбойниками разминуться. А то они дюже начали озорничать окрест столицы.

Интересно, каково жить в столице? Страшно, наверное. Столько людей вокруг… Это в деревне про всякого знаешь, кто таков, чем на жизнь зарабатывает. В городе, говорят, не так: сидишь в своей каморке и не ведаешь, убивец сосед али добрый человек. Каждый себе на уме, и лишний раз друг с другом стараются не знаться. Вот и думай, хорошо это или нет? Вроде хорошо: если водишься с кем-то, то только потому, что он тебе по душе. В деревне же люб тебе сосед али нет, будь добр, здоровайся, помогай, словом не обидь – потом хуже будет с недругом под боком. С другой стороны… Разве по-людски это?

– Чего молчишь? – Серый искоса поглядывал, следя, чтобы с плаща не капало мне на темечко.

– А твоя семья откуда родом? – бездумно спросила я. И сразу испугалась: мальчишка сейчас нахмурится, помрачнеет, говорить не захочет или, чего доброго, бросит под дождём да обиженный домой пойдёт.

Серый улыбнулся. Видать, треклятая гроза и правда навевала на него благость. Раньше он отшучивался, когда речь заходила о семье. Но сегодня заговорил:

– Из Городища.

– Из столицы?! – ахнула я.

Нет, ясно, что Серый не из деревни родом. К труду особо не приучен, руки не мозолистые, и загар не ложится на бледную кожу… Значит, семья не из бедных и любимого сына злобной тётке оставили вовсе не потому, что хлеба на всех не хватало. Да и не в захолустье отправили – мы в Выселках впроголодь никогда не жили. Но чтобы аж из столицы к нам?

– Там же столько народу…

– Столько, столько, – усмехнулся Серый. – Ты под ноги смотри.

– И там правда соседи друг с другом не знаются?

– Это ж столица! Там народу каждый день столько – не упомнишь. Разве у корчмаря какого в памяти все задерживаются: ну как захочет кто утечь, не расплатившись? Но они вообще народ особый, почитай, колдуны.

– А… – Я запнулась, не зная, о чём спросить первее. – А как там?

– Там… – Серый мечтательно зажмурился и тут же поскользнулся на кочке. – Дороги там ровные, – рассмеялся он.

– А… – я заговорщицки понизила голос, – страшно?

– С чего бы?

– Ну… народу много. Мало ли кто мимо идёт? Ну как лихой человек?

Серый серьёзно кивнул.

– А мы этих лихих на раз находили. Разнюхивали, кто чем промышляет, и гнали всякую шваль.

– Вы?!

– Ну не мы… батька мой. Вот он да. Его с… эм… побратимами городничий знал и лично просил за порядком присматривать. Было время…

Я смотрела на долговязого потрёпанного мальчишку как на диво дивное. Это ж каким важным человеком его тятя был? И почему Серый до сих пор не хвастался таким родичем? Небось быстро стал бы местным героем. И Петька с Гринькой, при любом случае всё лето задиравшие новичка, первыми просились бы в закадычные друзья. Но Серый отчего-то молчал и жил нелюдимо, из всей ребятни предпочитая общество сопливой девчонки. Приятно, что сказать.

Мальчишка остановился на склоне у разошедшейся от дождей саженки.

– Жалко, – протянул он, – гляди, как разлилась. Хотел напрямик, а придётся обходить. Была лужа лужей, а теперь почти озеро. Тьфу. Такое лето жаркое и такая сырая осень, чтоб её!

Обиженно пнул носком землю, сбрасывая ком в воду, по непогоде казавшуюся чёрной.

– Ты что! Не обижай болотника!

– Кого-о-о-о?

– Болотника. Бабушка сказывала, в её детстве тут не саженка, а взаправдашнее озеро было. Потом уже прокопали дорожки, чтоб за каждым ведром для огорода не бегать, что осталось – повычерпали. И водяной обозлился, замкнул ключи, закрыл свежую воду. Сидит теперь тут и ждёт, кого бы утащить в отместку за изувеченный дом.

Ляпнула и сразу испытующе глянула на Серого: засмеётся? Петька с Гринькой стали бы: девчонка, напридумывает всякого… А я не придумывала! Бабка Матрёна говорила много всякого про деревню, про леса, про нечистиков, которых она ещё мельком видела, а мы уж не разглядим. Слушать её было интересно и боязно. И я не сомневалась. Говорит, стало быть и правда встречала такое, от чего мурашки по коже. Но когда, повзрослев, уже после бабкиной смерти, пересказывала услышанное маме и друзьям, все только отшучивались, мол, умнее ничего не выдумала?

Серый смеяться не стал.

– И что он, страшный, тот болотник?

Я вздохнула:

– Не знаю. Летом-то тут сухо. Правда, лужа лужей. Мы играем, воду отсюда таскаем, кому надо. А осенью, если саженка разливается, сюда и не ходит никто – вязко становится, болотисто. Никого покамест не затягивало, но знаешь… Мне не то чтобы страшно, но проверять не хочется.

– Понимаю, – насупил брови Серый. – Тогда обойдём на всякий случай?

Я благодарно кивнула. Хорошо, лёжа на печи, слушать, как страшный дух вылезает из глубины, хватаясь за камыши, и осматривает свои скудные владения. Оказавшись тут в дождь да в темноте, выяснять, кривду ли баяла бабка, не хотелось. Да и взаправду что-то на том краю саженки выглядывает из воды. Небось дырявое ведро кто кинул.

О том, что ещё пару дней назад, проходя мимо саженки в лес за грибами, никакого ведра я не заметила, старалась не думать.

– Ба! Вы гляньте, кого ночью из дома вынесло!

Со стороны деревни к нам неслись бывшие друзья. Гринька пытался прикрыться телогреей, но ветер всё одно кидал тяжёлые капли ему за шиворот и к открытому боку. Догонял его запыхавшийся Петька. В темноте мальчишки и сами напоминали болотных монстров, злющих, скрючившихся, неуклюже хромающих по скользкой тропке. Дом головы стоял на самом краю Выселок, видно Гринька заметил нас в окно и решил проследить. Кликнул лёгкого на подъём Петьку – и побежали.

– Никак чего нехорошего удумали? – Гринька подходил аккуратно, забирая то вправо, то влево, словно охотился или сам себя накручивал, как злобная мелкая шавка. – Куда нашу девку повёл? Попортить собрался, покуда родня спит?

Петька, не желая оставаться в стороне, гадливо заржал. Эх, тоже мне друзья! Пусть и бывшие… Я утёрла нос и крикнула:

– А вам чего тут надо?!

– Да уж не за вами шли. Так, гуляли, – заулыбался Петька.

Молния на миг озарила лица, и стало ясно, что подобру-поздорову мы не разойдёмся: мальчишки настроились на драку. Вышла наружу таившаяся всё лето обида (хотя это мне впору злиться), а холодный дождь завершил дело, окончательно растравив душу.

– Ты это, плащик-то отдай, – Гринька протянул руку, – не дело в чужих краях всякой швали из себя городского строить.

Серый лучезарно улыбнулся:

– Нужен? Забирай. – И не двинулся с места.

Гринька тоже не желал начинать драку первым, да и Петька что-то яростно шептал на ухо. Вразумлял?

– Фроська с нами пойдёт, – заявил Петька, – и с тобой водиться больше не будет, понял?

– А Фроську никто спросить не хочет? – задохнулась от возмущения я.

– А ты вообще молчи, дура. Повертела хвостом, и будет. Пошли. Домой тебя поведём. Хватит уже с этим якшаться. Не нравится он нам.

– Так мне с вами за одним столом не сидеть, – отозвался Серый. – Не нравлюсь, гуляйте в другую сторону. – И добавил, заметив моё негодование: – А Фроська – умная и самостоятельная. Сама решит, с кем куда ходить.

Я зарделась:

– Ну с умной ты, может, и переборщил…

Гринька, недолго думая, подскочил и схватил меня за плечо:

– Пошли, сказал!

Серый молча зарядил ему кулаком в челюсть, попутно отбрасывая плащ в лицо кинувшемуся следом Петьке. Гринька взвыл, хватаясь за ушибленное место, оттолкнул меня. А поскользнулась на мокрой земле и кубарем скатилась со склона я уже без его помощи.

Так-то, я худо-бедно, но плавать умею. Но когда с размаху плюхаешься в ледяную воду, не понимая, где верх, где низ, руки сковывает холодом, что вовсе их не чувствуешь, когда вдохнуть толком не можешь, из-за брызг и сплошной стены дождя не понимая, вынырнул ты или ещё нет, – тут не до умений. Я завизжала что есть мочи и забарахталась. Помню же: та саженка, пусть и разлившаяся, едва ли выше моего роста. Стоит успокоиться и выпрямить ноги, и я стану аккурат на дно. Но то ли ноги не выпрямлялись, то ли дно ускользало из-под них. А силы – раз! – и кончились. Глупость какая! Всю жизнь здесь играли, каждая кочка знакома… Кочка. Я нащупала носком что-то твёрдое и пнула, пытаясь подняться на поверхность. Твёрдое ушло глубже, но на мгновение вытолкнуло меня.

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Каким чудом Серый раскидал нападающих, наверное, он и сам бы не ответил. Но раскидал, кажется, за единый сиг6 и с разбегу прыгнул ко мне. Я тут же снова ушла под воду. Друг вцепился мне в волосы, потянул к берегу и завопил:

– Помогайте, идиоты!

«Идиоты», как за ними повелось, припустили к домам, снова побоявшись попасться. Петька, позже оправдывался, мол, за помощью побежал. Врал, конечно. Потому что помощь так и не явилась, справились сами. Гринька же и вовсе вёл себя так, точно это он чуть не потонул, а я его бросила. Но всё это я узнала потом. А тогда…

А тогда у меня поседел первый волос. Потому что, лёжа наполовину в воде, наполовину на суше, которая была совсем даже и не суша, а сплошь грязюка, увязая в ней вместе с тянувшим меня другом, я поняла, что в левую ступню что-то крепко вцепилось.

– Серый, – всхлипнула я, – меня, кажется, кто-то держит…

– Брось, просто коряга. Дергайся давай, – прохрипел он.

– Я н-н-не м-м-могу… – Зубы стучали. Но не от холода, а от страха. – Оно крепко держит…

– Никого там нет! Давай, пни ногой!

Я заскулила, осознав, что спасение выскальзывает из мокрых пальцев. Что-то тянуло меня на дно. И это что-то было сильнее, чем два напуганных ребёнка.

– Серый, уходи. Брось меня! Это наверняка болотник, он нас обоих утащит!

– Заткнись.

Я не обиделась. К чему обиды, когда вот-вот придёт конец?

– Скажи маме, скажи…

Серый, по-звериному зарычав, сиганул в воду, обхватил меня поперёк пояса и, смачно ругаясь, поволок на берег. Я зажмурилась. Гром проглатывал жуткие звуки возни, брызги становились продолжением дождя, превращаясь в водоворот.

Когда Серый вытащил и прижал меня, продрогшую до нитки и трясущуюся, к груди, я молчала. Но пока обнимала его, отчётливо слышала жуткий писк, от которого кровь грозила потечь из ушей. Окончательно обессилевшая, я закрыла глаза и забылась.

Глава 4

Милости просим!

В этот раз собираться было тяжелее. Прошлый дом никак не удавалось обжить: тёмный, холодный, он казался вечно пустым и одиноким, хоть и стоял почти на окраине Ельников – деревеньки всего в четверти дня пути на лошадях от ненаглядных Выселок. Когда мы нашли отдалённый домик и спросили владельцев, пустят ли пожить за малую денежку, местный голова чуть не заплясал от радости. Владельцем был он, но, видать, не привечал вовремя домового7, поэтому так никто здесь и не остался. Изба потихоньку ветшала, утварь, как по сглазу, ломалась одна за одной, а злая прохлада намертво поселилась в комнатах. Нас и пустили на постой с условием, что избу подправим, а после уже и об оплате поговорить можно.

При таком раскладе мы, конечно, с починкой не торопились. Вот и вышло, что дом всегда выглядел полуразрушенным, будто его не чинят, а ломают, одежда так и лежала на лавке в узелке. Готовила я в походном котелке, да и вообще не питала к жилищу особой любви, справедливо полагая, что оно лишь временное. Надеялась ещё через месяц-другой вернуться в родную деревню.

Другое дело – крохотный охотничий домик посреди леса. Аккуратный, утопленный в зелени, почти незаметный стороннему взгляду, он будто только нас и ждал. Вначале почудилось, это деревья кучно растут, и только потом стало видно крышу, присыпанную землёй и укрытую одеялом мха. Зайди мы с другой стороны, наверное, и вовсе не заметили бы хибарки, так удачно спрятавшейся за холмом.

Домик, видно, пустовал давно: нас встретил затхлый дух да скрип заржавевших петель. Рассудив, что негоже такому удобному жилищу стоять без дела, мы сноровисто обустроились. Невзирая на щели, иной раз толщиной с палец, здесь никогда не гуляло сквозняков. Маленькая аккуратная печь с благодарностью приняла живой огонь и с пары поленец обогрела комнату. Неведомый владелец так и не вернулся. Серый предположил, что тут жил бирюк-охотник, но на старости лет перебрался поближе к людям.

Мы сразу полюбили этот дом, приютивший нас почти на два года. А теперь покидали и его.

Я носилась по избе как ужаленная, не зная, за что хвататься. Набирала полную охапку засушенных совсем недавно трав и тут же бросала, напихивала торбы снедью и одеждой, но, передумав, опустошала их, чтобы бежать налегке… В итоге просто упала на лавку и расплакалась.

Серый обнял меня и долго сидел так, не произнося ни слова. Мы оба знали, на что шли. Что не сможем жить спокойно. Но почему каждый раз так больно?! Я всхлипнула и уткнулась в грубую льняную рубашку мужа. Ему было не легче…

Выплакавшись, собираться оказалось куда легче. Я махнула рукой на накопленные богатства. Подавитесь вы этими заячьими шкурами! Прихватила самые нужные травки, чтобы подлечить по дороге мужа, еду – мешочек перловой крупы и остатки вяленого ароматного окорока, схватила румяный, ещё горячий хлеб. Смешно помыслить: когда вынимала его из печи, знать не знала, что он станет последним, приготовленным в ней. Сложила удобную, а другой и не водилось, одежду и напоследок набрала флягу свежей воды.

Уходя, мы аккуратно притворили двери. Быть может, гостеприимный дом приютит ещё кого-то, кому понадобится не меньше нашего. Я коснулась дверного косяка кончиками пальцев, тщась сохранить в памяти тепло, которым одарили нас лесные духи. Я должна была уже научиться прощаться. Но, боги, почему же так больно?!

***

К утру мы так запутали следы, что ни одна самая натасканная собака не найдёт. Не то чтобы перестали спешить: когда на хвосте ватага охотников, излишней расторопности не бывает. Но животный страх отступил – недруги остались далеко в стороне. Лесной домик стоял почти на самой границе с Морусией, и, раз уж в нём нас всё-таки обнаружили, следовало податься в противоположную сторону. Конечно, пойти по тракту, так удачно ведущему через Малый Торжок прямиком к столице, нельзя. По крайней мере пока. Но к проезжей дороге, как мелкие речушки, впадающие в озеро, вели просёлочные почти из каждого селения вдоль границы. Так что рано или поздно затеряемся в толпе, а там уж само Лихо одноглазое8 не сыщет беглецов.

Путь предстоял неблизкий – на лошадях не меньше двух дней, а пешими хорошо, если за седмицу управимся. И это напрямки. Благо Серый хорошо потрепал охотников, и, даже если они вскоре оклемаются и продолжат поиски, пойдут не сильно быстрее. Но остановятся навряд. Вон, почти до соседнего государства добрались, куда уж тут сдаваться!

Потому Серый не сбавлял шаг. В отличие от меня, вроде как выросшей у леса, он двигался совсем бесшумно. Сразу видать привычного зверя, будь он хоть в каком обличье: ни единого следа не оставил, ни паутинки не сорвал. А ведь ещё и пожитки волочит, не отнять. Хотя сам идёт-шатается.

– При смерти небось тоже помощь не примешь? – буркнула я.

– Угу, – коротко отозвался муж. Совсем притомился, иначе отбрехался бы ядрёнее.

Первые солнечные лучи робко выглядывали из-за деревьев, вылавливая и съедая редкие клочья тумана. Мы шли всю ночь. Ноги, отвыкшие от дальних переходов, ныли, в животе требовательно урчало.

– Может, привал?

Серый раздражённо обернулся, и я пожалела, что открыла рот. Но то ли видок у меня был совсем безрадостный, то ли оборотни тоже устают. Он деловито спросил:

– До реки дотянешь?

Я кивнула, не соображая, где мы находимся, и лишь втайне надеясь, что до воды и правда недалеко.

Речка Рогачка текла недалече от Ельников. Одним своим краем она упиралась в полноводную Лесну, перечёркивающую соседствующие государства, и вела через всю Пригорию, огибая Городище. Кривые, «рогатые» берега путники не жаловали: те больше задерживали, чем задавали направление. Так что тракт лежал через лес. Зато, держась шума воды, можно до поры двигаться, не боясь заблудиться, и забрать в сторону торгового большака9, только когда он оживёт. Серый вёл нас умно. Но мне было не до здравниц в его честь. Ещё через версту захотелось лечь под ближайшим кустом и помереть, и я сказала как есть:

– Я сейчас под ближайшим кустом помру!

– У меня в сумке свежий хлеб и мясо, а без них ты помирать не захочешь. Надо до Рогачки дойти. Схоронимся между холмами, и отдохнёшь.

– Можно подумать, ты сам ещё с ног не валишься. Полдня же вчера бегал!

– Не зря ж бегал. Ушли зато вовремя.

– Вот именно. Ушли. Уже всё, можно и на боковую.

Оборотень покладисто кивнул.

– Ладно, убедила. Тем более, что мы уже на месте. Поешь только и спи.

Серый бережно раздвинул ладонями частый ивняк, и мы оказались аккурат на вершине небольшого склона, у подножия которого текла мелкая и грязная Рогачка. Назвать этот ручеёк в два прыжка рекой не повернулся бы язык. Но для привала годилось. Я резво спустилась с холма в объятия маленьким белёсым облачкам тумана. Не успела затормозить и залезла по колено в воду: ледяная!

– Здесь передохнём, – скомандовал муж, заглядывая под пышную крону плакучей ивы. – Только без костра. Мало ли.

Хлеб в торбе помялся и попахивал кислым: завернули горячим. Однако ж аппетита его вид не поубавил, напротив. Когда следом Серый достал остатки окорока и взялся строгать мясо, я едва в голос не застонала. Муж делал всё чинно и подчёркнуто неспешно, словно я одна изнывала от голода. Ещё и нож придирчиво попробовал пальцем – острый ли? Наконец, я блаженно вгрызлась в свой кусок. Живот заурчал особенно громко. Теперь ему долго придётся обходиться пустой кашей да грибами.

– В Городище? – спросил-решил Серый. – Если нас нашли в глухом лесу, надо прятаться в большом городе.

– В Городище, – согласилась я, укладываясь вздремнуть. – Ты никому из… наших не говорил, что ты оттуда?

Серый покачал головой:

– Знает только Глаша. Но из неё слова не вытянешь. Я думал, они про нас забыли.

– Может и забыли. Почти три года вон не трогали.

– Два. Через год нам из Ельников пришлось уйти. Вот упрямые ж! Столько лет покоя не дают!

Я хихикнула:

– Сильно мы им понравились.

– Ага. Ты понравилась. А меня – на воротник.

– Не-е-е, – зевок едва не вывихнул челюсть, – какой воротник? Облезлый ты больно. Разве шкуру снять да на лавку у печи кинуть.

На самом деле шерсть у волка была заглядение. Не у всякой девки волос такой пушистый да мягкий. Но Серый подыграл:

– И то верно.