Волчья тропа

Он опустил ладонь мне на голову, зарылся пальцами в растрёпанные волосы, запутался в нечёсаных прядях. Да, отрастила я косу за эти годы… А ума, как водится, не нажила. Блаженно выдохнула, искренне веря, что вот сейчас открою глаза, уложу спать мужа, а сама стану сторожить.

***

Когда я открыла глаза, солнце было уже высоко и плескалось в реке подле нагого молодца. Серый брызгался и отфыркивался, умываясь и бодря тело. Кожа его посинела: даже в полдень Рогачка оставалась холодной.

Сколько лет минуло с нашей первой встречи под яблоней, а Серый почти не изменился, разве что вверх вытянулся и волосы бросил стричь, оброс по самые плечи. От ножниц нынче бегает, как от огня, дескать, мало ли что я ему отрежу. Всё такой же тощий, плотно обтянутый жилами, просвечивающими сквозь тонкую, по-девичьи нежную кожу.

Левый бок уродовал шрам с толстой кровавой коркой, вчера только бывший живой раной. Наскоро наложенную повязку оборотень снял, бережливо ополоснул и припрятал в суму. Хозяйственный, чтоб ему. Благо на нём всё заживает как на собаке.

– Утро доброе, свет очей моих!

– И тебе, незнакомый голый мужик.

Серый засмеялся и резво вылез из воды. Днём небось станет куда как жарче, особенно пешим путникам, и об утренней прохладе он вспомнит с тоской.

– Не брызгайся! Холодно.

– А ты лучше бы и сама окунулась. Р-р-р-р! Здорово!

– Околею. У меня-то тёплой шерсти нет.

Серый улыбнулся, но глубокие тени под глазами выдали усталость.

– Ты хоть поспал?

– Немного. Мне хватит. Хорошо бы до вечера Ельники позади оставить. Там две хоженых дороги на тракт, не хочется, чтобы нас запомнили.

– А сил хватит? Тебе бы не спешить. Те… Ну, которых ты потрепал, тоже вряд ли торопятся.

– Потому и надо дальше уйти, пока время есть. Могла уж и привыкнуть: я крепче, чем кажусь.

Ноги после ночного перехода нещадно гудели и, перетруженные, обещали к вечеру отвалиться напрочь. Я решительно откинула отсыревшее одеяло и приготовилась остервенело плескать в лицо холодной водой.

Денёк выдался погожим. Если не думать о погоне, так и вовсе замечательным. Карабкаться по холмам вдоль речки дело непростое, зато вряд ли преследователи догадаются, что между бегством в тёплую Морусию и неспешной прогулкой по хожему тракту мы выбрали третий путь – кривые берега Рогачки. Дурные!

– Давай-давай! – подбадривал меня муж. – На том свете отдохнёшь!

– Вот попаду туда к вечеру, будешь знать! – пригрозила я, взбираясь на очередную кручу. – Как думаешь, по пути будут ещё деревеньки?

– Наверняка. Возле Малого Торжка и Городища их много. Жаль, мелкие. Народ последнее время в города подаётся на заработки. По домам старики да дети остаются. А у них память цепкая. Запомнят и как пить дать сдадут при случае. И ладно бы за вознаграждение, как преступников. Нет, за идею ратуют! Такие одними сплетнями и живут.

Я мечтательно вздохнула.

– Вот бы заночевать в избе… Мяса в дорогу прикупить – у меня денежка кой-какая есть.

Под ногу подвернулся скользкий камешек, я оступилась, а Серый подставил руку и сжалился:

– Ну не вечно же нам по лесам ходить. Давай так: если придётся какая по пути, я обернусь и в лесу заночую, а ты выдашь себя за какую-нибудь блаженную.

– А чего это за блаженную? – возмутилась я. – Буду купеческой дочкой, бежавшей от нежеланного замужества. Или мужа бросившей, потому что он меня обижает!

– Да хоть земным воплощением Рожаницы10. Блаженных хуже запоминают и лучше привечают.

Я умолкла, признавая правоту Серого.

***

Деревня стояла на другом берегу реки. Мы бы её миновали, не возжелай я вытряхнуть сучья из волос на вершине одного из холмов. В поздних летних сумерках было не разглядеть светящихся окошек, зато струйка дыма явственно тянулась в небо серой пуповиной.

Я ткнула в неё пальцем.

– Туда. Сегодня хочу спать на мягком.

Серый пожал плечами.

– Хорошо. Но ври, что идёшь в Морусию.

– Да уж додумкала!

Он помог мне перебраться на другой берег. Странно, что не нашлось мостков и ни одной приметной тропки от селения к реке. Точно ли кто-то ещё живёт в глухомани? Вокруг лес сплошной, до ближайшего тракта идти и идти. Впрочем, тропку по темноте мы могли и не разобрать, а мостки наверняка есть дальше по течению.

С нескрываемым удовольствием любый накрутил на меня все тряпки, что нашлись с собой, а после, зачерпнув пригоршню грязи, разрисовал лицо такими жуткими струпьями, что впору сразу на погост. Осмотрел и, наконец, отпустил к домам. Сам же освободился от одежды и перекинулся в волка.

Тропинки от деревни и правда не было, всё заросло некошеной по меньшей мере с весны травой. Да какая там деревня? Три двора, причём два вроде заброшены. Поодаль чернели развалины других построек: не то селение когда-то было крупнее да обмельчало, не то сарай затеяли строить – не поймёшь. По-настоящему жилым выглядел только один дом: большой, добротнее соседских, из крепких, надолго сложенных брёвен. В окне едва заметно плясал огонёк лучины, а то и печных углей – очень уж тусклый, из трубы шёл дымок.

Я принюхалась: вкусно пахло жареным мясом. Жаль, ветер гнал запах от реки, иначе Серый точно бы не утерпел и пошёл со мной. Я мысленно прикинула содержимое пригревшегося за пазухой кошеля. С десяток медных монет и три серебрушки. Столько же или чуть больше осталось в дорожной суме. С лихвой хватит на ночлег и ужин, если местные жители не побрезгуют содрать денег с бедной странницы, да ещё и закупиться завтра чем повкуснее червивой крупы останется.

Я робко стукнула в дверь. В избе что-то упало, покатилось по полу. Послышались торопливые шаги: сначала по кухне – шмыг-шурх, будто кота спугнули, потом в сенях. Хозяева никак не ожидали гостей.

– Кто тут?

– Сами мы не местные, – затараторила я, – странствующая нищенка, без дома, без семьи, впустите на ночлег, подсобите, чем можете!

За дверью зашебуршало, запыхтело. Открыла старушка, настолько худая и болезненная, что сама сошла бы за побирушку. Поверх древнего, местами в пятнах, платья она накинула цветастый платок. Из-под него паучьими лапками торчали грязные редкие волосы.

– Доброго вечера, хозяюшка! Путь в Морусию держу, да с дороги сбилась. Не подскажете, куда мне?

– Конечно, доченька! – обрадовалась бабка, воровато озираясь. Видать, крепко напугалась и никак не поверит, что за углом не прячется отряд оружных мужиков. – Ты проходи, проходи. Притомилась никак? Пойдём, я тебя накормлю-напою. Хоть отдохнёшь чуть.

Обрадованная, я переступила порог. В сенях было темно, хоть глаз выколи, под ногами шелестел сор. Несколько раз приложилась лбом обо что-то крупное, тяжёлое, вроде засоленного сала. Облизнулась. Всё-таки хозяева не бедствуют – удачно зашла. В комнате чуть посветлело, но толком мало что удавалось разобрать: в устье растопленной печи весело шкварчала сковорода, огромный стол тёмного дерева с трудом помещался в комнате, лавки с накиданными тряпками да пара дверей в соседние комнаты.

– Гля, дед, кого к нам принесло! – обратилась старушка к лавке.

Ворох тряпок внезапно зашевелился и выпустил росток ладони. Та отбросила с лица накидку и явила миру улыбающегося щербатым ртом дедка. Показалось, бедняга зарос паутиной, но колышущиеся от печного тепла белёсые нити были волосами и здоровенной (ох и гордился небось по молодости!) бородой, уходящей в пододеялье. Старичок словно прямиком из избы рос: не поймёшь, где заканчивается лавка и начинаются оплетённые портянками ноги. Только по-детски розовый провал рта, алевший в круге седой растительности, подтверждал, что лицо у дедка самое что ни на есть человеческое.

– Ай, – восхитилось продолжение лавки, – а мы уж решили, что не видать нам больше живой души!

Дед рассмеялся, шамкая своим детским ртом, а я поёжилась и невольно пожалела, что оказалась той самой душой.

– Что стоишь истуканом? – прикрикнул хозяин на жену. – Уважь гостью, на стол накрой. А ты, деточка, садись, садись. В ногах правды нет, это я тебе как на духу скажу!

Седой то ли захохотал, то ли надрывно закашлялся, стукнув кулаком по ногам. Те не шелохнулись. «Неходячий!» – поняла я. Бедная старушка… Как же она с ним одна-то?

– Помочь? – дёрнулась я.

– И думать не моги! Сядь!

Дедок кивнул на лавку рядом. Приближаться к нему не хотелось, и я, расценив жест как приглашение, а не требование, примостилась у противоположной стены – через стол.

– Ну, говори, гостьюшка, как звать тебя, откуда и куда путь держишь.

Старик смотрел цепко. Этот запомнит незваного гостя и вмиг растреплет, спроси кто про странных прохожих. Значит, врать надо хорошо.

– Я, дедушка, родом из Бабенок, – вспомнила я самую далёкую из известных деревушек, аж по другую сторону столицы. – Родители померли, брат из дому выгнал, сказал, блаженная.

Я тяжело вздохнула, чать нелёгкое детство пережила. Хорошо, чем больше подробностей, тем скорее старики запутаются в рассказе.

– Странствую по городам и весям. Где копеечку ухвачу, где хлеба кусок. В Малом Торжке от купцов морусских слыхала, что в их государстве сирых да убогих жалеют, без еды и крова не оставляют. Туда и держу путь, да вот беда – заплутала! Набрела на вас случайно, думаю, найдутся добрые люди, пустят на постой. Да тут, я смотрю, один дом только и остался. Как ваш край зовётся-то? И за чью доброту богов благодарить?

– Доеды мы, милочка! – крикнула из сеней хозяйка, – ДО-Е-ДЫ! Уже и не деревня никакая. Никого не осталось…

В кухоньку она внесла плошку капусты да крынку с питьём – самое то после долгого пути. Подолом вытерла липкие пальцы, и сама присела за стол. Капустка манила кисловатым ароматом, и я не удержалась – хватанула свисающую с края морковку, захрустела. Бабка проводила её голодным взглядом и поближе пододвинула крынку.

– Запей, дочка, запей.

Горло и в самом деле пересохло, а взвар добро пахнул шиповником и травами. Я не побрезговала и отхлебнула.

– Мы-то уж решили, что и человека живого не увидим до самой смерти: соседние деревни далеко, за рекой, а мы стары для таких переходов. Вот и сидели туточки, век доживали.

– Да как звать вас, хозяева дорогие? Может, родню вашу где встречу, попрошу из деревни этой умирающей забрать.

Диво! Вроде не с холода в тепло пришла, не хмельной квас пила, а разморило. В голове помутилось, язык заплетался. Переглянувшиеся старики раздвоились в глазах.

– А никак нас не звать, милая. Наш с дедом сын немного тебя не дождался. Вот только-только ушёл… Его не стало, так и звать нас некому.

Старики опечалились, вздохнули. Шутка ли – единственного сына похоронить. Что с ним могло сделаться? Не выдержал, умер от тоски, глядя, как усыхает некогда богатая деревня? Страшное дело – забыть собственное имя, потому что некому больше его произносить. И не ждёт ли нас всех такая участь? Быть может, эти старики приняли то, что мы узнаём после смерти, уже сейчас? Или они добровольно превращались в живых мертвецов, не желая покидать задыхающийся, пустеющий дом? Деревню, которая давно стала бьющимся в агонии зверем. Он извивается и тонет в собственных нечистотах, не в силах ни остановить подступающую смерть, ни ускорить её; знает, но не желает признавать, что конец не просто близок, он уже настал.

– Ты, старуха, не болтай лишку! Не пугай гостью, – одёрнул её хозяин. – Лучше давай мясо. Пора.

Седовласый облизнулся, предвкушая вкусный ужин, а его жена, всплеснув руками – как это замешкалась?! – подскочила к печке. Выудила сковороду на длинной ручке, ловко водрузила её на стол, опять отбежала, наверное за хлебом.

Живот в предвкушении заурчал, я заглянула в посудину…

В сковороде лежала аппетитно прожаренная, с золотистой корочкой, ароматная человеческая рука.

Стол резко приблизился, затылок запоздало хрустнул. Я упала лицом в миску с капустой и провалилась в спасительную темноту, едва почувствовав подступающую боль и рвоту.

Глава 5

И врагу не пожелаешь

Шесть лет назад

К концу осени мы с Серым всё-таки добрались до злополучных ёлок. Конечно, мимо саженки я теперь каждый раз пробегала с содроганием. Слишком хорошо помнила нечеловеческий свист и крепкую хватку на ноге. И даже светлым летним днём, когда камыши шуршали песню на ухо тёплому ветру, когда солнечные лучи, отражаясь от поверхности ровной чистой воды, играли с редким прохожим, невольно притягивая взгляд к глубине, – я не обманывалась. Знала, что в воде жило нечто. И пусть меня назовут глупой девчонкой, поверившей бабкиным россказням, больше не подойду к этой воде ближе чем на косую сажень11.

Саженка подёрнулась робким ледком. Ещё пара седмиц, и промёрзнет хорошенько. А лучше бы и вовсе насквозь. Выморозила, удушила бы зима притаившуюся незримую силу, я бы ей только спасибо сказала. Хорошо слушать сказки о колдовских тварях, прячась за крепкими стенами. И совсем не то, когда ледяная рука хватает тебя за пятку, а чувствуешь, будто в самое сердце холодными пальцами лезет…

Мимо саженки я промчалась лётом, стараясь лишний раз не смотреть на тёмную воду – мало ли. Зато в лесу сразу задышала глубже, выпрямилась, успокоилась. А ведь про лес бабка тоже много чего сказывала. Но покамест я лично не столкнулась с озлившимся за неуважение лешим, а то и самим Волосом12 под медвежьей личиной, знай бегала по чаще. Одна ли, с сестрой или с Серым – всё нестрашно. Вот и сегодня пробиралась через приодевшиеся за ночь в белую шубу ветви. Только вчера они были мокрыми, озябшими. Голые деревья тянулись к небу, моля согреть. И небо не оставило возлюбленную землю, укутало теплом, послало снега. Тонкие хрупкие иголки щерились теперь из каждой складки в древесной коре: не попустим, убережём до весны. С неба всё ещё сыпалась крошка, укутывая застывшую землю.

А какой-то озорник запустил в меня снежком, спугнув чуткое волшебство.

Я обернулась. Серый стоял на опушке, прячась за молоденькой ёлочкой с раскидистыми лапами.

– Растяпа! А если б я волком был? Сожрал бы тебя!

– Волки такими подлыми не бывают! Нечего со спины нападать! Будь мужчиной – подойди и кинь мне этот снежок в лицо!

Друг не заставил просить дважды: подошёл, кинул и, конечно, не промахнулся. Я, отплёвываясь, погналась за ним, но поскользнулась на припорошенных тонким снежком листьях. Серый, не будь дурак, вернулся и повторил диверсию, но я схватила его за ногу, дёрнула и покатились уже вместе – знай наших!

– Ну ты, мать, и дурна!

Я огрызнулась:

– Сам дурак!

– Да я что? Я полюбовно! К тому же ты победила.

Я взгромоздилась верхом на Серого, предварительно попинав его ногами, и повторила:

– Победила!

– Ну, это я поддавался.

–Врёшь!

– Ну вру. Не ущемляй моё мужское достоинство.

– Ладно, не буду. Поесть принёс?

– А то!

Серый утвердительно похлопал себя по карманам. Н-да, знай я, что в них наш завтрак, пожалела бы дурака. Или отобрала бы еду сначала.

Мы с ним частенько пировали чем придётся, спрятавшись под еловыми кронами. Сидели там: не то дикие звери, не то затаившиеся охотники. Но неизменно счастливые. До чего вкусна вчерашняя печёная репа или горсть сухарей, если разделить их с другом, да ещё в уютном тайничке. А уж что говорить о медовых пряниках!

К Осенним Дедам13 каждая хозяйка старалась переплюнуть товарок, положить в пироги побольше начинки, не жалеть в пряники мёда. Всякому усопшему приятно, когда его поминают. А уж в седмицу перед Мариной ночью14 никак нельзя оплошать: ну как предок осерчает на жадных хозяев и сам явится поучить уму-разуму в ночь когда Белобог передаст Чернобогу кологод15. И тогда уже не в тёплый Ирий16 обиженный родственник проводит неблагодарных потомков, а в самую Навь17 утащит, врата в неё как раз будут распахнуты настежь до утра. Но, что греха таить, многие старались сготовить лучшей снеди не столько для усопших, сколько для живых: вот окажусь в этом году хозяйкой лучше соседки, может, и правда её какой нечистый утащит, чтоб ей.

Древние обряды у нас хоть и помнили, а такие удобные ещё и ревниво соблюдали, но об истинном их значении мало кто заботился. А что? Урожай убран. Товары на ярмарке проданы. Знай пеки пироги! Куда важнее для хозяюшек было наше маленькое выселокское поверье: та, чьи пироги детвора будет чаще таскать, избавит дом от бед и хворей до будущей весны. Выпечку с пылу с жару выставляли на подоконники, а то и вовсе выносили на крыльцо – вроде как остужать. А детворе радость – угощение! Потому добрая часть орехов, заготовленных с осени, уходила в конце листопада, а дети весь грудень видеть сладкого не могли, наевшись в прошедшие праздники.

– Заметила? В этом году аккурат на Осеннее Макошье18 воду замкнуло. – Серый кивнул в сторону злополучной саженки.

Ещё как заметила! С лета ждала хоть тонкого ледка, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда начинается дождь.

Мальчишка аккуратно приподнял еловые лапы, пропуская меня в убежище. Искать кто будет – не найдёт, а он каждый раз выходил, будто чуял, в какой стороне наша ёлка. Запахло старой хвоей. Я прижалась к шершавому стволу, ветки сомкнулись и отгородили нас от стужи. Серый устроился рядом, касаясь моей ноги, достал абы как запиханные за пазуху пряники. Выпечка у тётки Глаши получалась кривая, некрасивая, часто горелая. Но сахару она не жалела, и чаша на её крыльце пустела быстро. И так только на Осенних Дедов от неё сладкого можно дождаться. Гостей в избу не зовёт, а угощение знай выносит – всякому дом от бед очистить охота.

Я достала бережно завёрнутый в тряпицу большущий кусок пирога с грибами и жареным луком. Помялся в драке, ну да ничего. Если друг откажется, сама съем. Уж кому как не мне знать, что пирог этот самый вкусный на свете. Мама пекла. А её бабушка учила. Быть может, и я когда так смогу. Нескоро, правда.

– Красивый, – соврал Серый. – Сама пекла?

– Не, мама, – прочавкала я. – Будеф?

Серый откусил прямо из моих рук и блаженно прикрыл веки.

– Сестра тебе хвасталась? Они с подружками посиделки задумали. На Макошье всех дома держали – угощение готовили, так они теперь хотят. Пойдёшь?

Я помотала головой. Придумали тоже! Перед Мариной ночью хорошо бы две-три предыдущих из дому носа не казать, не гневить Чернобога. Но что им? Не Любава и не её подружки едва болотниковой добычей не стали, не они с замиранием сердца бабкины сказки слушали. Ступню словно вдругорядь сжала ледяная хватка. Нечего мне на вечорках делать. И от нечисти всякой лучше подальше буду держаться. От греха.

– Пусть им. А я не пойду. Чего мне там делать?

– Как чего? Как водится: прясть будешь. А я мешать и кудель путать!

– Я тебе попутаю! Мама уши за такое надерёт и правильно сделает.

– Это ж я для красного словца! Ну тебе что, объяснять надо, чего на посиделках делают? Посидишь, повздыхаешь, томно в глаза мне посмотришь.

– А чего это сразу тебе? Если Любава с Заряной чего мудрят, так они небось и из соседних деревень ребят созовут. Я и без тебя найду, кому томно повздыхать.

– Я тебе повздыхаю! – в тон мне ответил Серый, показывая кулак. – Мала ты ещё абы по кому вздыхать!

Я рассмеялась: нашёлся ревнивец.

– А как по тебе, так можно?

– По мне можно. Мы уже больше года как…

– Брат с сестрой?

– Тьфу на тебя! Друзья. И я подругу оберегать от всяких хахалей должен. Нечего им подле тебя шастать.

– Так это ты меня на посиделки тащишь.

Серый замялся.

– Я ж тебя ни на шаг не отпущу. Вдвоём придём, вдвоём уйдём. Чтоб все видели.

– Слушай, сторож, ты мне со своей заботой загодя всех женихов распугаешь. Ко мне потом и не подойдёт никто.

– Ну так! – Серый приосанился. – Для того ж и стараемся! А то через год-другой ещё и посвататься кто додумается, чего доброго. Вдруг бедный молодец с тобой не знаком? Да и зачем тебе кто, когда я есть?

Я пихнула его в плечо. Мальчишки, что с них взять?

– Нет, правда. Вот он я – надежда и опора. А остальных гони в шею!

– Выискался, надежда, – передразнила я. – Распугаешь мне женихов – мама потом со свету сживёт. Обоих.

– Какие-такие женихи?! Лучше меня во всём белом свете не сыщешь!

Серый согнул тощую руку, хвастаясь крохотными пока бугорками мышц.

– Во! – С гордостью ткнул пальцем в плечо. – Всех ухажёров заранее распугаю, а потом сам на тебе женюсь! Дай поцелую.

Я, хохоча, уворачивалась, а Серый знай целовал меня в нос, щёки, руки – куда попадал. Завалил навзничь и ну щекотать! Да, такой и правда поклонников распугает. Не то чтобы они мне больно нужны, но Любава говорила, скоро начну задумываться. Наверное, и правда начну. Мы, бабы, все одинаковы, чего уж там. Но пока и друга достанет.

– Ну что, пойдём деревенских вертихвосток мочёными яблоками закидывать? – Серый замер, нависнув надо мной. И сразу пригрозил: – А то в нос лизну!

Я заверещала, потянулась закрыться:

– Не надо в нос! Пойду, не убудет от меня!

– То-то же!

Довольный, он наконец отпустил меня и взялся за пряники.

***

Сказал бы кто другой, не поверила б, но говорила я с Любавой. Эти глупые курицы задумали посиделки аккурат на Марину ночь. Мол, праздник – он праздник и есть, и бояться его нечего. Намажем лица сажей, одёжу наизнанку вывернем – вот тебе и оберег от нечисти19. Ой, зря они эдакую глупость удумали! Я было побежала жаловаться маме: мудрая Настасья Гавриловна должна остановить безобразие. Но поддержки не дождалась. Она лишь посетовала, что сама старовата для вечерин, а услышав, что я тоже подумывала пойти, чуть не выгнала нас из дому раньше условленного срока.

Любава, обрадованная, что невдалая20 младшая сестра наконец поняла женское счастье и соизволила пойти его искать среди знакомых и не очень парней, разодела меня как скомороха.

Вместо любимых удобных штанов вручила свой старый сарафан. «От сердца отрываю!» – ага, конечно. Небось уже приметила на ярмарке новый, а этот яркий да крепко сшитый – носи не хочу. Вот и догадалась его младшенькой подарить, а себе истребовать ещё один взамен.

Из-под зелёного подола залихватски выглядывали стоптанные сапоги. После широких грубых льняных рубах тонкая ткань, обрисовавшая места, которые я привыкла прятать, показалась невесомой. А Любава ещё и растрепала мне волосы, обыкновенно туго заплетённые в короткую, не чета сестриной, косичку. Волосы с непривычки лезли в глаза и рот, норовили зацепиться за каждый гвоздь. Ну что за чучело?!

– Красавица! – восторженно ахнула сестра. – Хоть сейчас замуж!

– Или в домовину, – хмуро поддакнула я, пытаясь усмирить пушащиеся непослушные прядки, за что тут же получила по пальцам.

– Не дёргай. Так хорошо. Ох и повезёт сегодня кому-то тебя за руку держать!

Я со злорадством вспомнила обещание Серого гонять пришлых молодцев. Это он хорошо придумал. И мочёных яблок надо побольше взять.

Посиделки задумали в избе деда Нафани – большого любителя браги, которую ставил тятя. Потому старик и не был против толпы молодёжи под своей крышей: сам загодя перебрался под нашу и предавался бурным возлияниям на пару с хозяином.

– Ну ничего себе! – ахнули от двери.

Серый, оказывается, уже с десяток частей мялся у порога, успев четыре раза отказаться от предложенной кружки.

– Ты это! – Тятя перегородил ему дорогу. – Какие, ик, у тебя планы на мою дочь?

– На которую? – хихикнул Серый.

– На эт-ту… – Тятя ткнул пальцем в нас с Любавой. Палец предательски подрагивал, перескакивая с одной сестры на другую. – А хоть на какую!

– Влюбиться, жениться, завести десяток детей, помереть в окружении неблагодарных внуков в один день! – перечислил Серый.

Я исподтишка показала ему кулак.

– Мне эт-т-тот малец по нраву! – расплылся папа в улыбке.

Матушка же строго наказала:

– Чтоб не озорничали! Идите уже, а то мне медовухи вообще не останется, а при вас пить несолидно.

Серый пропустил нас с Любавой вперёд. Я не удержалась – пнула его, как только вышли на крыльцо, за что незамедлительно получила шлепок пониже спины.

– Ну пошли, что ли, ваши посиделки сидеть. – Мальчишка весело сбежал по ступеням.

Я спустилась осторожно, стараясь не наступить на треклятый подол, и прошипела:

– Яблоки взял?

– Какие яблоки?

– Моченые. Забыл, зачем идём?

– А, успеется, – отмахнулся приятель. – Зато хороша ты как! Весь вечер придётся с тебя глаз не сводить.

Серый сиял как новенькая серебряная монета. Никак каверзу какую задумал, а со мной не делится.

***

Деда Нафаню выпроводить из дома легче лёгкого: хлебом не корми, дай сбежать от сварливой жены. А вот его благоверная Бояна, боевая бабка, под стать имени, не так проста. Вредная старуха наотрез отказалась ехать к родственникам или идти в гости, несмотря на солидное вознаграждение, что пообещали ей девки. Возопив, что она свою избу не продаст, предложи цену хоть сам Чернобог (а она и с ним вздумала бы торговаться), захлопнула дверь прямо перед носом просительниц. Впрочем, уже на следующее утро передумала. И согласилась пустить молодёжь вечерять к себе, но при одном условии: дабы беспутники ничего не натворили, она останется следить за посиделками. Я так думаю, что старуха попросту смекнула: оставшись, услышит много интересного. Будет потом, о чём с кумушками у колодца судачить.